– Он не сможет сопротивляться вечно. Он устанет, а мы будем здесь, чтобы его поддержать. Он вернется к нам. Нужно просто быть терпеливыми и продолжать верить.

Сами основы ее уверенности были подточены. И на то были причины. Смерть ее отца, неудачная беременность, самоубийство лучшей подруги, долг Бранту и заигрывания с алкоголем.

- Зварите их в мазле зе звязь з убийцами! Джто же казаетзя ваз…

– Верить, – бормочет она.

Кого бы это не расстроило?

Давид поворачивается к ней лицом. Он вздыхает и берет ее за руку.

Ее расстроило.

- Ваше Высокомерие,- заговорил Страпхэнгер,- Естественно, я не против умереть, если это доставит удовольствие Вашему Высокомерию, но тогда мы не сможем подарить вам подарки и прочие вещи, разве не так?

– У всех нас есть минуты сомнений, Сара. Все это непросто нам далось, но ты была такой смелой. Ты всегда была смелой.

Если честно, из всех потерь самой болезненной была потеря себя. Во время последней встречи Брант в своей грубой ирландской манере изображал Вэна Моррисона.[5] Этот чувак из Белфаста знал, что такое гетто. Надо же.

– Я совсем не хотела, чтобы мне когда-нибудь пришлось быть смелой.

Брант сказал:

– Знаю, что не хотела.

- Броклятье! - Ай-Поппи-Гуги швырнул свой меч на землю, чуть не попав в ногу Мэгнану,- Я забыл о бодарках! - казалось, он размышляет.- Позлушайте, джто, езли я узтрою вам возмод-жнозть выбизать незколько джеков в камере, беред казнью?

— Вэн тот, кто тебе нужен.

Он гладит ее руку под покрывалом.

— Возможно, — сказала она.

– Иногда я так злюсь внутри, а потом чувствую ужасную вину. И я просто не знаю, как… как…

- О, боюсь, это совсем никуда не годится, Ваше Высокомерие. Мне нужна печать Посольства, машина, удостоверяющая чеки, и книги кодов, и…

Но Брант знал, что задел больной нерв. Улыбнулся по-волчьи — со злорадством оскалил зубы. Вот она и купила «Astral Weeks».[6] Чтобы почернеть, она также приобрела:

Слезы стекают по ее щекам.


«Strictly 4 My N.I.G.G.A.Z.»
«Me Against the World»


– Все будет в порядке, Сара. Я тебе обещаю.

- Ну… возмоджно, я мог бы зделать изклюджение, я отзроджу нагазание до тех пор, пока не брибудет налиджнозть.

– Как это могло произойти? Аушвиц – как такое стало возможным?

— мультиплатиновые альбомы рэпера Тупака Амару Шакура. Затем в телерепортаже о Сьерра-Леоне она увидела подростков-боевиков в футболках с надписью «2Рас». Она полезла в Интернет и выяснила, что Шакур был также популярным киноактером и что его застрелили после боя Майка Тайсона в Лас-Вегасе. На рынке в Брикстоне она купила фотографию Тупака в рамке и поставила дома на полку. Но ничего путного из этого не вышло.

Давид продолжает гладить ее руку.

- Простите, Ваше Высокомерие, я не стал бы вас просить отклоняться от традиции просто для того, чтобы оказать мне услугу. Нет, мы все отлучены, так что, я полагаю, мы можем устроиться поудобнее и начать умирать с голоду…

– Иногда люди поступают ужасно.

Недавно она сдавала экзамены на сержанта. Брант сказал:

- Зтойте! Не торобите меня! Кто отлуджает, вы или я?

– Но разве Бог создал людей не по своему образу? Давид, это…

— У тебя верняк. Эти мудаки не завалят черную телку.

- О, вы, конечно.

– Тсс, тише. Все будет хорошо.

Телку!

- Именно! И я говорю, джто вы не отлуджены! - Епископ огляделся со свирепым видом.- Теберь назджет бодарка. Вы моджете дозтавить два миллиона немедленно, я злуджайно захватил з зобой бронированный автомобиль…

Но она не может спать, не может есть и не может найти себе места. Ее нервы оголены, и кажется, что они могут лопнуть в любую минуту.

Кстати, это ерунда в сравнении с тем, как он обзывал ее раньше.

- ДВА миллиона? Но вы же говорили -один миллион!

Тело ломит – от кончиков пальцев ног до самой головы. Кажется, что последние два месяца состарили ее на много лет. Она так больше не может, не видит смысла в том, что их сын вернулся, если все, что она видит – это его боль. Сара отворачивается от Давида, стараясь успокоиться, но растущая внутри паника грозит полностью завладеть ею. Она откидывает покрывало и вылезает из кровати.

Она провалилась.

- Зегодня день удвоенного бодарка.

Сара идет на кухню, открывает окно и вдыхает прохладный ночной воздух. Ей хотелось бы помолиться, попросить о помощи, но она больше не чувствует себя достойной этой помощи. Когда она пытается подобрать слова, то находит внутри себя только пустоту. Сара смотрит в темноту.

Кандидатка из Азии прошла, так что «Гардиан» не станет поднимать шум. А Фоллз позвонила Портеру Нэшу. Он был гомиком и не скрывал этого, а также он был ее новым лучшим другом. Портер сказал:

- Но вы говорили, среда - день удвоенного подарка. А сегодня еще только вторник.

– Господи, – шепчет она. – Если тебе есть что сказать мне, скажи.

— Алло.

- Зегодня зреда, зоглазно епизкопальному декрету,- заявил Епископ, подняв меч.

Господь ей не отвечает. И она понимает, почему. Дважды она просила Бога спасти ее сына, и дважды он отвечал на ее молитвы. Нельзя нарушать слово, данное Богу.

— Портер, это Фоллз.

- Но вы же не можете… я хочу сказать, как вы можете?

Она кладет руки на подоконник и высовывается из окна, ее голову наполняют мрачные мысли. Что, если бы они погибли в Аушвице? Сэм бы продолжил жить, не зная свою настоящую историю. Он бы вырос счастливым и свободным от всех этих забот. Без религии. Без истории. Без всего этого.

— Привет, душечка.

- Реформа календаря,- сказал Ай-Поппи-Гуги.- Давно пора.

Она тоже хочет быть свободной. Жить без вины, боли и тревоги. Сара вглядывается в темноту и вдруг понимает, что есть только один способ обрести свободу и мир.

— Я провалилась на экзамене.

- Что же, я думаю, это можно устроить.

Впервые за много месяцев она спокойно спит и просыпается готовой к новому дню.

— Поганцы.

- Отлиджно! Сим я объявляю вам Епискобзкое прощение. Но оно не вклюджает этих озтальных неджелательных элементов! - Епископ взмахнул рукой,- Тащите их отзюда, барии!

Когда они с Давидом накрывают стол к завтраку, Сара начинает разговор.

— Ты можешь мне помочь?

- Э-э… я, конечно, благодарен вам за помилование,- заметил Страпхэнгер, быстро обретая уверенность,- но я, разумеется, не смогу должным образом проделать всю бумажную работу без своих сотрудников.

– Я тут думала. У меня есть идея. Это может помочь.

— В каком смысле, лапочка?

Ай-Поппи-Гуги свирепо уставился на него своими большими влажными красными глазами.

– Да?

— Куда-нибудь меня сводить.

- Ладно! Берите их! Они все помилованы, кроме этого! - он уставил на Ретифа палец, подобно стволу пистолета.- Назчет него у меня озобые бланы! - Стражники перенесли свое внимание на Ретифа, окружив его и нацелив на него оружие.

– Я могла бы навестить Бошама в тюрьме. Могла бы узнать у него что-то о Самюэле, узнать больше о том, как его воспитывали и каким он был в детстве. Этом может помочь нам лучше его понять.

— Заметано.

- Может быть, Его Высокомерие на этот раз будет чуть более снисходительным,- предложил Мэгнан, промокая пятно ливерного паштета с обнаженной руки,- если мистер Ретиф извинится и пообещает, что больше не будет так делать.

Давид молчит, пока наполняет кофемолку зернами.

— Спасибо, Портер. Я хочу, чтобы ноги отказали.

– Дай мне подумать об этом.

- Не будет больше джто? - требовательно спросил Епископ.

— Текилу любишь?

На это она и рассчитывала. Ей нужно быть терпеливой.

- Давать вам подножку,- пояснил Мэгнан.- Как он только что это сделал, понимаете?

— Обожаю текилу.

Давид смотрит на нее.

- Он бодзтавил мне бодножку? - задохнулся Ай-Попп-Гуги.- Намеренно?

Она никогда ее не пробовала.

– Уже семь тридцать, пора будить Самюэля.

- Нет, почему, должно быть, по ошибке…- начал было Страпхэнгер.

— На Варвик-сквер есть паб, рядом с Паддингтонским вокзалом, называется «Руки лесоруба». Встретимся в восемь.

Она не перестает злиться, оттого что эта задача всегда ложится на ее плечи. Она ненавидит будить его по утрам. Он так крепко спит, будто забрался внутрь себя и впал в спячку. Сара стягивает с него одеяло и гладит по спине, уговаривая вставать, но его детское тело сопротивляется ее прикосновениям. Прежде чем он оденется, надо позаботиться об экземе на его ногах и руках. Она аккуратно мажет его кремом, а затем выдает ему одежду на день и выходит, чтобы приготовить горячий шоколад, пока мальчик одевается. Сара приносит напиток прямо к нему в комнату, так она может убедиться, что он не залез обратно в постель.

Она представила себе карту.

- Ваше Высокомерие обладает таким тонким чувством юмора,- заметил Мэгнан,- что, я уверен, вы оцените комический аспект этого дела.

Сегодня она разговаривает с ним особенно мягко.

— Портер!

– Сэм, не мучайся так. Мы придумаем, как снова сделать тебя счастливым. Я бы отдала душу за то, чтобы увидеть твою улыбку. И свое сердце за то, чтобы услышать твой смех.

— Что?

- Ретиф! Вы это нарочно… я имею в виду, конечно же, не нарочно,- задохнулся Страпхэнгер.

Сара смотрит ему в глаза, но его взгляд такой пустой, что в нем не видно ни намека на понимание.

— Это же Западный Лондон.

Когда они заходят на кухню, Давид допивает свой кофе. Он ставит плошку на стол с негромким стуком.

— И что? Тебе нужно больше общаться.

- Ну и ну,- возмущенно возразил Мэгнан.- Я же лежал прямо здесь.

– Мне уже нужно идти. Самюэль должен вставать чуть раньше.

— Это не моя территория… Чё они скажут черной из Брикстона? — прибавила она жалобным тоном, что для нее было подвигом.

Наклоняясь, он берет Сэма за руки и целует его, один раз в каждую щеку.

Портер засмеялся, от чего у нее стало теплее на душе, и сказал:

- Обызкать его! - рявкнул Епископ. Стражники бросились вперед, деловитые руки почти сразу же обнаружили сложенный листок бумаги, который ему бросил спизм, убегая из комнаты.

Сара видит, что Сэм становится неподвижным, будто мечтает превратиться в каменного истукана.

— Там вокзал рядом, они обслуживают черных.

Уже нормальным голосом она проговорила:

После завтрака она отводит его в школу, но больше не пытается брать его за руку или даже идти рядом. Все равно тротуары слишком узкие для этого. Теперь она идет впереди, а он волочит ноги следом. Школа находится прямо за углом, и идти до нее всего пять минут, но Сара должна позволить ему растянуть этот путь до пятнадцати.

- Ага! - обрушился на него Епископ. Он развернул и прочитал послание.

— Обслуживают черных?.. Как?

— У меня пейджер свистит. Одевайся поярче. Сегодня загуляем.

Глава 83

- Это заговор! - завопил он.- Прямо у меня бод нозом! Закуйте его в кандалы!

Клик.

Сара

Слухи появились задолго до того, как его перевели в участок, где работала Фоллз. Репутация у Портера была отменная: «уличный коп» — лучшей рекомендации не требуется. Но куда важнее было то, что он был голубым. То, что он выбился в сержанты, было настоящим гребаным чудом. В день его появления в сортире на стенах появилось граффити:

Париж, 29 октября 1953 года

- Я обязан выразить протест! - заговорил Страпхэнгер.- Вы не можете то и дело заковывать дипломатов в кандалы всякий раз, когда совершается какой-нибудь незначительный неблагоразумный поступок! Оставьте это мне, Ваше Высокомерие, я позабочусь о том, чтобы в его послужной список было занесено строгое порицание.


Портер Нэш сосет.




Причем и в мужском туалете, и в женском.

Хлопает входная дверь, Сара подпрыгивает от испуга. Должно быть, Давид вернулся с работы. Она выходит из комнаты и видит, как он снимает пальто и шляпу. Сара забирает у него шляпу и смахивает с нее пыль, а затем кладет ее на верхушку стойки для головных уборов. Когда она снова поворачивается к Давиду, она поражается его бледности.

- Боги должны болуджить звое! - взревел Ай-Поппи-Гуги.- Завтра, во время Великого браздника зреды…

Именно это либералы называют «информационной дискриминацией».

– Я пойду поздороваюсь с Самюэлем.

Вот так.

– Конечно. Хочешь, я налью тебе выпить?

- Завтра четверг,- перебил Мэгнан.

Буфет во время первого перерыва был набит битком. Никто не собирался пропускать этого зрелища. Даже Глэдис, буфетчица, нервничала. Когда появился Нэш, шум стих. Он подошел к прилавку и попросил чай и два куска сахара. Портер взял то, что копы называли «порочный Сид». Они все смотрели «Сид и Нэнси»[7] с Гэри Олдманом в роли Сида, который перепробовал всю известную человеку химию и который орал на представителя своей записывающей компании: «Чашку чая, бля… и два куска сахара!»

– Да, пастис, пожалуйста. Чувствую себя не очень хорошо.

Глэдис очень понравилась вежливость Портера. И приятный голос, которым он произнес: «Пожалуйста». И — чудо из чудес — добавил: «Спасибо».

Давид всегда пьет пастис, когда ему нездоровится. Он говорит, что этот напиток убивает все бактерии быстрее любого лекарства.

- Завтра зреда! Зегодня зреда! Я объявляю, что взя эта неделя зозтоит из зред, разрази меня гром! А теперь, как я и говорил - этот землянин будет уджаствовать в бразднике! Такова воля богов! И хватит зпорить!

Позднее она сказала мужу:

Сара наблюдает, как Давид поворачивается и идет к комнате Сэма.

— Говори что хочешь, но у этих голубых парней отличные манеры.

– Его там нет! – кричит Сара ему в след. – Он в гостиной.

- А, он примет участие в церемонии,- с облегчением сказал Страпхэнгер.- Что же, ради этого мы вполне можем его освободить от прямых обязанностей,- он издал негромкий дипломатический смешок,- Корпус всегда готов поощрять богопочитание в любой форме, разумеется.

Выпив чай, Портер встал и направился к выходу. Все до одного не сводили с него глаз. У дверей он повернулся и сказал:

Она как раз наливает напиток в стакан, когда Давид заходит на кухню.

— Даже я не рискну подступиться к Бранту.

– Самюэль заснул, – говорит он, потирая бороду. – Заснул на диване. Иногда мне кажется, что это его способ убежать от реальности.

- Единзтвенные изтинные боги - это Хуганзкие боги, во имя богов,- прогрохотал Епископ.- И не надо мне никакой вашей земной ерези, иначе я отменю помилование! Теберь уведите этого тиба в храм и бриготовьте для полета в зреду! Взе озтальные озтаютзя бод арезтом, бока не зтанет извезтна воля богов!

Наступила мертвая тишина.

– Ты когда-нибудь думал, что ему снится?

- Мистер посол,- дрожащим голосом проговорил Мэгнан, дергая Страпхэнгера за руку,- вы думаете, вам следует, вам следует позволять им…

Затем раздались аплодисменты и одобрительные возгласы.

Сара протягивает Давиду стакан.

Его приняли.

– Ну, мы не выбираем свои сны, но если бы он мог, думаю, он хотел бы видеть сны об Америке. Его сердце все еще там.

- Просто позволим Его Высокомерию сохранить свое лицо,- доверительным тоном ответил Страпхэнгер и подмигнул Ретифу,- не тревожьтесь, мальчик мой, для вас это будет хорошим опытом. Вы в действии познакомитесь с хуганской религиозной концепцией.

Сара кивает и прислоняется спиной к раковине.

_

– Жаль, что… Жаль, что он не считает Францию своим домом, но уже слишком поздно, не так ли? Понятие дома закладывается в твоем сознании, когда ты совсем маленький, и потом закрепляется там навсегда.

- Но… что, если они… я хочу сказать, что варить в масле… это дело такое необратимое,- настаивал Мэгнан.

– Не знаю, Сара. Я больше ничего не знаю.

Давид выдвигает стул и падает на него.

Одно из главных преимуществ сорока двух лет по сравнению с четырнадцатью заключается в том, что вы не покрываетесь постоянно испариной от страха перед сексом и мужчинами. Джули Берчилл
– Я так устал, Сара. Мне нездоровится.

- Спокойно, Мэгнан! Я не потерплю нытиков в моей организации!

Похороны миссис Робертс организовали быстро и недорого. Робертс был по уши в финансовом дерьме и согласился на кремацию в Кройдоне. Самым дорогим предметом оказалась урна. Брант отвез его туда. Никто из коллег больше не присутствовал. Главным образом потому, что их не пригласили. Даже Фоллз получила записку:

Сара садится рядом с ним.


«Твое присутствие нежелательно».


– Я тоже. Чувствую себя так, будто внутри меня кто-то постоянно терзает. Эта внутренняя борьба пытается вырваться наружу.

- Спасибо, что вспомнили обо мне, мистер Мэгнан,- сказал Ретиф.- Но мой талисман все еще со мной.

Крематорий был ничем не примечательным зданием около игрового клуба «Мекка Бинго». Когда Брант и Робертс вошли, к выходу проследовала пара: мужчина с урной, которого под руку держала женщина. Брант заметил:

Давид поворачивается к ней.

— Быстро у них тут.

– А помнишь, Сара? Помнишь, как трудно было продолжать верить и бороться? Иногда мне просто хотелось закрыть глаза и позволить смерти принести мне облегчение и забрать меня.

Робертс промолчал; его затошнило, и он оперся на стену, чтобы удержаться на ногах. Брант нашел ему стул, вынул фляжку из кармана брюк и предложил:

- Талисман? - тупо переспросил Мэгнан.

– Знаю. – Сара нежно гладит его по руке, прекрасно понимая, почему ему важно вспоминать это иногда. Она и сама порой чувствует такую потребность. Возможно, так ее сознание пытается осмыслить то, что с ними произошло. Но в этом не было никакого смысла. Возможно, каждый раз, когда она проигрывает в голове эти воспоминания, то надеется, что боль будет не такой невыносимой. Что воспоминание, проигранное тысячу раз, потеряет свою силу.

— Глотни-ка.

– Думаю, я бы умер там, если бы не знал, что где-то нас ждет Самюэль, – говорит Давид. – Я держался только потому, что хотел снова его найти.

Робертс не отказался.

– Так ты тоже знал? Что он жив?

- Колдовство? - прогрохотал Епископ,- Я и подозревал джто-то такое! - огромным красным глазом он уставился на Страпхэнгера,- Увидимзя на церемонии! Не обаздывай! - он посмотрел на Ретифа,- Ты бойдежь без зопротивления?

Ему обожгло глотку. Он сказал:

– Я не знал, но держался за эту призрачную надежду. Я был сильным ради него, хотел, чтобы он гордился своим отцом, где бы он ни был.

— Не знаю, смогу ли я через все это пройти.

- Ввиду количества направленных на меня стволов,- ответил Ретиф,- я искренне на это надеюсь.

– Мне он тоже придавал сил. Наша любовь к Самюэлю помогла нам выжить, не так ли?

— Ты будешь в порядке. Глазом моргнуть не успеем, как все закончится.



— Думаешь, нужно было устраивать обычные похороны?

Сара видит одинокую слезу, стекающую по щеке Давида и пропадающую в его густой бороде. Она знает, как ему трудно говорить вот так. Это слишком тяжело для него. Он должен держать себя в руках, а эти невыносимые эмоции заставляют его чувствовать, что он теряет контроль. Сара знает, хотя муж никогда ей этого не говорил. Теперь, когда Давид начал этот разговор, она хочет его продолжить. Это поможет им обоим.

— Нет, финал везде одинаков. Зато ты прилично сэкономил. Она была бы довольна.

IV

– Я помню, как однажды я копала траншею за пределами лагеря, – продолжает она, поглаживая его по руке. – Было так жарко, а у нас не осталось воды. Помню, как вытирала пот с бровей, а затем слизывала его с руки. Затем я заметила, что рядом со мной стоит надзиратель и смотрит на меня. Я зажмурилась, ожидая, что он меня ударит. Но вместо этого он спросил, хочу ли я пить.

— Моя дочь не захотела прийти.



Сара делает паузу.

— Умница.

Камера была узкой, темной и сырой, и в ней не было никакой мебели, если не считать простого стола, на котором стояла бутылка вина с горьким запахом, и узкой скамьи, на которой сидел

– Я не посмела ответить. А он достал свою фляжку и предложил ее мне. Я не хотела брать ее. Страх был больше жажды. Но он засунул ее мне в руку. Я сделала один глоток и попыталась вернуть ее. Думала, что это ловушка – что меня застрелят за то, что я пью из фляжки надзирателя. Но он сказал мне допить. И я выпила всю.

— Поселилась с каким-то индусом на Колдхарбор-лейн.

Ретиф. Его запястья были скованы цепью, и он прислушивался к приглушенному стуку, слабо доносившемуся из-за стен. Стук продолжался уже часов двенадцать, насколько он мог судить - достаточно долго для того, чтобы, хуганцы успели завершить подготовку к религиозным церемониям, в которых он должен был участвовать.

Она перестает гладить руку Давида.

Брант знал отличный анекдот про карри, но решил, что сейчас не время для юмора. Из приемного офиса появился мужчина, подошел и сказал:

– И даже не сказала спасибо.

Стук внезапно изменился по тону - он слышался громче, ближе. Затем раздался слабый звук, будто бы горсть камешков бросили на пол. Через мгновение послышалось тихое царапанье, словно ногтями по доске, затем тишина.

— Мы готовы, мистер Робертс.

Давид выпрямляется.

- Ретиф, ты здесь? - прочирикал в полной темноте тонкий голос.

Они вошли в маленькую комнату. Там был ряд кресел и нечто, напоминающее конвейер. На нем стоял гроб; сверху на крышке гроба лежали белые розы. Робертс спросил:

– Но тебя в тот день спасла не вода, правда? А то, что ты увидела добро в самом настоящем аду. Это дало тебе надежду.

- Само собой, Джекспурт! Входи и присоединяйся! Я рад, что ты смылся от жандармов!

— Кто прислал цветы?

– Да, и это заставило меня поверить, что кто-то позаботится о Самюэле. И потом, когда я увидела тебя в снегу в том разрушенном здании, я знала, что однажды мы втроем снова будем вместе.

- Раззявы! Хе! Но слушай, Ретиф, у меня плохие новости.

Брант, сдержав улыбку, объяснил:

Давид берет ее руку.

- Выкладывай, Джекспурт, я слушаю.

— Парень из ларька в Стритхеме мой должник, он торгует фруктами и овощами.

– Не знаю, как ты смогла отыскать меня. Мы ведь все выглядели одинаково, как скелеты. Я был готов сдаться, хотя знал, что война закончилась. Просто хотел лечь и умереть. А потом услышал, как ты выкрикиваешь мое имя, будто во сне, и вот ты передо мной, держишь меня в руках и снова и снова повторяешь мое имя.

- Это День праздника - старый Гуги наметил на сегодня крупные события, связанные с их религиозной ерундой. Хуги месяцами готовили этот свой гигантский окуриватель - загружали его мусором, старыми тряпками, использованными шинами и прочей дрянью. В разгар церемонии они зажгут это и включат воздуходувные помпы. Хуги провели систему труб к норам, понимаешь? На многие мили вокруг для спизмов не останется безопасного места. Наш народ начнет выскакивать из своих укрытий, в которых многие семьи жили поколениями, и - тютю! - тут-то их и перебьет стража! Это будет конец для нас, спизмов!

Этот парень прислал еще и дюжину ананасов, но работники крематория их присвоили. Заиграла музыка, что-то похожее на валлийский хор мальчиков. Пленка была заиграна, местами звук пропадал, и воцарялась пугающая тишина. Брант сказал:

Сара сжимает его руку.

- Это жуткая история, Джекспурт,- вернее, была бы такой, если бы я сам на данный момент не находился в такой же жуткой ситуации.

— Лично мне нравится «Moody Blue».[8]

– Я искала тебя. Знала, что ты там.

- Да, Обряды среды. Тебя назначили на утро или на большое вечернее представление? - Джекспурт замолк, когда за дверью раздался звон.

Служащий принялся убирать цветы. Закончив, он сказал:

– А я знал, что это не сон, потому что мне было ужасно холодно. А потом я услышал, как Бог говорит мне не терять веру и быть сильным, что скоро наши страдания закончатся.

- Святой Моисей, Ретиф! Время пришло! Они здесь! Я должен был проинформировать тебя, но, чтобы пробраться сквозь ту стену, потребовалось времени больше, чем я рассчитывал, а потом я разболтался…

— Пора.

– Но они так и не закончились, правда?

Брант слегка толкнул Робертса локтем и сказал:

В скважине заскрежетал ключ.

— Пара слов на прощание.

- Слушай! Ты пил из этой бутылки?

Они сидят в тишине, каждый погруженный в свои воспоминания. Сара вспоминает истории, которые Давид ей рассказывал после возвращения. Это его воспоминания, но она любит перебирать их, представлять себе все уловки, на которые ему приходилось идти, чтобы доставлять ей записки, поддерживать ее веру. Благодаря исследовательским способностям его взяли в медицинскую лабораторию под наблюдением печально известного доктора Менгеле. Дни он проводил в относительно теплой лаборатории, изучая клетки под микроскопом. Часто он оставался один, и ему удавалось доставать лекарства для других заключенных. Это было очень рискованно, но Давид был умен и прятал их в неожиданные места. Он клал небольшие таблетки с антибиотиками в уши, а пенициллин под стельки своей обуви. Это были очень ценные товары, и их с легкостью можно было обменять на передачу записки. Все знают об экспериментах Менгеле теперь, но Давид знал о них еще тогда. Он сказал Саре, что в какой-то степени стал их соучастником, потому что знал, что они делают. Было невозможно оставаться непричастным, и Давид до сих пор чувствовал свою вину.

Робертс не мог сам идти, так что Брант подвел его к гробу, взял руку инспектора и положил на гроб. Дерево казалось теплым на ощупь. Робертс разомкнул губы, но не смог выговорить ни слова. Тогда Брант сказал:

- Нет.

– Интересно, как справляются остальные выжившие? – спрашивает Сара. Возможно, единственный выход – блокировать эти воспоминания. – Иногда я спрашиваю себя, действительно ли это было со мной.

— Нам будет тебя не хватать, любимая.

- Отлично! В ней наркотик! Когда я уйду, вылей ее! Тебе придется прикинуться, что ты не в состоянии говорить, иначе не поздоровится! Сделай вид, будто ты зомби, понимаешь? Что бы тебе ни приказали сделать - делай! Если они подумают, что ты прикидываешься,- это конец для всех землян на Хуге! И помни! Держи голову склоненной, а руки и ноги - подвернутыми… Замок со скрежетом открывался.

– Всем выжившим тяжело, но никто на самом деле не хочет слышать наши истории. Они не хотят представлять, через что нам пришлось пройти. Но ничто не остается прежним, когда увидел ад, правда?

И они отступили от гроба.

- Мне пора! Удачи! - Джекспурт исчез.

Сара прижимается к нему.

Послышалось тихое жужжание, и гроб начал двигаться. В стене открылись стальные дверцы, полыхнул красный отсвет, и гроб исчез. По щекам Робертса ручьем текли слезы. Брант сказал:

Ретиф сделал шаг к столу, схватил бутылку и вылил ее в трехдюймовую дыру, через которую исчез его посетитель.

– Нет, не остается. Иногда я чувствую себя так одиноко.

— Подождем на улице.

Появился свет, когда тяжелая дверь распахнулась внутрь. В камеру вошли трое хуганских копейщиков в капюшонах, за которыми следовал священник в черном балахоне. Ретиф стоял с бутылкой в руках, закрывая собой путь побега Джекспурта,

– Я с тобой, Сара.

Сотрудник проводил их в офис и удалился. Брант снова вынул флягу и протянул Робертсу со словами:

- Как замоджувзтвие, землянин? - спросил священник, оглядывая Ретифа с ног до головы. Подойдя к нему, он поднял Ретифу веко, крякнул и взял у него из рук пустую бутылку.

Давид берет ее руку.

— Сегодня напьемся в стельку.

- Накачан до бредела,- констатировал он.

– Я знаю, что не умею говорить такое, делиться своими чувствами. Но я рядом с тобой.

Робертс кивнул и отпил из фляги. Брант достал сигареты и зажигалку. Закурил. Его любимые сигареты «Уэйтс» становилось все труднее найти. Теперь ему приходится ездить в Вест-Энд и закупать курево на месяц. Хозяин магазинчика недавно сказал:

- Вы уверены? - требовательно спросил один из копейщиков.- Я не верю этим инозтранцам.

В его глазах блестят непролитые слезы.

— Вы бы перешли на другие. Эти скоро не достанешь.

- Езтезтвенно, я уверен, гибервазгулятции зубраозбитальных амотрозраков тибиджны, клаззиджеский злуджай. Забирайте его.

– Я знаю.

Обычно Брант слегка нажимал на владельцев магазинов. Скорее по привычке, чем по нужде. Но хозяева магазинов в Вест-Энде плясали под другую дудку. Он забирал свой заказ и платил сполна. Черт, как же он ненавидел отстегивать большие деньги, прямо-таки чувствовал себя оскорбленным. Нужно было что-нибудь найти на парня, торгующего сигаретами; Брант пытался, но до сих пор не удавалось. Ничего страшного, рано или поздно он их всех прищучит. Робертс сказал:

Подталкиваемый пиками, Ретиф прошел по освещенному факелами проходу, затем вверх по винтовой каменной лестнице и внезапно оказался на ярком свету, услышал шум множества голосов, которые покрывал один громоподобный голос:

Сара сжимает его руку в своей.

— Дай мне одну.

– Давид, то, что мы пережили – это из другого мира. Не из мира, в котором мы теперь живем. Этого просто не может быть.

- …заверяю ваз, мой дорогой позол Хипстинкер, наше главное боджество, Ук-Руппа-Тути,- это не только прекразное украшение и позтоянное напоминание назелению о том, что пора платить очередную дезятину,- он также дает узтные указания, регулярно, по зредам в джаз дня. Конеджно, нам не взегда дано бонять, джто он говорит, но влияние его злов на крезтьянзтво везьма болоджительно.

— Сэр?