— Выходит, мой адвокат советует мне уклоняться от уплаты налогов?

— Этого я не советовал. Я лишь решил, что наличные будут тебе… удобнее.

Официант принес меню.

— Почему ты так добр ко мне, Денхем? — поинтересовался Хауэлл. — Ведь я не твой любимый зять.

— Да, конечно, ты мой единственный зять… Ладно, Джон, ты же знаешь, я всегда любил тебя. И меня печалит, что ты ломаешь свою жизнь. Ты так блистательно начинал!

— Ломаю свою жизнь? Я делаю, что мне нравится, приятель. Многие из твоих знакомых могут этим похвастаться?

— Почти никто, но ты заставляешь страдать мою сестру, и я не хочу этого терпеть, особенно, если могу помочь. — Денхем стал серьезен.

— И ты думаешь, что если я заработаю несколько баксов, мои домашние дела уладятся, так?

Денхем отвел глаза.

— Если ты будешь зарабатывать эти баксы в другом месте, вы сможете спокойно обдумать создавшееся положение, — промямлил он, явно испытывая неловкость.

Хауэлл удивленно посмотрел на собеседника.

— В другом месте?

— Пожалуй, в своем гараже ты много не наработаешь. Тебе нужно спокойное место, где-нибудь подальше, чтобы никто не отвлекал тебя от дела.

Подали ленч.

Хауэлл проглотил устрицу.

— Похоже, у тебя есть в запасе такое местечко.

Денхем выудил из жилетного кармана ключ и подтолкнул его по столу к Хауэллу.

— Что скажешь о доме в горах? Великолепный вид на озеро, никаких отвлечений. Для писателя — просто рай.

— Я и не знал, что у тебя есть дом в горах…

— Ну, дом — слишком сильно сказано, скорее, домишко. — Денхем занялся устрицами и с отсутствующим видом добавил. — Домик на озере Сазерленд. Ты слышал о таком озере?

— Нет.

— Это самое красивое место в горах северной Джорджии. Местная электрическая компания построила там после второй мировой войны плотину. Они не продали ни одного участка на берегу. Их сдают в аренду друзьям или нужным людям, дешево и на долгие сроки. Всякое отребье не подпускают и близко. Я получил свой участок, когда еще учился в юридическом колледже. Мне его отдали на сто лет за десять долларов в год. Мой старик знал Эрика Сазерленда, построившего плотину и скромно назвавшего озеро и город своим именем.

— Десять баксов в год! Недурно.

— Ты прав. Я выбирался туда по выходным, купил бревна на лесопилке и доставил их в лагерь рыбаков на противоположном берегу. Тогда даже не было дороги вокруг озера, я сколотил плот, какое-то время плавал на нем, а потом разобрал. Я построил домишко, сперва там была только одна комната, но потом появились еще две. В домике есть электричество, водопровод, камин… иногда работает телефон. Есть маленькая моторка с большим мотором. Чертовски романтично.

— Судя по рассказу, чертовски примитивно, — Хауэлл оглядел наполненный зал. — Я подумаю.

— Надеюсь, ты не только подумаешь, парень. Тебе нужно переменить обстановку.

У Хауэлла мелькнула мысль, что Денхем Уайт ловко нажимает на нужные кнопки. Действительно, переменить обстановку не помешало бы… Выходя из здания, Хауэлл остановился у телефона-автомата, позвонил Лартону Питсу и согласился быть его «автобиографом». Какое забавное словцо!!..

— Чудесно! Чудесно, — ответил Питс. Хауэлл понял, что Питс улыбается. — Я понимаю, тебе нужен аванс, ведь предстоят расходы. И вот что я сделаю. Мне принадлежит часть компании, производящей новые компьютеры для редакторов и писателей. Я пришлю тебе один. Потом расскажешь, понравился ли он тебе.

Хауэлл повесил трубку и прижался лбом к холодному стеклу кабинки. Мир неожиданно изменился, и Хауэлл не был уверен, что это ему по душе.

Глава 2

Хауэлл подумал, что ему было бы полегче, будь у Элизабет плохой характер. Он смотрел на нее поверх стола, накрытого к завтраку, и, как всегда, любовался ее задорной, пышущей здоровьем, типично американской красотой. Элизабет была из тех хорошо воспитанных молодых дам, которые так привлекательно смотрятся в одежде для игры в теннис и так активно участвуют в десятке разных комитетов. Хауэллу было бы легче, если бы достоинства Элизабет этим исчерпывались. Но начав работу в подвале ювелирной мастерской, она создала свою фирму, в которой было шестьдесят сотрудников, загребала несколько миллионов долларов в год и обеспечивала Хауэллу жизнь на таком уровне, какого он никогда не достигал даже в лучшие времена, работая в солидной газете и выпустив книгу. Дом был большой и удобный, с теннисным кортом и бассейном. В гараже стояли «Мерседес», «Порше» и еще большой фургон, на котором ездила по магазинам кухарка.

Хауэлл чувствовал себя безработным. Правда, он входил в руководство компании Элизабет и занимался связями с общественностью. Он даже старался выполнять проклятую работу, но все равно не мог соответствовать этому кругу, и тем паче, своей супруге. Она постоянно советовалась с ним по деловым вопросам, интересовалась его мнением, часто даже следовала его рекомендациям, но Хауэлл знал, что если бы они с Элизабет не встретились, она справилась бы с работой и без него.

Хауэлл однажды задумался над тем, какое время в его жизни было самым счастливым. И понял, что это было еще до Пулитцеровской премии, когда он не отрывался от привычной почвы: выслеживал куклусклановцев в Миссисипи, мотался за кандидатами в президенты по собраниям, обедал на открытом воздухе или в прокуренных банкетных залах, где подавали цыплят, сделанных словно из резины. Он тогда жил то во взятых напрокат машинах, то в пятизвездочных отелях, и если не было более интересных занятий, спал с девицами из избирательных комиссий и молодыми журналистками… Он выводил на чистую воду политиков-взяточников — для этой цели Хауэлл использовал записанные на расстоянии разговоры и корешки чековых книжек — летал в грозу на маленьких самолетиках, гоняясь за жареными фактами, которые остывали прежде, чем самолет успевал сесть. Он мучил первых губернаторов неприятными вопросами об их родственных и политических связях и даже помог чернокожему шефу полиции маленького городка в Джорджии разоблачить покрываемого политиками маньяка, который закапывал убитых подростков на своем дворе на протяжении сорока лет… Хотя… если разобраться, именно эта история и доконала его как журналиста. Она принесла Пулитцеровскую премию, книгу и самое ужасное — предложение вести ежедневную колонку в газете.

В какой-то момент всего этого еще можно было избежать. И Хауэлл точно знал в какой. Это воспоминание неизменно преследовало его, стоило ему, как сейчас, углубиться в прошлое… Совпали два события. Хауэлл тогда руководил бюро «Нью-Йорк Таймс» в Атланте. Раздался тот памятный телефонный звонок… Главный редактор произнес слово «Вьетнам» таким тоном, словно дарил ценнейший подарок. У журналистов, как у профессиональных военных, есть одна заветная мечта: побывать на войне. Война во Вьетнаме явно шла к концу, но впереди маячила возможность заслужить небывалую для журналиста славу: возможность описать хаос поражения. Американские репортеры дрались за место военного корреспондента еще с середины шестидесятых, но Хауэлла среди них не было. Если заходила речь о войне, он отвечал, что дома случаются более важные события. А теперь ему подносят подарок на блюдечке!

Хауэлл не хотел ехать. Он привык к комфортабельной жизни и не желал ютиться в палатке, не хотел проводить вечера в сайгонских барах, где на тебя вешаются дешевые шлюхи, не хотел замараться. Но было еще одно: Хауэлл знал, что где-то в глубине души, под амбициями и агрессивностью, таился страх. Он слишком часто демонстрировал свою храбрость и делал глупости, он чувствовал, что привык к везенью. Хауэлл боялся, что его ранят. А еще больше боялся, что убьют. Он не хотел умирать в грязи, нафаршированный осколками гранаты, не хотел вопить, пока горящий вертолет падает на землю, не хотел дрожать от страха, но знал, что такое будет, когда начнется стрельба. Хауэлл не желал ехать и не мог отказаться. Он понимал, что это будет конец, ибо он никогда уже не оправится от такого удара.

Но стоило ему согласиться, как пришло спасение. Позвонили из «Атланта Конститъюшен». Им понадобился известный журналист, и Хауэлл подписал контракт. Он получил возможность делать то, что ему заблагорассудится. Хауэлл заявил редактору, что хочет вести ежедневную колонку и, к собственному изумлению, получил ее! Он загребал огромные деньги в «Таймс», а тут ушел на еще более тепленькое местечко, и ему не придется погибать в джунглях!

Но Хауэлл не предполагал, что с ним может сотворить ежедневная колонка. Он был вынужден бросать в ненасытную утробу этого двухстраничного убийцы тысячу слов в день. И продолжалось это пять дней в неделю, пятьдесят недель в году… Бесконечные ленчи, наряды от Ральфа Лорена, переезды из клуба в клуб: из «Кивание» в «Ротари», а оттуда в «Лайонс»… И все это для того, чтобы выслушивать послеобеденные речи, получая пятьсот баксов в неделю… За три года это опустошило Хауэлла, дошло до стычек с редакторами и в конце концов до драки, после которой его выгнали из газеты. Хорошо хоть его репутация осталась при нем, он ушел раньше, чем колонка стала беззубой. При Хауэлле, кроме смешных историй и ерунды, интересующей обывателей, в колонке было достаточно серьезных рассказов о журналистских расследованиях, и читатели запомнили Хауэлла как первоклассного репортера. С тех пор несмотря на попытки утешиться сочинением романа, Хауэлл уже ни на что не годился, кроме ленчей да ежедневного тенниса в клубе с сынками местных богачей, неспособными даже продолжить отцовский бизнес.

— Послушай, — сказал Хауэлл, — всего лишь три месяца.

— Неужели ты не можешь работать здесь? — спросила Элизабет, зная, что он уже принял решение.

— Думаю, мне… нам обоим будет лучше, если я уеду и буду вести затворническую жизнь.

— Я буду так скучать по тебе, Джонни, — Элизабет говорила искренне.

Хауэлл покачал головой.

— От меня здесь было мало проку.

— Я не имела в виду секс, честное слово! Ты справишься. Может, тебе сходить к доктору?

Чувствуя себя загнанным в угол, Хауэлл покраснел. Ему не хотелось касаться этой темы.

— Не надо спать над гаражом. Я знаю, в постели я, наверное, не лучшая в мире, но…

— Ты в этом не виновата, Лиз. В самом деле не виновата. Послушай, все было распрекрасно, пока я занимался своим делом. Мы хорошо жили, когда я работал в газете. Еще был удачный год, когда я писал романы. Хуже стало с прошлого года. Книга оказалась никому не нужна, а я не смог найти что-нибудь другое. Теперь я подыскал себе занятие. Я уеду только для того, чтобы выполнить заказ, а потом вернусь со свежими силами и…

— Ты не вернешься, Джонни, — слезы блеснули в глазах Лиз и, выкатившись, потекли по щекам.

— Не надо, Лиззи, пожалуйста. Я не сбегаю, поверь мне, — Хауэлл надеялся, что говорит убедительно, хотя сам мало себе верил. — Сейчас тебе трудно со мной, но через некоторое время может появиться перспектива для нас обоих. Нам нужно время.

«Сколько браков закончилось этими словами!» — подумал Хауэлл.

— Я люблю тебя, Джонни.

— Знаю. Знаю. — Элизабет не услышала ответного признания, потому что Хауэлл боялся солгать.

— Ах, если бы я могла хоть что-нибудь сделать, Джонни!

Элизабет не кривила душой, и Хауэллу стало еще тяжелее.

— Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя виноватым из-за денег.

Проезжая по милым пригородным улочкам, Хауэлл думал, как изменилась бы его судьба, если бы он поехал во Вьетнам и уцелел. Может, он женился бы на девушке, которую устраивало бы житье на его репортерские доходы? Но после Пулитцеровской премии и выхода книги кто удержался бы от соблазна осесть в редакции, священнодействуя в ежедневной колонке? А кто устоял бы перед красивой, уравновешенной девушкой, так увлекшейся газетчиком? Наверное, немногие. Но умный человек проявил бы себя лучшим политиком в газетной империи, поменьше бы говорил то, что думает, да и поменьше бы терзал руководство. Более уравновешенный человек подумал бы, прежде чем бросить все ради сочинения романа. А менее взбалмошный не сжег бы за собой все мосты… В недрах редакции до сих пор сидит человек с тремя коронками на зубах и постоянно уязвленным «эго».

Хауэлл ехал на север по автостраде, соединяющей штаты, и глядел на поднимающиеся вокруг холмы. Через два часа он свернул на дорогу штата, она забиралась все выше, и повороты становились все круче. Большой фургон был набит тем, что осталось от предыдущей жизни Хауэлла. Еще он вез новый сверкающий редакторский компьютер, пугающе раскачивавшийся на поворотах. «Порше» он оставил Элизабет. Через три часа после выезда из Атланты Хауэлл добрался до южного берега озера и, следуя указаниям Денхема Уайта, направился вдоль берега к городку с названием Сазерленд. Озеро сверкало под лучами полуденного солнца, оно не было похоже на искусственное. Хауэлл подумал, что оно слишком красивое для водохранилища. Он решил бы, что это озеро образовалось в ледниковый период… Хауэлл посмотрел на воду и вдруг почувствовал, что его охватывает страх. Три месяца сидеть здесь и возиться с макулатурой… а что потом? У него было странное, но очень отчетливое предчувствие, что он никогда не покинет эти места.

В Сазерленде мужчина подошел к телефону.

— Да?

— Вы меня узнали?

— Да.

— У меня есть для вас информация.

— Слушаю.

— К вам послали репортера. Он будет что-то разнюхивать.

Пауза.

— Когда?

— Не знаю. Судя по разговору, который я слышал, он уже может быть на месте.

— Хорошо, я с ним немного пообщаюсь и спроважу.

— Вы не поняли. По-моему, он не собирается представляться.

— Простите, я не очень понял, куда вы клоните.

— Я слушал лишь часть разговора двух редакторов, он звучал так, будто они послали сюда тайного агента.

Фырканье в трубке.

— Ему не удастся действовать втихомолку. Этот номер не пройдет. Я знаю о каждом, кто он и откуда.

— Я просто хотел вас проинформировать.

— Хорошо, буду держать ухо востро. Вы звоните из автомата?

— Конечно. Если слухи оправдаются, не забудьте, кто вас предупредил.

— Об этом не беспокойтесь. Еще раз спасибо.

Глава 3

Въехав в Сазерленд, Хауэлл увидел на берегу озера дом из красного кирпича с белыми колоннами, построенный в колониальном стиле. Сад за домом спускался к озеру. Близ дороги высокий пожилой мужчина с седыми волосами наблюдал за чернокожим садовником. Это, наверное, был Эрик Сазерленд, владелец электрической компании и, как сказал Денхем Уайт, фактический правитель городка, носящего его имя. Хауэлл вспомнил совет Денхема заглянуть к старику и выразить свое почтение. «Он будет твоим, можно сказать, землевладельцем, а старику нравится знать, чья нога ступает по его владениям»… Под влиянием минутного порыва Хауэлл остановил фургон и вышел на улицу. Лучше уж разделаться сразу со светскими обязанностями!

Он подошел и протянул руку.

— Мистер Сазерленд?

Пожилой человек буркнул в ответ:

— Угу.

И энергично пожал Хауэллу руку.

— Я Джон Хауэлл. Брат моей жены, Денхем Уайт, предложил мне на некоторое время свой домик и посоветовал заглянуть к вам и познакомиться.

Сазерленд посмотрел на тяжело груженый фургон.

— Выглядит, словно вы промышляете квартирными кражами, мистер Хауэлл.

— Да, думаю, похоже на то, — согласился Хауэлл. — Я пробуду здесь около трех месяцев и не хотел бы лишний раз мотаться в Атланту. — Он кивнул в сторону озера. — До чего красиво! Я слышал, что это ваша работа.

— Моя, — признал Сазерленд без ложной скромности, — сам Господь не сделал бы лучше.

Однако Хауэллу показалось, что собственные достижения не доставляют Сазерленду особой радости.

— Я люблю, когда приезжающие сюда люди участвуют в сохранении того, что уже создано.

Хауэлл улыбнулся.

— О, я не собираюсь тут ничего менять.

— Вы с севера? — поинтересовался Сазерленд.

— Нет, сэр. Я родом из Северной Каролины, из Чепел-Хилла. А произношение испортил, мотаясь по всей стране.

Черт, с какой стати он оправдывается перед старикашкой?

— Я знал вашего тестя. На редкость добрый был человек.

Хауэлл кивнул.

— Да, я слышал. Он умер до того, как я встретился с моей женой.

Вообще-то Хауэллу не приходилось слышать о доброте своего тестя. Денхем Уайт-старший слыл безжалостным пиратом, даже у его собственных детей не нашлось для него доброго слова. Хауэлл решил, что назвать покойного тестя «добрым человеком» мог только человек того же типа.

— Рад был с вами встретиться, сэр, — с этими словами Хауэлл собрался вернуться к машине. Но оказывается, ему еще не дали соизволения откланяться.

— Вы, по-моему, репортер, — глядя сквозь Хауэлла, произнес Сазерленд. — И что вы думаете написать о наших краях?

— Нет, сэр, я не работаю в газете уже несколько лет. Теперь я свободный художник, именно поэтому и приехал сюда. Хочу поработать над книгой.

— О чем же ваша книга? Что-нибудь на местном материале?

Хауэлл был слегка ошарашен растущей враждебностью Сазерленда.

— Что вы, сэр… Это роман. Я не готов обсуждать… мои планы… Суеверие, знаете ли…

Какое-то время Сазерленд молча смотрел на Хауэлла. А потом сказал:

— У нас тут и так слишком много суеверий… Счастливо!

Он резко повернулся и зашагал к дому.

Глядя вслед удаляющемуся Сазерленду, Хауэлл подумал, что обычно репортеров не любят те, кому есть что скрывать. Этому его научил жизненный опыт. Но тут же он постарался отогнать от себя эту мысль. Не для репортажей он сюда приехал, у него есть другая работа.

Хауэлл медленно ехал по чистенькому, явно процветающему городку с обычным для таких местечек в Джорджии набором магазинов и контор. Впрочем, в городке было и своеобразие. Деловые кварталы, как правило, не радовали глаз: магазины и офисы строились по потребности, без плана: если у кого-то из хозяев был вкус, то у его соседа обычно вкуса не наблюдалось, и он возводил нечто безликое, а порой и безлико-безобразное. Но главная улица, похоже, была построена по какому-то одному проекту. Здания были выдержаны в едином стиле, не было кричащих вывесок и неоновой рекламы: более того, все вывески были написаны одним шрифтом. Вдоль улицы стояли старомодные газовые фонари, старики грелись на солнышке, сидя на парковых скамейках.

«Красиво, хотя и несколько искусственно, — подумал Хауэлл. — Похоже, все придумано одним человеком, и человек этот — Эрик Сазерленд».

Город, в отличие от своего создателя, был очарователен, и Хауэллу он понравился.

Следуя объяснениям Денхема Уайта, он выехал из городка и добрался по дороге, тянувшейся вдоль гористого северного берега, до перекрестка, где стоял почтовый ящик, на котором виднелась надпись «Уайт». Хауэлл повернул налево и направил фургон по дороге, идущей среди густого леса в направлении озера. Через несколько сотен ярдов пришлось еще раз резко повернуть и затормозить: дорога уходила прямо в воду. Хауэлл был ошарашен этим обстоятельством: сначала он решил, что Денхем пошутил над ним, но, взглянув направо, увидел заросшую дорожку длиной всего в несколько ярдов, ведущую к дому.

Дом стоял на самом берегу, словно спустившись по ступенчатому склону холма. Над водой протянулась пристань на сваях. Хауэлл увидел моторку, накрытую брезентом. Под дровяным навесом рядом с входной дверью лежало три бревна. Хауэлл тяжело вздохнул при мысли о том, что ему предстоит колоть дрова. Он подогнал фургон задом и вошел. Дом обветшал меньше, чем ожидал Хауэлл. Поднявшись на крыльцо, он попробовал всем своим весом каждую ступеньку. Они выдержали. Ключ легко повернулся в замке. Хауэлл вошел в комнату размером примерно десять на двадцать ярдов, занимавшую полдомика. Большой камин из нетесаного камня располагался у дальней от озера стены. Комната освещалась окном во всю стену, через которое виднелись пристань и озеро. По обе стороны камина было по двери. Одна открывалась в скромно обставленную кухню, вторая вела в спальню.

Вся обстановка, похоже, была собрана из остатков имущества семьи Уайтов. Перед камином стояла старая кожаная кушетка в стиле Честерфилд и несколько потрепанных кресел. У кухонной двери громоздился большой круглый стол, возле которого Хауэлл насчитал восемь стульев. В дальнем конце комнаты стояли стол со сдвигающейся крышкой и рабочее кресло, рядом с ними — старинная пианола с грудой валиков наверху. В обстановку спальни входили двухспальная кровать и бюро, вдоль одной из стен за занавеской, подвешенной к железной трубе, была устроена просторная гардеробная. Вход в ванную был из спальни.

Он потрогал кровать. Неплохо. Да и вообще все здесь было неплохо. Денхем Уайт скромничал, преуменьшая свое мастерство строителя. Хотя в доме, похоже, не было ни одного прямого угла, Хауэлл счел его уютным и удобным. А больше ему ничего и не требовалось. На мгновение Хауэлла охватило чувство безысходности и одиночества, но он быстро взял себя в руки и принялся обустраиваться. Через час фургон был разгружен, одежда убрана в гардеробную, компьютер в коробке — возле стола. Хауэлл решил, что компьютер вполне можно будет установить завтра. Он присел к пианоле и взял несколько аккордов. Надо бы настроить. Когда-то, учась в колледже, Хауэлл играл в ансамбле, выступавшем на вечерах, но с тех пор лишь иногда садился за инструмент. Хауэлл нажал на педали. Никакого эффекта.

Он отправился в кухню и открыл буфет. Тарелки, вазочки для желе и прочая посуда. За занавеской находилась небольшая кладовка. Хауэлл обнаружил там разобранный уличный гриль, полмешка древесного угля и ружье-двустволку. Он уставился на ружье, словно на ядовитую змею, ощущая резь в желудке и слабость в ногах. Господи, ему придется делить кров с этой штуковиной, с этим черным блестящим ключом, отпирающим Большую Дверь в никуда!.. До недавнего времени у Хауэлла был пистолет, но он выбросил его с моста в реку Чаттахучи, опасаясь держать его под рукой. Хауэлл задернул занавеску и решил забыть увиденное.

Еды в доме не оказалось, однако ему в любом случае пришлось бы съездить в Сазерленд. В городке он видел симпатичный торговый центр с большим супермаркетом. В хозяйственном отделе Хауэлла удивил богатейший выбор электрообогревателей. Погрузив в машину десяток пластиковых сумок с провизией, он заехал на почту, чтобы объяснить, куда присылать письма, и на телефонную станцию — Хауэлл хотел попросить их включить в домике телефон. На обратном пути он заглянул на бензозаправку.

Сухощавый и морщинистый мужчина с седыми волосами, возившийся с мотором, оторвался от работы и подошел к машине Хауэлла.

— Пожалуйста, залейте мне полный бак высокосортного бензина и проверьте уровень масла и воды, — попросил Хауэлл, выходя из машины, чтобы размяться.

На стуле возле мастерской сидел еще один мужчина.

— Сколько продуктов! — заметил седовласый, включая насос. — Вы где-то тут поселились, да?

— В доме Денхема Уайта. На озере, рядом с перекрестком.

Седой мужчина нахмурился и, покачав головой, пробурчал:

— Уж лучше ты, чем я, приятель.

— Простите?

— Я знаю молодого Денхема, — ответил седой, не желая комментировать предыдущую реплику. — Его папаша наезжал сюда поохотиться с мистером Сазерлендом. А я ухаживал за их собаками. Теперь мистер Уайт под озером.

— Извините, не понял?

— Под озером.

Второй мужчина встал и подошел к ним.

— Это местное выражение. Оно означает — «умер». Меня зовут Эд Паркер. Вы надолго приехали?

— На несколько недель.

— А я Бенни Поуп, — представился седой. — Надеюсь, мы еще будем иметь дела с вами, — и посмотрел на Паркера, словно желая убедиться, то ли он сказал, что требуется.

Паркер улыбнулся.

— Бенни у меня — коммерсант номер один.

В это время подъехала еще одна машина, и из нее вышел мужчина в синем габардиновом костюме и стетсоновской шляпе.

Он распорядился:

— Заправь, Бенни.

Затем повернулся к Хауэллу.

— Вы Джон Хауэлл?

— Верно.

— Я узнал вас по фотографии в газете. Я — Бо Скалли. Я читал ваши статьи в «Конститъюшен», — он протянул руку и улыбнулся. — Они мне нравились… почти всегда.

— Почти всегда — это неплохо, — рассмеялся, отвечая на рукопожатие, Хауэлл. — Моим редакторам они нравились реже.

— А почему я больше не вижу вашей колонки?

— О, я ушел оттуда несколько лет назад. Сейчас поживу немного в домике Денхема Уайта, поработаю над книгой.

— Что ж, подходящее место для такого занятия: там чудесный вид, — заметил Скалли и предложил. — Послушайте, я собираюсь заглянуть к Бубе, это через дорогу. Хочу выпить чашечку кофе. Присоединитесь ко мне? Бенни отгонит вашу машину на стоянку.

— С удовольствием. Я еще съем сандвич. А то я пропустил ленч.

— Буба вас накормит, — пообещал Скалли и пошел через дорогу.

Он был крупным мужчиной: Хауэлл оценил его рост в шесть футов три или четыре дюйма. Мускулатура бывшего спортсмена, волнистые рыжеватые волосы, тронутые сединой, открытое веснушчатое, типично ирландское лицо… на вид лет сорок пять… Хауэлл доходил Скалли до плеча.

Скалли ввел его в кафе.

— Буба, познакомься с Джоном Хауэллом. Помнишь колонку в «Конститъюшен»?

Буба помахал рукой из-за стойки.

— Приготовь ему лучший чизбургер. Ты хочешь большой или маленький, Джон?

— Средний в самый раз.

Хауэлл услышал громкий щелчок и обнаружил в задней части зала группу людей, столпившихся у биллиардного стола. Хауэлл сотни раз писал репортажи о завсегдатаях похожих заведений, разбросанных по всему Югу. В таких заведениях всегда пахло красным перцем и застоявшимся табачным дымом. Люди, посещающие церковь, считают подобные заведения не очень приличными, но Хауэллу они нравились, поскольку тут всегда можно было выпить холодного пива.

— Буба, сделай средний чизбургер и две чашки… А может, вы пива хотите, Джон?

— С удовольствием.

— Пиво и чашку кофе. Мне еще работать сегодня. — Скалли провел Хауэлла к столику. — И что за книга привела вас в наши края?

Хауэлл рассказал ему то же, что и Сазерленду.

— Роман, значит? Думаю, вы не захотите рассказать, о чем он.

— Пока нет. Скажите, а сколько людей живет в городке?

— Уже около четырех тысяч, ведь этой весной у нас открылась новая фабрика, там делают бигуди.

— Здесь вообще много промышленности?

— Столько, сколько хочется мистеру Сазерленду.

— Он решает здесь подобные вопросы, да?

— Он решает все, что ему заблагорассудится. Мистер Сазерленд обеспечивает процветание нашего городка.

— Вы имеете в виду, что озеро привлекает туристов?

Бо Скалли рассмеялся.

— Как раз туристы мистеру Сазерленду совершенно не нужны. От них шум, грязь. На той стороне озера есть общественный пляж и рыбацкий кемпинг. Но это все. Электрическая компания владеет всем побережьем и сдает участки тем, кто нравится мистеру Сазерленду.

— Так в чем же источник процветания?

— В плотине. Она построена на деньги Сазерленда и принадлежит его электрической компании. Электричество они продают «Электрической компании Джорджии» и — не сомневайтесь, дружище — получают кучу денег.

— Понятно, — откликнулся Хауэлл.

— Самое приятное для города то, что компания продает здесь электричество по дешевке. Можете себе представить, как это притягивает промышленность. Особенно после того, как арабы вздули цены на нефть.

— Теперь понятно, почему в супермаркете продается столько электрообогревателей.

— Угадали. В городе нет газовых плит и печей. У большинства электрические кондиционеры и печи, а многие обогревают дома электрокаминами. Никто не хочет топить камин дровами. Разве что какие-нибудь романтики, которые любят смотреть на огонь.

— Кстати о дровах. Вы не знаете, кто бы мог мне наколоть дрова?

— Старик Бенни, с заправки, наверняка не откажется. У него есть электропила, и он за несколько баксов пилит дрова для отдыхающих, которые приезжают сюда на лето. Здесь бывает холодновато по ночам. Даже в июле.

— Вот и отлично! А какая у вас тут промышленность?

— Ну, как я уже сказал: новая фабрика, где делают бигуди, еще есть фабрика нижнего белья и довольно крупное производство фанеры.

— И все? А я-то думал, что раз у вас такое дешевое электричество, тут полно промышленности.

— Все решает мистер Сазерленд. А он позволяет завести новое производство, только если готов к застройке новых кварталов. Сазерленд очень разборчив. В прошлом году один из журналов с голыми бабами хотел открыть у нас большую типографию, но мистер Сазерленд не позволил. Он пуританин. Правда, не по части выпивки. Он устраивает в своем доме приемы с выпивкой, куда может прийти практически любой. Да и потом, климат в городе сырой, и людям нужна выпивка. Не коктейли, а настоящая, крепкая.

«Благодарю тебя, Боже, за твои небольшие милости!» — подумал Хауэлл.

А вслух поинтересовался:

— Озеро существует давно?

— Плотину начали строить после второй мировой войны, когда опять появилась возможность получать материалы. А водой озеро заполнили в пятьдесят втором.

— С виду скажешь, что оно гораздо более древнее.

— Да, пожалуй. Может быть, дело в том, что вода в нем из чистых горных источников, а не из мутной Чаттахучи. Да и горы, наверное, помогают создать картинку. До озера здесь была небольшая, но глубокая долина.

— А что было в этой долине?

— Фермы, несколько домов, сельская школа, церковь. Города Сазерленд тогда не существовало. Он построен в основном позже. Появление озера сыграло благотворную роль. Озеро для нас — великая вещь. Мы ему всем обязаны, скажу я вам.

— У Сазерленда были сложности, когда он выкупал участки и строил плотину?

Скалли отреагировал так нервно, что Хауэлл сразу понял: он задет за живое.

Скалли уставился в свою чашку и глубоко вздохнул.

— О, в таких случаях, наверное, всегда бывают недоразумения. Но хозяева получили хорошую компенсацию. По самым высоким рыночным ценам. — Бо поднял на Хауэлла глаза. — А вас кто-то уверял в обратном?

Хауэлл подумал, что компенсацию вряд ли можно сравнить с доходами, которые впоследствии стал получать Эрик Сазерленд, используя эти земли. Видя, что Скалли заежился, Хауэлл решил поменять тему разговора.

— Вы похожи на бывшего футболиста. Я прав?

— О да, — Скалли снова заулыбался. — Я играл в футбол в старших классах, а потом еще выступал два года в Джорджии за «Велли Баттс». На второй год мы вышли в общенациональный турнир.

— А потом вы получили травму?

— Что называется, меня обошли с фланга, — печально улыбнулся Бо. — Даже «Велли Баттс» не удалось меня спасти. Это было в пятидесятом году. Но потом началась заваруха в Корее. Меня все равно должны были призвать, поэтому я сам попросился во флот.

— Вы участвовали в боях?

— Конечно. Навидался всякого.

— Но похоже, все обошлось удачно?

— После ранения я получил «Пурпурное Сердце». Хотя не сказал бы, что дорого заплатил за него. По правде говоря, стоило подставиться под пулю, чтобы смотаться оттуда. Черт побери, мне приходилось участвовать в облавах на всякую шваль! Видите ли, они не желали посылать полицейских!

Скалли взглянул на часы и явно собрался уходить.

Хауэллу вдруг стало жаль с ним расставаться. Он почувствовал, что ему нужно общество, собеседник, ему не хотелось возвращаться в домик и сидеть там в одиночестве.

— А чем вы занимаетесь, Бо? — спросил он, пытаясь хоть немного задержать своего нового знакомого.

— О, я шериф, — сказал, засмеявшись, Бо Скалли и встал из-за стола. — Так что лучше не влезай в темные делишки, парень, а не то попадешь под арест, — он игриво потрепал Хауэлла по плечу. — Ладно, еще надо пол-округа объехать. Надеюсь, еще увидимся. Буба, я заплачу за еду Джона, занеси это в мой счет.

И шериф ушел.

Хауэлл еще посидел, собираясь с силами, чтобы подняться из-за стола. Интересно, шериф тоже, как и весь город, пляшет под дудку Эрика Сазерленда? Сазерленд показался Хауэллу весьма решительным господином, который, если ты встанешь на его пути, отправит тебя не под арест, а под озеро — по выражению Бенни Поупа.

Наконец Хауэлл пошел за машиной. Расплачиваясь за бензин, он попросил Бенни Поупа напилить дров.

— О’кей, — согласился Бенни. — Я заеду в воскресенье, это уже скоро. По будним дням я освобождаюсь только после семи, а мне не хочется попадать в бухту, когда стемнеет.

Хауэлл собрался спросить почему, но тут Бенни отвлек его внимание.

— Добрый день, святой отец, — сказал он, глядя через плечо Хауэлла.

Хауэлл обернулся и увидел своеобразное зрелище, характерное для маленьких городишек Джорджии: перед ним был католический священник, причем очень старый.

— Да благословит тебя Господь, сын мой, — сказал священник, обращаясь к Бенни, перекрестил его и побрел дальше по улице. «Довольно нетвердой походкой», — подумал Хауэлл, садясь в машину. Он решил, что в Сазерленде, наверное, не хватает католиков, и священник не занят полный рабочий день. А может, ему не о чем особенно беспокоиться, поэтому он напивается с утра пораньше?

Весь день было пасмурно, и Хауэлл еще не успел добраться до своего домика, а уже началась гроза. Перетаскивая под проливным дождем продукты из машины в дом, Хауэлл промок до нитки. В тот вечер он съел кастрюльку спагетти, долго и безутешно глядя в камин, где горели жалкие три поленца, и запивая еду бутылкой калифорнийского бургундского вина. Дождь барабанил по крыше. Нельзя сказать, чтобы Хауэлл страдал от холода, но у него возникло чувство, что ему уже никогда, никогда не согреться. Он без устали загонял себя в угол: сперва бросил работу, потом жену и дом. Он не оценил то, что дала ему жизнь, бездумно растратил все свои богатства. Утратил все, что было для него важно, даже самоуважение — так задешево продался Лартону Питсу. И теперь стал пленником в этой убогой дыре, из которой его никто не вызволит. Хауэлл улегся на диван, выдул в приступе острой жалости к самому себе бутылку «Джек Дэниелс» и отключился.

Однако посреди ночи Хауэлл резко проснулся и кинулся в ванную. Его долго выворачивало наизнанку — до тех пор, пока он не обессилел настолько, что уже не мог подняться с колен. Растянувшись на полу, покрытом линолеумом, Хауэлл прижался щекой к холодному керамическому унитазу. Он все еще был пьян, его по-прежнему мутило и трясло в ознобе. Он пытался отогнать от себя все мысли.

«Вот в чем весь фокус, — сказал он себе, с трудом поднимаясь на ноги и приваливаясь к стене, — надо перестать думать».

Хауэлл побрел из ванной в гостиную, потом зашел в кухню. Не думай о девчонках, с которыми ты когда-то спал, о жене, о работе и о славе. Не думай о том, что было и что будет, не думай о Боге и о том, что тебя ожидает, не думай вообще ни о чем. Он мельком заметил, что дождь так и не прекратился. Не надо думать о дожде!.. Хауэлл включил в кухне свет. Но лампочка не зажглась. Наверное, что-то с электричеством… Хауэлл отдернул занавеску и увидел холодную сталь… увидел коробку с патронами… Он ударился в темноте плечом о косяк кухонной двери, уронил ружье, но потом поднял и вернулся в гостиную.

Усевшись на диван лицом к озеру, Хауэлл достал патроны. Не надо колебаться, не надо думать… одно движение за другим, без пауз. Он зарядил оба дула. Неужели понадобится две пули? Нет-нет, думать не следует, нужно только действовать. Хауэлл повернул ружье, уперся прикладом в пол и вложил дуло в рот. И сразу почувствовал стальной и маслянистый привкус. Он не мог дотянуться до курка, но не вынимал дула изо рта, считая, что лучшего места не найти. Скинув ботинок, Хауэлл торопливо снял носок и попытался нащупать курок большим пальцем ноги. Он пытался дважды, но оба раза безрезультатно. В ногах ощущалась страшная слабость, всякий раз, когда он отрывал ногу от пола, она начинала неудержимо дрожать.

Тогда Хауэлл подошел к столу и взял карандаш. Хороший карандаш, этакий добрый старый товарищ еще со школьных времен… Не думай о школе, о детстве… Он зажал карандаш пальцами ног, снова сунул дуло в рот, подсунул карандаш под спусковой крючок и нажал на курок. Карандаш выскользнул: Хауэлл не сумел удержать его пальцами. Сверкнувшая молния осветила все вокруг, стволы ружья блеснули и напомнили два лакричных корня, которые как бы росли из его рта. Наконец Хауэлл снова примостил карандаш куда надо, придержал его, поднял вторую ногу и изо всех сил нажал на курок обеими ногами.

Хауэлл считал, что он больше ничего не услышит, но раздался такой оглушительный грохот, какого ему не доводилось слышать за всю его жизнь. Он выронил ружье, упал с дивана и растянулся на полу, а грохот все не смолкал. Окна и большая стеклянная дверь страшно затряслись. Гром… гремел жуткий гром, а он, Хауэлл, был все еще жив! Почему ружье не выстрелило?

Хауэлл, шатаясь, встал. Он хотел обойти диван и поднять ружье, но вдруг остановился. Стало удивительно тихо. Тьма была кромешная, но Хауэлл все равно почувствовал, что в комнате кто-то есть.

Он замер, затаил дыхание и прислушался. До него донеслось чье-то дыхание… чье-то чужое дыхание! Он постарался выдохнуть как можно медленней. Открыл рот и сделал новый вздох. «Я знаю, тут кто-то есть…»

Это был невольный крик, потому что на мгновение комнату осветила слепящая белая молния, которая запечатлела в его мозгу отчетливую картинку и тут же погасла, а Хауэлл, на миг ослепнув, в ужасе съежился. Крепко зажмурившись, он явственно видел перед собой комнату, коврик на полу, мебель и стоявшую спиной к нему девочку лет одиннадцати-двенадцати, крестьянскую девочку с двумя «хвостиками» на голове, одетую в комбинезон и голубую майку; она стояла у окна почти напротив Хауэлла, футах в восьми-десяти, и, не обращая на него внимания, смотрела на озеро.

Хауэлл открыл глаза, но увидел лишь черноту. Он снова закрыл их, и тут же раздался второй оглушительный раскат грома, до такой степени сотрясший окна и большую дверь, что Хауэлл испугался, как бы стекла не разбились. Снова открыв глаза, он услышал еще более продолжительный грохот, а затем, так же внезапно, как сверкнула молния, зажегся свет, и Хауэлл, вскрикнув, подскочил на месте. Девочка исчезла! Одна створка стеклянной двери была распахнута и ходила туда-сюда, так что в домик заливал дождь. Хауэлл подбежал к двери и моментально промок. Прикоснувшись к стеклу, он посмотрел на озеро… вернее, туда, где должно было находиться озеро. Но увидел только стену дождя, отвесную стену. Ветра не было, а такого сильного ливня Хауэлл в своей жизни еще не видел.

«Детям нельзя стоять под таким дождем», — подумал Хауэлл и кинулся к двери, чтобы посмотреть, где девочка, но ливень был таким жутким, что он испугался и не стал открывать дверь. Отступив на несколько шагов, Хауэлл встал посреди комнаты и, задрав голову, посмотрел на потолок. Только бы крыша не обвалилась! Ливень бушевал еще минуты три, и Хауэлл стоял, словно пригвожденный к полу. Потом шум начал понемногу стихать, и еще через полминуты это уже была обычная гроза.

Хауэлл открыл дверь и вышел на причал, не обращая внимания на дождь, который по сравнению с тем страшным ливнем казался совсем несильным. Короткие вспышки молнии освещали причал, озеро и лес. Девочки Хауэлл не видел. Оставалось только надеяться, что с ней ничего плохого не случилось. Ему было стыдно, что он не нашел в себе силы пойти за ней вслед.

Хауэлл вернулся в домик, взял полотенце, до сих пор лежавшее в нераспакованной коробке с постельным бельем, и вытер лицо и волосы. Потом осторожно заглянул во все углы спальни и кухни: ему хотелось убедиться, что он действительно один. В домике везде горел свет, даже те лампы, которые он явно не зажигал прежде, чем уснуть на диване. Хауэлл взял бутылку бурбона и принялся пить прямо из горлышка. Сердце бешено колотилось, и он так тяжело дышал, что в какой-то момент чуть не захлебнулся. Тяжело плюхнувшись на диван, Хауэлл подождал, пока спиртное начнет действовать, и по всему телу разольется тепло. Он понемногу приходил в себя, но оцепенение еще не прошло: Хауэлл никак не мог объяснить появление девочки, и у него сейчас не было желания разбираться, на самом деле он ее видел или ему показалось.

Потом Джон вспомнил, чем он занимался, когда раздался гром. Он встал и обошел вокруг дивана. Ружье исчезло. Коробка с патронами тоже. Неужели их взяла девочка? Может, она наблюдала всю эту сцену и хотела остановить его? Хауэллу стало стыдно, что кто-то увидел его в такую минуту… Но почему ружье не выстрелило? Он помнил, что оба спусковых крючка поддались под его весом, когда он положил пальцы ног на карандаш и нажал на него. Карандаш валялся на полу, он был переломан пополам. Значит, ему удалось нажать на курки!

И все-таки у Хауэлла не возникло чувства, что его обманули: он не хотел получить ружье обратно. Что-то помогло ему спастись в критический, безумный момент, и он был этому рад. Хауэлл взял из коробки одеяло и подушку и прошелся по домику, выключая свет. Он зашел в спальню, снял мокрую одежду и без сил рухнул на постель. В последний миг перед тем, как заснуть, Хауэлл подумал, что совсем недавно он коснулся дна, но ему удалось всплыть на поверхность…

Глава 4

Стук в дверь вверг Хауэлла в панику: он не понимал, где находится, а когда понял, усомнился в реальности событий прошедшей ночи. Они показались странно далекими… он бы даже подумал, что это ему приснилось, если бы он не помнил все до мельчайшей подробности. В конце концов отупленное сознание Хауэлла сосредоточилось на шуме у входной двери. Он, чертыхаясь, натянул банный халат и, дрожа от холода и сырости — домишко был ветхий и протекал — пошел к выходу. Дождь до сих пор не прекратился. Хауэлл рывком открыл дверь.

На крыльце стоял юноша, с его лица и волос стекала вода. Хауэлл сразу понял, что юноша умственно отсталый. Глаза его были дискоординированы, и когда он обратился к Хауэллу, то казалось, будто он смотрит куда-то за озеро.

— Вам дрова нужны?

При этом паренек, как ни странно, был красив. В правильных, точеных чертах было что-то почти аристократическое. Только глаза да отвисшая челюсть указывали на отклонение от нормы.

— Вам дрова нужны? — повторил юноша, на сей раз слегка улыбаясь и демонстрируя великолепные зубы. — Мама сказала, вам нужны дрова.

Хауэлл посмотрел через его плечо и увидел старенький грузовичок с кузовом, накрытым брезентом. Наконец-то до Хауэлла дошло, что происходит: парень торгует дровами! Ну, да… Бенни Поуп сказал, что раньше воскресенья он не выберется, а сегодня только вторник…

— Да, конечно, — после затянувшейся паузы сумел выдавить из себя Хауэлл и указал на навес рядом с крыльцом. — Сгрузи вон туда.

— Сделаем, сэр, — откликнулся паренек и, подбежав к грузовичку, стянул брезент, под которым оказались аккуратно сложенные дрова. Юноша брал по четыре-пять поленьев и относил их под навес. Хауэлл сообразил, что он не спросил о цене… может, придется переплатить… но с другой стороны, он ведь сжег за ночь все дрова! Когда грузовик опустел, а под навесом выросла большая поленница, паренек отнес туда же джутовый мешок с щепками для растопки, помахал Хауэллу рукой и направился к кабине.

Хауэлл закричал ему вслед:

— Сколько я вам должен?

— Ничего! — раздалось в ответ.

Паренек сел в кабину на место пассажира, и Хауэлл понял, что за рулем сидит кто-то другой.

Хауэлл был настолько удивлен, что даже не поблагодарил. Грузовик развернулся и поехал вверх по холму по направлению к перекрестку. За рулем сидела женщина, но стекло слишком запотело, и Хауэлл не смог ее разглядеть. Невзирая на дождь, он кинулся под навес, взял мешок со щепками и охапку дров и, осторожно ступая, поднялся по ступенькам. Он уже растопил камин и допивал первую чашку кофе, когда ему вдруг вспомнились слова паренька: «Мама сказала, вам нужны дрова». Черт побери, кто такие этот паренек, женщина за рулем и, главное, мама? Откуда она узнала, что ему нужны дрова? Наверное, это друзья Денхема Уайта… они, должно быть, увидели пустой навес и решили проявить дружелюбие.

«Ладно, ничего страшного, — успокоил себя Хауэлл, греясь у жаркого пламени. — Надо позвонить Денхему и узнать, кто эти люди, чтобы поблагодарить их».

Потом — он все еще продолжал греть руки у камина — его вдруг поразила одна мысль… Несколько минут назад, когда паренек разбудил его и он пошел открывать дверь, голова с похмелья жутко болела: ведь прошлой ночью он явно перебрал лишнего. А сейчас, как ни странно, Хауэлл чувствовал себя отлично: ни головной боли, ни тошноты… Зазвонил телефон.

«Только бы не Элизабет!» — мысленно взмолился Хауэлл, снимая трубку.

Но это оказался Денхем Уайт.

— Как дела, приятель?

— Великолепно! Место чудесное, Денхем! А ты так его описывал, словно это какая-то дыра.

— Да, наверное. Тебе придется позаботиться о дровах. По ночам может быть холодно.

— Забавно, что ты вспомнил про дрова, — Хауэлл рассказал Денхему про паренька. — Это твои друзья? Кто они?

— Понятия не имею. Мне там никто ничего не давал. Я с местными почти не общался. Странно. Вообще-то там умеют выколотить деньжонки из отдыхающих, уж поверь мне.

Хауэлл знал, как может себя вести Денхем с людьми, которых он считает ниже себя по положению в обществе. Так что он действительно мог не знать, кто его соседи.

— Ты уже видел старика Сазерленда? — поинтересовался Денхем.

— Да, сразу же по приезде. Он изрядная скотина, скажу я тебе. Почему-то сразу меня невзлюбил.

Денхем рассмеялся.

— Такой уж у него характер. Теперь послушай, Джон. Мне еще предстоит жить с ним по соседству, так что, если можешь, ты с ним не ссорься, ладно? Просто держись от старика подальше — вот и все.

— Да я тут ни с кем не сближаюсь. Ты видел Элизабет?

— Мы вчера с ней ужинали. У нее все в порядке. Сейчас в самом разгаре подготовка рождественского каталога. Так что она еще несколько недель будет очень занята.

— Слушай, Денхем, сегодня ночью произошло что-то странное…

— Правда?

— Да. Я… э-э… проснулся во время грозы и обнаружил в гостиной девочку.

— Везет же некоторым.

— Нет, слушай… Это была маленькая девочка, ребенок. Лет одиннадцати-двенадцати…

И Хауэлл рассказал Денхему все, что смог вспомнить. Только про ружье не упомянул.

Денхем немного помолчал, потом наконец спросил:

— Джон, сколько ты выпил за вечер?

— Ну, — пробормотал, смутившись, Хауэлл, — я пообедал с вином, а потом добавил немного виски.