– В Красивом Месте, – ответила она, казалось, не замечая изменения тембра. – Там много еще, но эти я люблю больше.

– Покажите мне! – рявкнул он.

– Полегче, генерал, – сказал я. – Мы сначала поиграем в игру юной леди, в потом в вашу.

На миг его глаза впились в меня; затем он расслабился, улыбнулся и рассмеялся вслух. После этого он опустился на колени и начал собирать ракушки, складывая их аккуратной кучей.

Она повела нас вниз на широкую, залитую лунным светом улицу, почти перекрытую лозами. Вроделикс шагал рядом с ней, издавая шипящие звуки и действуя с повышенной нервозностью, когда мы подходили к упавшим зданиям на дальней стороне.

– Бедное животное вспоминает Восьминогое и Клыкастое, – сказала Иронель, – напугавших его до того, как он их убил.

Она указала на высокое здание, оплывшее и обуглившееся, ютившееся среди баррикад щебня.

– Вроделикс не любит, когда я хожу туда – но вместе с вами ничто не сможет быть нам опасным.

– Государственный Музей, – сказал Рузвельт и посмотрел на прибор, пристегнутый к внутренней стороне своего запястья, но если тот и сказал ему что-либо, то генерал не перевел.

Мы прошли через заросший сорняком вход, пересекли холл, устланный и «облицованный» виноградом, и поднялись по широкой изогнутой лестнице на второй этаж, оказавшийся в более приличном состоянии. Там стояли ящики витрин со стеклянными крышками, запыленными и нетронутыми. На стенах висели старые картины, с которых вниз из тени листвы пристально смотрели запятнанные сыростью лица в странных брыжжах и шлемах с плюмажами, но их жесткое выражение казалось больше испуганным, чем встревоженным.

Продолжая идти, мы попали в следующую комнату, где на разлагающихся манекенах с пустыми, пугающими лицами висели ранее искусно выполненные костюмы с сапогами по колено и с изъеденной молью отделкой из тигровой шкуры. Вдоль стен были выставлены обтрепанные полковые знамена, причудливые седла, копья, дуэльные пистолеты и ручного изготовления мушкеты – все задрапированные паутиной.

– Сейчас вы должны закрыть глаза, – сказала Иронель, беря нас за руки. Ее пальцы были тонкими, холодными и мягкими.

Взглянув на нас и убедившись, что мы последовали ее инструкциям, девушка повела нас вверх на три ступеньки, затем через этаж вокруг препятствий и снова вниз. Я уже начал удивляться длительности этой буффонады слепцов, когда она остановилась и произнесла:

– Открывайте глаза!

Лунный свет падал сквозь окно витражного стекла на серый каменный пол, ведущий к алтарю с тонкими колоннами, золотыми капителями, серебряными подсвечниками. Там лежал реликварий в серебряной оправе.

Перед алтарем стоял каменный саркофаг с высеченной фигурой крестоносца на нем в полном вооружении, с руками, сложенными на рукояти меча, что лежал на груди, как крест.

– Нравится вам мое Красивое Место? – спросила Иронель бесцветным голосом.

– Конечно, оно мне очень нравится, – мягко ответил Рузвельт.

– Но вы покажете мне, где нашли камни-печатки?

– Здесь.

Иронель повернулась к окованному медью сундуку, стоящему на деревянной подставке слева. Рузвельт поднял крышку. Мягкий свет замерцал на кольцах, браслетах и брошах – сорочий клад безделушек. Иронель подняла цепь из мягких золотых колец, подержала перед собой, положила обратно и взяла тоненькую серебряную цепочку с подвешенным аметистом.

– Это симпатичнее, – сказала она. – А ты думаешь не так, Питер?

– Много приятнее, моя дорогая. – Его глаза передвинулись за нее, пробежали по деталям маленькой часовни и вернулись к шкале на запястье. Он шагнул к алтарю, но Иронель тревожно вскрикнула и схватила его за руку.

– Питер – нет! Ты не должен подходить ближе! Он подарил ей улыбку, которая была скорее угрюмой, чем успокаивающей.

– Все в порядке, – сказал он ровным тоном, отмахиваясь от ее руки. – Я хотел лишь взглянуть на это.

– Питер, вы не должны! Если вы вторгнетесь туда, произойдет плохое! Разве ты не можешь чувствовать это в самом воздухе?

Не слушая ее, он сделал еще один шаг – и остановился. Где-то вдали что-то загрохотало, заколебался пол, и кусок стекла в окне пошел трещинами. Я шагнул к нему.

– Вы здесь гость, – сказал я. – Возможно, было бы лучше, если бы вы играли по правилам этого дома.

Он бросил на меня острый взгляд, подобный гарпуну.

– Я сам решу это, – сказал он и сделал еще один шаг. Я схватил его за руку. Было похоже, что я держался за дубовый поручень. Он напрягся, чтобы освободиться, а я – чтобы удержать его. Казалось, никто из нас не выиграет.

– Девушка сказала «нет», генерал, – напомнил я, – следовательно, у нее есть причины.

– Вернитесь к здравому смыслу, Кэрлон! – холодно заявил Рузвельт. – Вспомните, что мы пришли искать!

– Вы сами говорили, что равновесие сбалансировано очень деликатно, – не унимался я. – Действуйте медленнее, пока вы не знаете, что делаете.

Рокот повторился, но на этот раз ближе. Я почувствовал, что пол под моими ногами движется. Грифон вонзил когти в пол и заорал. Вскрикнула и Иронель. Откуда-то сверху до меня донесся звук, и я поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть падающий на меня камень размером с сейф. Я нырнул в сторону; удар был похож на столкновение двух локомотивов, осколки скалы разлетелись шрапнелью. Рузвельт развернулся и побежал к алтарю. Грифон зашипел и рванулся, чтобы ударить его, но Иронель прикрикнула, и животное, скорчившись, вернулось назад. Рузвельт пробежал мимо него. Я хотел присоединиться к нему, но между нами рухнул мраморный пилястр. Пол вспучивался подобно желе, и на нем, как капли воды на горячей сковородке, плясали «ломаный камень» фрагменты мозаики с потолка, цветное стекло, железные решетки и обломки статуй. Рузвельт вбежал в самую гущу этого; камни падали вокруг него подобно бомбам. Один из маленьких камней ударил генерала по плечу, но он, качаясь, остался на ногах, пытаясь дотянуться до алтаря. Он был в шести футах от цели, когда купол над ним треснул и пошел вниз. Одна из колонн упала и, смяв его, отбросила на десять футов.

Грохот замирал вдали. Несколько заблудших камешков в тишине зацокали по полу. Генерал, скорчившись в пыли, лежал тихо, как сломанная кукла.

Иронель опустилась на колени рядом с Рузвельтом и дотронулась до его лица.

– Он мертв? – прошептала она.

Я оглядел его сверху. В черепе Рузвельта была отвратительная дыра. Дыхание поверхностное и частое, но пульс твердый.

– У него скверная рана, – сказал я, – но он пока еще не мертв. С помощью Иронель я поднял генерала на спину и перенес его назад, в ее спальню, положив в темноте на постель.

Глава VIII

Была кромешная ночь. Иронель спала головой на постели Рузвельта. Когда я разбудил ее, она улыбнулась мне.

– Он еще живет, Ричард, – сказала девушка.

Я снова проверил его пульс. Он был еще здесь, но дыхание было поверхностным и прерывистым. Я дотронулся до его раны во впадине над глазом.

– Я должен попытаться что-нибудь сделать, – сказал я. – У тебя есть способ разводить огонь?

– Ронизиель боится огня, – сказала она, – но он мне принесет его.

Я осмотрел рану. Там был один главный осколок с несколькими более мелкими кусочками. Иронель вернулась с мелким медным подносом, на котором пылали угольки. Я не задавал вопросов, просто добавил немного дерева к углям и, получив открытое пламя, простерилизовал на нем лезвие своего ножа.

Я сделал насечку поперек раны, пересек ее другой и отогнул назад лоскуток кожи. Иронель вступила, как тренированная медсестра, следя за каждым шагом, понимая меня без слов. Пока она держала надрез открытым, я использовал крючок из проволоки, простерилизованный на огне, чтобы поднять большой осколок на его место, затем попробовал сделать это с другими. Вскоре закончил операцию, закрыл рану, и он все еще дышал.

Она тоже закончила и села рядом с ним, глядя ему в лицо. Я нашел угол и заснул.

Проснулся я от света, падавшего мне в лицо. Иронель была рядом, ее лицо было бледным, как камея.

– Ричард, я боюсь за Питера.

Я встал и подошел к нему. Он лежал в постели на спине. Его глаза были закрыты и запали, лицо обтянуто, как после пытки, кожа стянулась к ротовому отверстию, хрип проходил меж стиснутыми зубами, а руки бегали по покрывалу.

– Нет… – выталкивал он слова. – Никогда… согну колено-лучше… вечное разрушение… – Его голос перешел в шепот.

Я приложил пальцы к его шее. Он был горяч, как свежевыкованный чугун. Рана у него на лбу опухла и воспалилась.

– К сожалению, – сказал я, – нам нужны лекарства, которых у нас нет.

– Ричард, – сказала девушка, – Чааз говорит, что мы должны принести Питера к нему.

Я взглянул на нее. Ее глаза были большими и темными, волосы – искрасно-черными, влажный локон лежал на белой коже.

– Мы не должны трогать его.

– Но Чааз не может попасть сюда, Ричард.

Я посмотрел на Рузвельта. В медицине я много не смыслю, но мне приходилось видеть умирающих, поэтому я поднял его. Девушка прокладывала дорогу вниз сквозь темные залы, среди черных лиан, упавших статуй наружу, в аромат ночи.

В центре заполненного сорняками сада в сухом фонтане прыгали каменные русалки. Иронель потянула в сторону ветвь с листьями от скрюченного дерева, проросшего сквозь трещину в бассейне, и обнажила отверстие. Каменные ступеньки вели вниз под небольшим углом в аромат грибницы и сырой глины. Иронель вела. В помещении на дне она сверкнула моим фонарем на прогнувшиеся полки, загруженные пыльными винными бутылками. У дальнего конца в стене был пролом, как гигантская крысиная нора. Оттуда тек запах, как из обезьянника в зоопарке.

Иронель, кажется, к этому привыкла. Она подошла к отверстию и позвала:

– Чааз, это я, Иронель. И Ричард, мой друг. Мы принесли Питера!

Оттуда донесся звук, как будто вдали перемалывали друг друга валуны под землей. Иронель повернулась ко мне.

– Чааз говорит, что мы можем внести его.

Я вошел в отверстие и начал спускаться; это был туннель с ровными стенками. Он извивался, углублялся, кончаясь сложной стеной шишковатой сырой кожи, блокировавшей туннель. Иронель направила свет на стену, и я увидел, что это было лицо с широким крючковатым носом, запавшими веками, которые поднялись, чтобы показать блестящие глаза размером с баскетбольный мяч, только шести футов в диаметре. Под стать глазам были волосы на щеках, грубые, как шерсть мамонта, и наклонный сморщенный лоб. Там, где не было волос, кожа была черной, чешуйчатой и морщинистой, как зад носорога. Под пурпурными краями губ виднелись концы, обломанных зубов размером с могильный камень торговца. Рот открылся, и загрохотал голос.

– Он говорит, положите его сюда, вниз, – перевела Иронель. Я сделал, как она просила, и теперь Рузвельт лежал смертельно бледный, похожий на труп.

Глазищи чудовища блуждали по его телу. Из огромного рта выпятился язык, похожий на розовое перовое одеяло, проверил воздух и ушел обратно.

– Этот заставил подвигать скалы? – Мощный голос на этот раз прогудел ясно – или, может быть, я научился понимать речь землетрясения.

– Он не знал, Чааз, дорогой, – умоляющим тоном сказала Иронель. – Он не хотел повредить.

– Камень ранил меня, – сказал Чааз, поворачивая свою гигантскую скулу так, что в поле зрения появился край черной, запекшейся раны, достаточно большой, чтобы вложить руку.

– Бедный Чааз – это очень сильно тебя ранило?

– Не очень, Иронель. – Лицо вернулось на место, поднялось, и слеза, что могла бы наполнить чайную ложку, растеклась внизу по кожистому лицу. – Не волнуйся из-за Чааза, Иронель. С Чаазом все в порядке.

– А ты можешь помочь Питеру?

Невероятные глаза снова повернулись, уставившись на бессознательное тело, веки пошли вниз, наполовину скрыв глаза подобно сморщенным кожаным заслонкам.

– Я попытаюсь, – прогрохотало чудовище. – Я чувствую место ранения… там. Плохая, плохая рана… но не из тех, что убьет Питера. Нет, там есть что-то что давит – там и там! Но я вытолкну… вытолкну… их снова… – Его голос перешел в бормотание, похожее на потрескивание краев ледника при весеннем таянии.

Рузвельт шевельнулся, издал невнятный звук. Иронель положила руку на его лоб. Я держал свет и видел, как на его лицо медленно возвращаются краски. Он вздохнул, без перерыва задвигал руками, затем снова затих. Его дыхание стало легче.

– А-х-х-х, – простонал Чааз. – Плохое все еще там, Иронель! Я нащупал его, но чувствую, как еще шевелится дурное! Лучше я убью его сейчас…

– Нет, Чааз! – Иронель бросилась к Рузвельту, наполовину прикрыв его. – Ты не должен!..

– Я чувствую что-то там, внутри него, – сказал Чааз. – То, что заставляет меня пугаться!

– Он только человек, Чааз – он сам это сказал. Как Ричард! Скажи ему, Ричард! – Иронель схватила меня за руку. – Скажи Чаазу, что Питер наш друг!

– Какого рода дурные вещи вы чувствуете внутри него, Чааз? – спросил я гигантское лицо.

Он повернул на меня свои китовые глаза.

– Когда камни падают, я их чувствую, – сказал он. – Когда я потянулся внутрь его – почувствовал их снова. Там бродят черные вещи, Ричард, притаясь в красных кавернах спящего мозга. Он может похоронить в земле весь этот мир в угоду образу, которой хранит там тайно.

– У себя дома он значительный человек, – сказал я. – Он пришел попытаться спасти свой мир. Он сделал ошибку, и это его почти убило. Я не думаю, что сейчас он может чем-то причинить вред.

Чааз застонал.

– Я узнал его во сне, когда спал здесь, под землей. Почему он пришел, Ричард? И почему ты? Ибо тебя я тоже видел во сне, двигающегося сквозь яркий, бесконечный рисунок мира. Рок навис над нашими головами и над его. Но я не знаю, чей рок сильнее. – Он снова застонал. – Я боюсь его, Ричард, но ради блага Иронель отпускаю на волю его судьбу. Сейчас забирайте его от меня. Его мозг взбудоражен, и боль от этого тревожит раны в моем сердце!

Я поднял Рузвельта и понес его обратно сквозь вонючий туннель наверх, в комнату Иронель.

Когда она разбудила меня, я увидел дольку золотой дыни на золотом блюде и гроздья красного винограда, каждая ягодка которого была величиной со сливу.

– Рузвельту стало лучше, – сказала она.

Я встал и подошел посмотреть на него, лежащего на спине и все еще без сознания. На мой взгляд, различий в том, как он выглядел, не было, но температура, пульс и дыхание, казались нормальными. Возможно, я был лучшим нейрохирургом, чем думал.

Иронель взяла меня на экскурсию по своему королевству: более низкие этажи здания, где она спала, сад, остатки улицы, которую потрясло землетрясение. При свете раннего утра, просачивающегося сквозь листья, его перекрывающие, улица обрела какую-то странную молчаливую красоту. Иронель вела меня за руку, показывая маленькие картины цветов, растущих в сокровенных местах, чистый пруд в бассейне, что, должно быть, когда-то был прекрасным фонтаном; вела меня туда, где лежали разбросанными в буйной траве красивые камни – фрагменты алебастровых статуй.

Мы спускались по расколотым мраморным ступеням под гигантское старое дерево и купались в черном пруду; влезали на разрушенную башню и смотрели через филигранно вырезанное окно на вид других башен, разбросанных среди джунглей. Вечером мы сидели на скамейке в саду и слушали гуканье, скрипы и шипение ночных существ, что подкрадывались к самой границе сада. Иногда она рассказывала, щебеча, о друзьях и играх; в другой раз – пела странные короткие немелодичные песни. А иногда она просто улыбалась, радуясь жизни, как цветок.

У меня было множество вопросов, которые я хотел бы задать, но не задавал. Она была похожа на спящего ребенка; я не хотел будить ее. Этой ночью она пришла в мою постель спать и спала со мной, как дитя.

Прошел второй день, и Рузвельт проснулся. Подарив нам слабую улыбку, он снова ушел в сон. Он бодрствовал и на следующий день. Казалось, он был самим собой. Он притворялся, что не сохранил воспоминаний о чем бы то ни было с того времени, когда мы встретили девушку.

Он быстро шел на поправку. На четвертый день, на обратном пути из экспедиции к краю джунглей, где я собирал фрукты, я услышал злой вой – это был Вроделик, как будто он сошел с ума.

Я уронил красные и желтые манго и помчался к воротам. В десяти футах внутри сада я нашел грифона, распростертого рядом с дельфиньим фонтаном, с тремя дырами в теле. Он стонал, пытался подняться, но упал назад, мертвый, с разинутым клювом. Я бегом пересек парк и, поднявшись по ступеням, крикнул Иронель. Ответа не было. Что-то издало мягкий звук сзади меня. Я повернулся, как раз чтобы увидеть Рузвельта, выходящего из тени с нерв-автоматом, нацеленным на мою голову.

– Извините, Кэрлон, – сказал он, – но другого выхода нет. – Он нажал на курок, и мир поплыл у меня в глазах.

Я лежал на спине, мне снилось, что Рузвельт склонился надо мной. Его лицо было худым, с впалыми щеками, и рана над глазом выпирала, как большое X, нарисованное губной помадой. Голос доходил из какого-то далекого, как звезды, места, но мир снова был для меня ясным.

– Вставайте на ноги, Кэрлон. Я парализовал ваши волевые центры, но вы можете меня слышать. Мы должны выполнить долг.

Я почувствовал, что встаю на ноги. Казалось, они находятся в милях от моей головы, которая плавала одна-одинешенька в разряженном слое воздуха высоко над облаками, дрейфующими как раз на пределе зрения. Руки мои были связаны впереди.

– Так-то, – сказал Рузвельт.

Он вышел из сада на разрушенную улицу, пройдя мимо мягкого мертвого чудовища, лежащего на мостовой. В моей голове звучал гудящий шум, а свет был странным, как будто развивалось затмение. Мы вошли в музей, поднялись по ступенькам, заваленным штукатуркой и поломанными светильниками, прошли в большой холл, где были разбросаны манекены в латах, похожие на поверженных пленников. В часовню солнце проникало сквозь разбитые окна отдельными пятнами. Алтарь еще держался, а над ним были развалины золотого купола.

В воздухе было ощущение, будто мир – тетива лука, натянутая до точки надлома.

– Иди впереди, – приказал Рузвельт.

Я прокладывал путь через обломки, перешагнул сломанный саркофаг, смел сгнившие лохмотья бархатного покрова и остановился перед алтарем.

– Возьми ящик, – снова приказал Рузвельт.

Я поднял ящик одеревеневшими руками. Он был тяжел, и его поверхность звенела, как будто сквозь него шел электрический ток. Я чувствовал этот ток даже своими подошвами. Подо мной вибрировал пол, вокруг стоял гул, похожий на отдаленный гром. На лице Рузвельта было жесткое напряженное выражение, обнажающее зубы, которое вовсе не напоминало улыбку.

– Дайте его мне, – сказал он.

В то время, как я передавал ящик ему в руки, рокот стал громче.

– Ну и ну, сами небеса почтили присутствием наше представление, – заметил он, и это прозвучало так, будто он так и думал. – Но мы получили то, что хотели, и пора удаляться.

Он повернул к выходу, и я последовал за ним. Секция изогнутой стены утонула перед нами, развалившись в нескольких футах от нас. Когда мы добрались до двери, крыша пошла за нами вниз, а на лестнице я почувствовал, как под моей ногой рушатся камни. Но они продержались, пока мы не спустились в холл, и только тогда за кувыркались вниз.

Снаружи, на улице, было море волнующихся обломков. Здание через дорогу осело, накренилось и упало на площадь. Мы перепрыгнули вспученные плиты мостовой, которые опрокидывались, топя друг друга, как льдины в половодье. Упало дерево и потащило за собой клубок спутавшихся лоз, а за ним в джунглях взметнулось вверх что-то массивное, как многоквартирный дом, чтобы упасть.

– Центроид вероятностного шторма движется за нами, – крикнул Рузвельт. – Это успех, Кэрлон, если мы сможем достичь челнока прежде, чем этот анклав антивероятности с хлопнется! Держитесь поближе ко мне!

Мы бежали, а вокруг нас распадался мир.

На поляне, где мы оставили в полуфазе челнок, Рузвельт вынул сигнализатор, прикрепленный к его поясу.

Я видел что-то, движущееся меж деревьев прямо над ним, но не сделал попытки сказать что-либо.

Из-под потока листьев размером с палатку высвободился паук с большим, как ванна, телом, толстыми мохнатыми ногами, фасетчатыми глазами размером с суповую тарелку. Он выметнул застывшую на лету нить, насторожив и подготовив пару клешней с переднего конца.

– Нет, Ронизпель! – раздался голос Иронель откуда-то сзади нас, и паукообразная тварь застыла как раз на то мгновение, в которое Рузвельт вытянул ружье и выстрелил залпом мини-пуль в волосатое брюхо в десяти футах над ним. Тварь упала, его восемь ног подломились. Иронель вскрикнула и бросилась к ней, а Рузвельт всаживал пулю за пулей в умирающую тварь. После этого он прыгнул мимо девушки, ударом отшвырнув ее в сторону, нажал кнопку вызова на сигнализаторе. Я ощутил движение воздуха вокруг себя, увидел, как все потускнело, словно перед грозой. Порыв ветра взвихрил листья, и челнок попал в идентичность, низкий, черный, угрожающего вида.

– Кэрлон, входи! – заорал Рузвельт.

Земля дрогнула подо мной, когда я пробежал мимо плачущей девушки и выпотрошенного паука. Слева от меня затрещали и разлетелись джунгли; земля вздыбилась и расступилась. В поле зрения, щурясь от света, поднялась голова Чааза. Его взгляд метнулся к девушке, рот открылся в реве ярости. Рузвельт перевел ружье вверх и выстрелил в гигантское лицо, разметывая в стороны клочья мяса. Черная кровь хлынула из кратера ран, – Чааз взревел в агонии. Я мгновенно оказался внутри челнока, Рузвельт влетел следом за мой и захлопнул люк. Затем он достал наручники и приковал меня к горизонтальному сиденью. Экран засветился розовым, потом прояснился, показывая внешнее окружение. Чааз силой вырвал свои плечи из земли, и его гигантские искривленные руки с расщепившимися черными ногтями, похожие на большой ковш угольного комбайна, на ощупь нашли девушку. Он дотронулся до нее одним пальцем, после чего гигантская голова обмякла. Рузвельт бросил вперед переключатель двигателя, и сцена поплыла, как воск на солнце, когда джунгли сомкнулись над скульптурной группой в саду Иронель.

Глава IX

Я выплыл из дурмана наркотического сна и увидел солнечный свет раннего утра, сияющий сквозь шторм открытого окна. Голова болела, как треснутая наковальня. Рузвельт сидел в парчовом кресле рядом с моей кроватью, одетый в фантастическое обмундирование, выглядевшее на нем тем не менее довольно естественно: короткая свободная блуза с меховым воротником, тугие кюлоты, шлепанцы с помпонами из драгоценных камней, большая золотая цепь на груди и повсюду драгоценности, прикрепленные к рукавам и сверкающие на пальцах.

Он сказал «Доброе утро» самым любезным тоном и подал мне чашку кофе.

– Мы прошли трудное время, но все позади, – продолжил он. – Я сожалею о том, что вынужден был сделать, Кэрлон, но у меня не было выбора. И мы преуспели, вы и я. Сейчас победа и все плоды ее – в ваших руках.

Он произнес все это низким голосом, но его черные глаза сияли. Я попробовал кофе. Он был горячим и крепким, но моей голове ничем не помог.

– Вы понимаете, не так ли? – Он смотрел мне в глаза. – Великая новая судьба обретает форму – как для вас, так и для меня. Думайте об этом, Кэрлон! Кто не желал овладеть всей печальной схемой вещей в целом и похоронить ее как можно ближе к своему сердечному желанию? Ну, мы сделали это-вместе! Из пепла прошлого мира поднимается новый мир – мир, в котором наши судьбы высятся, как колоссы, среди безликой толпы! Мир, который должен существовать, Кэрлон, мир мощи и славы, какого еще не было – распростерся у ваших ног, как ковер! Мы повернули назад часы судьбы, вернули историю на курс, который казался обреченным навеки!

– А как насчет девушки? – спросил я.

– Извините, она была тенью в полуночном мире. А вы, боюсь, были околдованы ее чарами. Я делал то, что должен. Я бы взял ее с собой, но это было невозможно. Ткань, которую я тку, слишком хрупка на этой стадии, чтобы поддержать перенос ключевой фигуры из периферийной А-линии.

– Не знаю, что вы делаете, Рузвельт, – сказал я, – но, что бы это ни было, цена слишком велика.

– Однажды вы поймете, Кэрлон. Из всего человеческого племени вы лучше всех поймете меня, потому что из всех миллионов пешек на доске вы один мне ровня; ваша судьба, как и моя, переплетается с той, что существует в этом новом мире, обретающем форму.

– Вычеркните меня, генерал, – сказал я. – Я не хочу принимать участие в ваших операциях. Если вы скажете, где мои штаны, я сейчас же уйду.

Рузвельт тряхнул головой и чуть-чуть улыбнулся.

– Кэрлон, не говорите чепухи! Имеете вы представление, где находитесь?

Я встал, шатаясь, и, подойдя к окну, посмотрел вниз на газоны и клумбы, казавшиеся почти знакомыми.

– Это мировая линия, весьма удаленная от беспорядка Распада, – говорил Рузвельт, пока я надевал свободную куртку и узкие штаны, предложенные мне. – Его общая с нашей историческая дата – 1199 год. Мы в городе Лондрес, столице провинции Новая Нормандия, автономного герцогства французского, короля Луи-Августа. Здесь затеваются великие дела, Кэрлон. Мятежники угрожают власти императора, лоялисты обвиняются в государственной измене, и Луи ждет за проливом, готовый высадить войска в Харвиче, Дувре и Ньюкасле, если понадобится. Малейшее движение грозит разразиться войной. Это то, что мы должны предотвратить.

– А что вам в этом, генерал?

– Я известен здесь; я завоевал доверие и Виктора Гаронна, и главных участников мятежной фракции. Моя надежда – предупредить кровопролитие, стабилизировать ситуацию. Верно установленная А-линия неизбежно должна содержать обильную энергию, которую я аккумулирую здесь. Вспомните, что я говорил вам о ключевых объектах, ключевых линиях. Новая Нормандия становится сейчас ключевой линией своего вероятностного континуума с помощью артефакта, который мы принесли сюда. И с подъемом новой главной линии взойдет и наша звезда!

– И где же вступаю я?

– Десять дней назад герцог Ричард пал мертвым на публичной церемонии на виду у всего населения. Убитый, как говорят. Мятежники обвинили лоялистов в устранении реального лидера британцев; лоялисты в ответ обвиняли мятежников в убийстве человека, которого они рассматривали не более, чем вассала французского короля. Напряжение достигло критического уровня; оно-должно быть снято.

– Я так и не услышал ничего, что просветило бы меня.

– Это совершенно очевидно, – сказал Рузвельт. – Как Плантагенет по рождению и воспитанию, вы выступаете в роли герцога Лондреса.

– Вы сошли с ума, генерал, – сказал я ему.

– Нет ничего проще, – сказал он, махнув рукой. – Никто не может отрицать, что вы смотритесь как участник; вы достаточно похожи на покойного герцога, чтобы быть его братом. Как бы то ни было, мы представим вас в роли более отдаленного родственника, тайно выросшего к северу от шотландской границы. Ваше появление удовлетворит наиболее фанатичных мятежников, и вы, конечно, сделаете соответствующие открытия, вызывающие поступки, чтобы удовлетворить эту клику. Более конкретно\" вас нанимают на диалог с вице-королем Гаронном, имея целью облегчить кризис и восстановить гражданский порядок.

– И что заставит меня сделать все это?

– Это драма самой жизни – и вы часть ее с момента рождения и до того. Вы, подобно мне, наследник мощной династии. Все, чем вы могли бы быть – то, что вашими аналогами, близкими к вам, могло быть сделано – все обширные взаимозависимости времени и истории каждого деяния этих великих кланов, провалившиеся в расцвете их силы – все эти прерванные вероятности энергии должны найти свое выражение в вас – и в мире, который вы помогаете создать?

– А как насчет моего собственного мира?

– Новая головная линия будет над континуумом, – просто ответил Рузвельт. – При повторном упрочении, которое сопровождает его стабильность, меньшими линиями необходимо пожертвовать. Империум и Распад – изолированные линии и пойдут вниз. Но это не вопрос для вас – и для меня, мистер Кэрлон. Наши судьбы лежат где-то в другом месте.

– Вы все рассчитали, – сказал я, – но тут есть лишь одно слабое место.

– Какое?

– Я не играю.

Рузвельт посмотрел, насупившись.

– Пойми меня, Кэрлон, я хотел иметь вас добровольным союзником; но, хотите вы того или нет, вы поможете мне.

– Вы блефуете, Рузвельт. Вам нужна ходячая, разговаривающая кукла, а не человек с проволокой на запястье. Он сделал жест нетерпения.

– Говорю вам, что сожалею об этом, и о необходимости накачать вас снотворным, чтобы перенести вас сюда. Но я проделал бы это снова, десять тысяч раз, если это будет единственный путь! Старая Империя должна подняться вновь! Мы не обсуждаем «если», Кэрлон, мы обсуждаем «как». Примите этот вызов, и будет невообразимо блестящее положение для вас нынешнего. Отвергните меня – и вы пойдете как труп ходячий сквозь то, что могло бы стать вашим триумфом. Чего вы хотите, Кэрлон? Почета или гнилых лохмотьев? Величия или нищеты?

– Вы тщательно разработали свою версию, генерал, но от этого она не стала мне понятней.

– Мятежники сильны, – неохотно произнес Рузвельт. – На их стороне сила, если верны слухи. Они могут овладеть противником в любой момент, когда только захотят. Единственный недостаток, – отсутствие лидера. Они будут гоняться за вами, Кэрлон, – но вместо того, чтобы привести их к победе, вы охладите их революционную лихорадку. Потому что, если они поднимутся и выбросят вон французов, результатом будет ответвление от главной линии. Семьсот лет стабильной истории будут сотрясены, создавая целый новый спектр вероятности. Мне нет нужды детализировать эффект, который это будет иметь для моих планов в Новой Нормандии! Я улыбнулся улыбкой, которой не чувствовал.

– Вы в затруднительном положении, Рузвельт, не так ли? Вы нуждаетесь во мне – и не только для того, чтобы нести копье в третьем акте какого-то фарса, чтобы надуть местных. Зачем? Что за причина, настоящая причина, заставила вас одурманить меня в этой вашей параноидальной фантастической системе?

– Я говорил вам! Мы связаны, вы и я, на всем протяжении прошлых коридоров времени, в каждом мире в пределах тысячи лет общей истории. Когда возвращается ваша судьба, то же делается и с моей. Я могу на вас надавить, Кэрлон, но на той стадии, когда должен буду сломить вас, подчинив своей воле, наш взаимосвязанный рост уменьшается. Присоединитесь ко мне по доброй воле, даруйте мне свою мана – и все, чего мы пожелаем, окажется на расстоянии протянутой руки!

– А если я откажусь?

– Я хочу вашей добровольной помощи, – сказал он стальным голосом. – Но ваш сломанный мозг и тело, звенящее от напряжения, тоже могут послужить мне, на худой конец.

– Все, что вы сказали, подтверждает одну очень ясную идею, которую я вынес из всего этого, Рузвельт: чем бы ни была эта борьба, вы находитесь на одной стороне, а я на другой.

– Я могу сломать вас, Кэрлон. Более сильный человек всегда может сломать более слабого. Простая демонстрация будет достаточной, чтобы подтвердить мою точку зрения. – Он принял позу «ноги врозь» и поднял руки на уровень плеч, улыбаясь.

– Кто первый опустит руки, признает, что другой – высший – по крайней мере, в данном незначительном случае.

Я вытянул руки. Такое усилие заставило трепетать мой пульс, но слезы у меня не брызнули. Если Рузвельт хочет играть в эти игры, я охотно поддержу его в этом. Машина по производству гамбургеров может и подождать.

– В каждом мире, в любое время определенных людей формирует реальность, – внезапно сказал Рузвельт. – Здесь, сейчас это старое правило еще в силе – но станет потенциально более мощным при существовании титанических новых сил. Эти силы к услугам любого, кто сможет властвовать над ними. Судьба – вещь хрупкая, Кэрлон. Бессмысленная, контролируемая бичом сильной личности. Позвольте Александру отправиться завоевывать мир; мир станет таким, каким сделает его он. Без Александра не было бы ни Цезаря, ни Атиллы, ни Мухаммеда, ни Гитлера в вашем мире, ни Гильельто Массони в линии Ноль-Ноль. Люди творят судьбу, нет другого, окружного пути. Вы видели это, продемонстрировали, что получается, когда мы боремся вместе спина к спине. Мы вдвоем формируем острова стабильности вокруг себя даже в мире бесформенности. Но только один из нас может формировать космос по своей воле. И это будет моя воля. Я буду доминировать – не потому, что ненавижу вас – у меня нет причин для враждебности, а потому, что должен – как Александр должен был разбить Дария.

– Смешно, – сказал я. – Я никогда не имел ни малейшего интереса к формированию космоса по своей воле и не хочу видеть, как его формируют по вашей воле. Дом никогда не значил для меня многого, но я не готов увидеть, как он вспыхнет и обрушится, чтобы дать вам насест для правления.

Рузвельт кивнул.

– Я полагаю, что нечто вне нас обоих, Кэрлон, записано на звездах, как говорят. На протяжении семисот лет, ваши и мои предки боролись за право править континуумом. Думай об этом, Плантагенет! В тысяче биллионов альтернативных мировых линий ваш клан и мой боролись на протяжении веков, чтобы доминировать над миром, ничего не зная о других, ведомых общим инстинктом осуществить в нем присущий им потенциал. И тогда – день катаклизма, когда Распад пронесся над ним, чтобы стереть начисто их корень, стебель и ветвь – все, кроме одного человека в моей линии и одного в вашей.

Прошло около десяти минут с тех пор, как началась игра. Яростная боль прострелила тыльную сторону моих рук и плеч. Рузвельт еще стоял прямо, как статуя. Его руки не дрожали.

– Мне сказали, что Распад датируется восьмидесятыми, – сказал я. – Вы были несколько юны, чтобы запомнить его – если только у вашего Империума нет какой-либо космической техники, что побивает любую старость, и которой достиг Голливуд.

– Я говорю вам, чему меня учили, что обнаружили мои исследования, что мне было сказано… – Он оборвал себя.

– Я думал, что это было целиком вашей идеей, Рузвельт.

– Сказано – моим отцом, – ответил мой соперник. – Он посвятил свою жизнь убеждению, что где-то каким-то образом наше время снова придет. Его мир исчез – как может такая слава навсегда исчезнуть без следа? Он работал, изучал и в конце концов сделал свое открытие. Тогда он был стар, но переложил этот долг на меня. И я хорошо его выполнил. Сперва я трудился, чтобы завоевать высокое положение в Имперской безопасности – организации, знающей секреты Сети. Это дало мне платформу, с которой стало возможно подготовить эту линию – Новую Нормандию, – она будет сосудом, что будет содержать и формировать силы Распада.

Я должен был собрать свою волю, чтобы удержать руки на уровне плеч. Каким-то образом мне показалось важным не проиграть в игре Рузвельта. Если тот и страдал, то не показывал этого.

– Вы устали? – спросил он участливым тоном. – Бедная матушка-природа так слепа в своих попытках защитить тело. Она посылает боль в качестве предупреждения, во-первых. Затем, мало-помалу она вызывает поражение нервов. Ваши руки начинают провисать. Вы со всей своей силой воли попытаетесь держать их выше, чтобы пересилить меня, неизбежно вашего господина. Но вы проиграете. О, сила здесь, но Природа вынудит вас управлять вашей силой. Так что, хотя вы, быть может, и хотите сами вытерпеть пытку усталости до смерти от истощения, она вам не позволит. Вы будете страдать – ни за что. Жаль, Кэрлон!

Я был рад, что он чувствовал потребность поговорить. Это удерживало мой мозг от горячих клещей, вцепившихся мне в шею сзади. Я пытался заново разжечь искорку гнева – другой трюк матушки-природы, только на этот раз с моей стороны. Я хотел, чтобы он продолжал болтать, но в то же самое время убеждал себя, что он, к сожалению, начинает чувствовать.

– Видеть вас падающим – этого воистину стоит подождать.

– Но вы не увидите! Я сильнее, чем вы, мистер Кэрлон. Я с детства каждый день тренировался в таких упражнениях и в ментальном контроле, который им сопутствует. В возрасте семи лет я мог держать фехтовальную рапиру на пальцах вытянутой руки в течение четверти часа. Для меня это буквально детская игра. Но не для вас.

– Ничего, – сказал я весело. – Я могу стоять здесь весь день.

– Прошло всего четверть часа. Как вы почувствуете себя еще через пятнадцать минут, а, мистер Кэрлон? И через полчаса? – Он улыбнулся, но не совсем такой улыбкой, которая понравилась бы ему самому. – Несмотря на собственное желание, вы потерпите неудачу задолго до этого. Простая демонстрация Кэрлон, но необходимая. Вы должны понять, что во мне вы встретили превосходящего вас противника.

– В этом есть свой плюс, – сказал я. – Может быть, этим предполагается удержать мое внимание, пока ваш приятель нацеливает пронизывающий луч на мой мозг – или что-либо еще, что делают сумасшедшие ученые.

– Не говорите глупостей, Кэрлон, – Рузвельт чуть ли не отрубал слова, – или, почему нет, да, я вижу. – Он улыбнулся, и напряжение исчезло с его лица. – Очень хорошо, мистер Кэрлон. Вы почти начали возмущать меня. Хорошо продуманная тактика. Такие развлечения могут заметно истощить выносливость. Кстати, как себя чувствуют ваши руки? Слегка отяжелели?

– Прекрасно, – ответил я тоном, в котором, надеюсь, была хоть какая-то легкость. – А как насчет ваших?

Линия огня иглой пронзила мои трапециевидные мышцы, поиграла вокруг локтей, уколола кончики пальцев. Моя голова болела. Рузвельт выглядел так же хорошо, как и в начале. Теперь он таращился вглубь комнаты, мимо моего лица, и молчал. Это беспокоило меня. Я хотел, чтобы он говорил.

– Держаться прямо – трудная работа для языка, а? Но я буду иметь преимущество перед вами, Рузвельт. Вы выбрали не того человека. Я рыбак. Мне частенько приходилось бороться с волнами по восемь часов в напряжении. Для меня это прекрасный отдых.

– Грязная ложь, Кэрлон. Я ждал от вас большего.

– Циркуляция-слабое место, – сказал я. – Солдаты, которые могут маршировать целый день с полной выкладкой, на параде, случалось, падали в смертельной слабости. Когда стоишь смирно, не двигаясь, ограничивается приток крови к мозгу, и в самых печальных случаях это приводит к обмороку. Некоторые не переносят этого. Ничего против них, просто особенности метаболизма. Он никогда не беспокоил меня. Хорошая циркуляция. Как насчет вашего?

– Великолепно, уверяю вас…

– Но вы перестали разговаривать. – Я выдал ему ухмылку, которая стоила мне года жизни.

– Я сказал все, что намеревался.

– Я вам не верю. Вы законсервировали лекцию номер три, готовую к употреблению. Я вижу это по вашим глазам. Рузвельт рассмеялся неподдельным смелом.

– Мистер Кэрлон, вы мне по сердцу. Хотел бы я, чтобы мы встретились в другое время и в другом месте. Мы могли бы быть друзьями, вы и я.

После этого никто из нас ничего не сказал. Я обнаружил, что отсчитываю секунды. Прошло уже около двадцати минут, может, капельку меньше. Я осознал, что одна рука обвисла, и снова перевел ее обратно. Рузвельт слабо улыбнулся. Прошло еще какое-то время. Я думал о чем-то, потом попытался не думать ни о чем. Мне пришло в голову, что древние китайцы проводили уйму времени в попытках сконструировать железных девушек и расщепителей бамбука. Пытка – вид спорта, в которой можно играть без инвентаря. И рузвельтовская версия была двойным вызовом, потому что только она могла вынудить меня стать самим собой. Я мог бы бросить сейчас, рассмеяться и начать следующий раунд. Это была схватка. Будет следующий раунд – и еще один после этого.

Его приемом было заставить меня думать, что я проиграл – и я проиграю.

Но это не прошло. Один выигрыш решительно ничего не значит. Считается только капитуляция. И раз я понял это, я почувствовал себя лучше. Боль походила на огненные ножи, но это была только боль, что-то, что можно вытерпеть, пока она не кончится. Я рывком распрямил плечи обратно в прямую линию и уставился на него сквозь исчезающий свет… – и пришел в себя лежа на полу. Рузвельт стоял надо мной. Его лицо казалось пожелтевшим и вытянутым.

– Попытка достойная, Кэрлон, – сказал он. – Час и двенадцать минут. Но, как видите, вы проиграли. Как вы всегда должны проигрывать, потому что проигрывать мне ваше судьба. Теперь – хотите ли присоединиться ко мне добровольно?

Шатаясь, я встал на ноги, чувствуя дурноту и легкое жжение, все еще пылающие, в моих плечах. Я поднял руки в позу креста.

– Готовы попытаться вновь? – спросил я.

Рузвельта передернуло, но он рассмеялся. Я усмехнулся в ответ.

– Вы боитесь, Рузвельт, не так ли? Вы видите, как ваш стратегический план трещит по швам – и боитесь. Он кивнул.

– Да, я боюсь. Боюсь своей собственной слабости. Вы видите – хотя это может казаться невероятным – я истинно хочу, чтобы вы были частью его, Плантагенет. Глупая сентиментальность, но вы, как и я, человек древнейшего племени. Даже бог может быть одиноким – или дьявол. Я предлагаю вам сотрудничество. Но при первой возможности вы обернулись против меня. Я должен был бы знать это. Я усвоил урок. Я не имел выбора. Сейчас мой курс ясен.

– Вы дьявол с изъяном, Рузвельт, – заявил я. – Мне жаль вас. Он покачал головой.

– Я не хочу никакой вашей жалости, Плантагенет, как не хочу вашей дружбы. Чего я хочу от вас, я возьму, хотя это разрушит вас.

– Или вас.

– На этот риск я пойду. – Он сделал знак ожидающей охране, и они сомкнулись вокруг меня. – Проведите следующие несколько часов в медитации, – сказал он. – Сегодня ночью вы будете облечены почестями герцогства, а завтра повисните на цепях.

Подвалы под дворцом вице-короля имели все, что и должно было быть в таких подвалах с глухими каменными стенами и железными дверями, тусклыми электрическими лампами, что были хуже коптящих факелов. Вооруженные люди в форме шотландской гвардии, что сопровождали меня с верхних уровней, подождали, пока дородный человек с круглым лоснящимся темным лицом открыл решетку винного погреба на каменном ящике 6Х8 с соломой. Ему показалось, что я двигался недостаточно быстро для него; он собрался отвесить мне тумак, поторапливая, но не нашел места приложения. Рузвельт появился как раз вовремя, чтобы отбить его руку назад, к его собственному толстому лицу.

– Вы обращаетесь с герцогом королевства, как с обычным преступником? – рявкнул он. – Вы недостойны касаться пола перед его ногами.

Другой схватил ключи толстяка, открыл нам путь вдоль узкого прохода, отпер дубовую дверь в большую камеру с кроватью и окном-бойницей.

– Здесь вы поразмышляете на покое, – сказал мне Рузвельт, – пока не понадобитесь мне.

Я лег на кровать, дождался, пока гул в моей голове понизится до переносимого уровня… и проснулся от голоса, звучащего не в моей голове, шепчущего:

– Плантагенет! Держитесь! Ждите сигнала! Я не шелохнулся и ждал, но больше ничего не произошло.

– Кто это? – прошептал я, но никто не ответил.

Я поднялся и проверил стену в головах и саму кровать. Это были просто кровать и просто стена. Я подошел к двери и прислушался, потом подпрыгнул и выглянул в шестидюймовую щель светового колодца.

Никаких мерцающих окошек с веревками, привязанными к ним, никаких потайных дверей в потолке. Я был заперт в камере без каких бы то ни было выходов наружу и всего прочего. Вероятно, голоса были придуманы для манипуляции людьми, были еще одним из тонких приемов Рузвельта, либо чтобы подавить мое сопротивление, либо чтобы убедить меня в безумии. Он действовал очень мило в обоих направлениях.

Я видел чудесный сон о месте, где цветы росли крупнее кочанов капусты на деревьях за тихим озером. Там была Иронель, она шла ко мне по водной глади, которая раскололась, и пока я пытался добраться до нее, цветы обернулись головами, что выкрикивали мне угрозы, а ветви стали руками, что хватали и трясли меня…

Руки тряхнули меня, чтобы разбудить, в лицо мне светил фонарь. Человек в аккуратной форме с нерво-автоматом без кобуры повел меня по переходам и вверх по ступенькам в комнату, где ждал Рузвельт, разодетый в пурпурный бархат, горностай и петли из золотого шнура. Покрытый драгоценностями меч, длинный, как гарнизонный флаг, висел у его бока, как приклеенный. Он ничего не говорил, молчал и я. Никто не интересовался последними словами обреченного.

Слуги гроздьями толпились вокруг, прилаживая ко мне тяжелое облачение из шелка, атласа и золотой нити. Цирюльник подстриг мне волосы и облил духами, кто-то приладил на мои ноги красные кожаные туфли. Рузвельт собственноручно застегнул широкий парчовый пояс вокруг моей талии, и помощник портного приладил к нему украшенные драгоценными камнями ножны. Рукоятка, выглядывавшая из ножен, была обитой и без украшений. Это был мой старый нож, выглядевший нелепо среди такого великолепия. Оружейник услужливо предложил мне сияющий меч, но Рузвельт отмахнулся.

– Ваша единственная собственность, Кэрлон, а? – сказал он. – Он разделяет вашу сильную ауру. Пусть он будет с вами – в ваш момент славы.

Снаружи в коридоре нас ждала процессия с торчащими дулами автоматов в ненавязчивой близости ко мне. Рузвельт держался рядом со мной, пока мы поднимались по широкой лестнице в гулкий зал, стены которого были увешаны копьями, знаменами и портретами с умными лицами. Зал заполняли люди в париках, блестках и лентах. За отверстием арки я увидел высокое окно с цветными стеклами над алтарем под балдахином и узнал, где нахожусь.

Я стоял на том же месте, где стоял с Иронель и грифоном Вроделиксом как раз перед тем, как Рузвельт в первый раз попытался добраться до алтаря. Сейчас пол был устлан ковром в золотых розах, в воздухе стоял запах ярости; дерево светилось тусклым сиянием воска – но это была та же самая комната – и не та же самая. За исключением тысячи лет истории.

Мы остановились, и священник в красном одеянии, тонколицый человек в лентах, легком взбитом паричке пришел в действие, качая ритуальными предметами вперед и назад, кивая головой каждому и бормоча заклинания.

Предполагаю, что это была весьма впечатляющая церемония в древнем помещении с задрапированным Дамаском, почерневшими от времени балками, но я вряд ли обращал на нее внимание. Я продолжал вспоминать Иронель, ведущую Рузвельта к своему Красивому Месту, Чтобы тот мог разрушить его.

Запах ненависти был силен достаточно, чтобы жечь мне глаза. Я принюхался получше и обнаружил, что вдыхаю нечто более материальное, чем воображаемый запах, вполне реальное, исходящее откуда-то от горящего дерева, ткани и краски. В воздухе стоял тонкий дымок с медноватым оттенком.

Рузвельт посмотрел назад; старший священник прервал свою игру. Автоматчики потеснились ко мне поближе с обеспокоенным видом. Рузвельт рявкнул несколько приказов, и я услышал вопли снаружи большой комнаты. Волна жара прокатилась над нами, и вечеринка расстроилась. Четыре автомата подтолкнули меня к арке. Если это был сигнал, он был превосходен, но вряд ли я мог что-либо сделать при этом. Команда автоматчиков прорезала путь через толпу нотаблей, которые беспокоились, кашляли, половиной голов на одной дороге, половиной на второй. Мы добрались до низких ступенек, и двое новых гвардейцев вошли с флангов, произошла некая торопливая работа ногами, и они оказались рядом со мной, и толпа сомкнулась вокруг нас в борьбе за позиции. Старикан в розовом с золотом и с париком утвердил свое лицо рядом с моим.

– Сделайте одолжение, налево, ваша Милость, – прошипел он. Я еще перерабатывал это, когда увидел, что ближайший гвардеец приставил нерв-автомат к почкам своего напарника и нажал кнопку. Откуда-то вышли еще двое в форме; я расслышал сзади себя глухой удар, и мы оказались на свободе, вылущившись из края основной толпы, и направились прямо в дым.

– Лишь несколько ярдов, ваш\'Милость, – пропищал старикашка.



Дверь открылась, и мы затопали по лестнице, ведущей вниз. На площадке все четыре стража расстались со своими форменками и, отбросив их в сторону, натянули комбинезоны рабочих из склада за дверью. Старый приятель закопал свой парик и плащ, оказавшись в черной ливрее фурмана. Они накинули на меня длинный серый плащ. Вся операция походила на хорошо отрепетированный балет и заняла не больше двадцати секунд.

На нижнем этаже мы протиснулись сквозь строй зрителей, пожарников, нескольких опоясанных эрлов, священников с митрами, и никто не обратил внимания на ремонтную команду в грязных комбинезонах.

Старик вел нас к проходу, где с озабоченным лицом стоял одинокий охранник. Он встал у нас на пути. Старик поднял палец и повел им вправо, в то время как другой рукой отточенным движением резанул его за ухом, после чего мы оказались в проходе и побежали.

Две испуганные женщины со щетками видели, как мы пересекали кухню и через дверь между банками с припасами нырнули на неосвещенную аллею. Припаркованный там грузовик завелся с отчаянным хлопаньем клапанов и черным керосиновым выхлопом. Я перепрыгнул через задний борт, за мной вскарабкался старик, и грузовик рванулся вперед.

Через три минуты он замедлил ход и остановился. Я услышал голоса, доносившиеся спереди, стрекот автоматов и стук ботинок по булыжной мостовой. Через минуту щелкнула передача, и мы тронулись в дальнейший путь. На противоположной скамье мой новый друг с облегчением перевел дыхание и ухмыльнулся.

– Сработало, как по волшебству, – заявил он, кашлянул и потер руки. – Как по кровавому волшебству, прошу прощения у ваш\'Милости.

Имя старика было Вилибальд.

– Наши друзья ждут вашу Милость, – сказал он. – Испытанные британцы, все они, каждый – шотландец – что надо. Простые люди, ваш\'Милость, но честные! Ничего похожего на этих черных стражей, изменников из этого дворца, в их шелках и драгоценностях! Он заскрежетал деснами и кивнул головой.

– Это была честная игра, Вилибальд, – сказал я. – Как вы все это устроили?

– Среди голубых курток есть настоящие люди, ваш\'Милость. Тюремщик – один из них. Он пытался поместить вашу Милость в безопасную камеру – одну из тех, к которым у нас есть туннель – но его высокоблагородие господин барон не хотели ни одной из них. Так что это заняло немного больше времени. Но сейчас ваш\'Милость все равно здесь! – Он хихикнул и со скрипом потер руки одна об другую, как крылья сверчка.

– Вы с мятежниками?

– Некоторые зовут нас мятежниками, ваш\'Милость, но для честных людей мы патриоты, поклявшиеся освободить эти острова от французской проказы!

– Почему вы выбрали меня?

– Почему? Почему? – Старик казался ошеломленным. – Когда до побережья дошла весть, что Плантагенет поселен в гробнице вице-короля, каким курсом мог следовать лояльный британец, ваш\'Милость? Разве ваш\'Милость полагает, что мы оставим его гнить там?

– Но я не… – начал я и оставил фразу висеть в воздухе.

– Что «не», ваш\'Милость? – спросил Вилибальд. – Не удивлен? Конечно, нет. На этом острове десять миллионов британцев, поклявшихся освободить эту землю от тирании!

– …собираюсь терять время зря! – закончил я фразу. – Мы ударим немедленно.



Движение на этой дороге представляло собой мешанину из карет, запряженных лошадьми; больших и изрядно устаревших грузовиков с открытыми кабинами; юрких машин с опущенными носами, выглядевших так, словно их сделали из хлебниц, и небольших, сверкающих голубым военных экипажей.

По словам Вили, вице-король концентрировал свои силы вокруг вооруженных портов, готовых прикрыть высадку подкрепления, если разговор о восстании выкристаллизируются в действие. Место, куда мы направлялись, – поместье сэра Джона Лэклэнда.

– Проведенный в темную джентльмен, – сказал Вили, – но денежный из древнего рода.

Весь следующий час он перескакивал с одного на другое, знакомя меня с ситуацией на месте. Повстанцы, клялся он, готовы подняться. И, согласно Рузвельту, если они поднимутся, то победят.

– Увидите, – сказал Вили, – лояльные британцы поднимутся до последнего человека и примкнут к знамени вашей Милости!

После часовой гонки мы свернули на боковую дорогу и, проехав меж двух толстых столбов, проследовали по подъездной дороге, ведущей через ухоженные леса в покрытый гравием двор перед трехэтажным зданием с цветочными ящиками, освинцованными окнами и полудеревянными фронтонами, смотревшими, как настоящие. Ступеньки вели на широкую веранду. Старик в причудливом колете\" черных штанах и домашних шлепанцах провел нас внутрь. Увидев меня, он захлопал глазами.

– Его Милость должен немедленно повидать сэра Джона, – сказал Вили.

– Сэр Джон должен быть в постели эти два дня. Легкая лихорадка. Он не принимает…

– А сейчас должен, – оборвал его Вили. Старик вздохнул, затем провел нас в затененную комнату, полную книг, и зашаркал прочь.

Я разглядывал книги на полках – большей частью обтянутые кожей тома с заголовками типа «Истории Дворов» или «Коннектикутская кампания». Минут через пять или около того дверь открылась и вернувшийся старик пропищал, что сэр Джон хотел бы видеть нас сейчас же.

Глава дома находился в спальне на верхнем этаже. Это был старый аристократ с сухим лицом, острым носом, шелковыми черными бровями, и усами, аналогичной бахромой волос вокруг высокого лысого купола. Он полусидел в постели, не меньшей, чем каток, наполовину погребенный в фиолетовое атласное одеяло с вышитой монограммой и зашнурованный сильнее, чем голливудский епископ. На нем было шерстяное коричневое ночное платье с атласными отворотами, обернутое вокруг него, и вязаная шаль поверх всего, хотя даже при всем этом кончик носа казался замерзшим. При виде меня он немедленно выпрыгнул из постели.

– Что – сейчас?.. – Он переводил вытаращенные глаза с меня на Вили и обратно. – Почему вы пришли сюда – что, больше некуда?

– Где еще я мог бы найти друзей? – отступил я.

– Друзей? Я слышал, что вице-регент объявил о претенденте на герцогское наследство, но я вряд ли мог ожидать увидеть его присутствующим лично здесь в таком виде.

– Как вы узнали, что я тот человек, а не самозванец?

– Как-как – кем еще вы можете быть?

– Вы имеете в виду, что он принял меня за настоящего? Я рад, сэр Джон, ибо пришло время действий.

– Действий? Каких?

– Освобождение Британии.

– Вы сошли с ума? Вы несете разорение моему дому – и всем нам! Мы, Плантагенеты, всегда жили терпимо! Убийство герцога Ричарда показало нам, как ненадежно наше положение…

– Кто убил его?

– Ну, люди Гаронна, конечно.

– Удивляюсь. С точки зрения вице-короля, это был глупейший поступок. Он объединил против него британцев гораздо прочнее, чем сам Ричард, когда был жив.

– Догадки. Пустые предположения, – пробурчал сэр Джон. – Вы пришли сюда, непрошенный, проповедовать измену! Что я о вас знаю? Вы воображаете, я поставлю на выскочку?

– Вряд ли, сэр Джон, – с негодованием заявил Вили. – Один взгляд на него…