Земляне сбежались тут же. Роботы выстроились по краям, и колонна быстрым маршем покинула деревню. Аборигены проводили их взглядами, но никто не тронулся с места.

Деккер сидел в своем походном кресле, прислушиваясь к шелесту брезента на ветру. Лампа, висевшая над головой, раскачивалась, отчего по павильону бегали тени, и временами казалось, что это живые существа. Рядом с павильоном неподвижно стоял робот.

Деккер протянул руку и потрогал пальцем маленькую кучку колесиков и пружинок, лежавших на столе.

Все это странно. Странно и зловеще.

На столе лежали детали часов. Не только его и Уолдрона, но и всех остальных участников экспедиции. Ни одни из них не работали.

Наступила ночь, но на базе продолжалась лихорадочная деятельность. Постоянно двигались люди, то исчезая во мраке, то снова появляясь на освещенных участках под ярким светом прожекторов. В суетливых действиях людей чувствовалась какая — то обреченность, хотя все они понимали, что им решительно нечего бояться. Во всяком случае, пока не появится нечто конкретное, на что можно указать пальцем и крикнуть: «Вот — опасность!»

Известен лишь простой факт. Все часы остановились. Простой факт, для которого должно быть простое объяснение.

Но только на чужой планете ни одно явление нельзя считать простым и ожидать простого объяснения. Поскольку здесь причины, следствия и вероятность событий могут быть совершенно иными, нежели на Земле.

Есть всего одно правило — избегать риска. Единственное правило, которому надо повиноваться в любой ситуации. И повинуясь ему, Деккер приказал вернуть все полевые партии и приготовить корабль к взлету. Роботам — быть готовым к немедленной погрузке оборудования. После этого оставалось только ждать. Ждать, когда вернутся из дальних галерей полевые партии. Ждать, пока не появится объяснение странному поведению часов.

Панике, конечно, поддаваться не из — за чего, но явление нужно признать, оценить, объяснить. Нельзя же, в самом деле, вернуться на Землю и сказать: «Вы понимаете, наши часы остановились, и поэтому…»

Рядом послышались шаги, и Деккер резко обернулся.

— В чем дело, Джексон?

— Дальние лагеря не отвечают, сэр, — произнес Джексон. — Мы пытались связаться с ними по радио, но не получили ответа.

— Они ответят, обязательно ответят через какое — то время, — сказал Деккер, хотя совсем не чувствовал в себе уверенности, которую пытался передать подчиненному. На мгновение он ощутил подкативший к горлу комок страха, но быстро с собой справился.

— Сядь. Я прикажу принести пива, а затем мы вместе сходим в радиоцентр и посмотрим, что там происходит, — сказал он и, повернувшись к стоящему неподалеку роботу, потребовал:

— Пиво сюда. Два пива.

Робот не ответил.

Деккер повысил голос, но робот не тронулся с места.

Пытаясь встать, Деккер оперся сжатыми кулаками о стол, но вдруг почувствовал слабость в ногах и упал обратно в кресло.

— Джексон, — выдохнул он. — Пойди постучи его по плечу и скажи, что мы хотим пива.

С побледневшим лицом Джексон подошел к роботу и легонько постучал того по плечу. Потом ударил сильнее, и робот, не сгибаясь, рухнул на землю.

Снова послышались торопливые приближающиеся шаги. Деккер, вжавшись в кресло, ждал. Оказалось, это Макдональд, главный инженер.

— Корабль, сэр… Наш корабль…

Деккер, глядя в сторону, кивнул.

— Я уже знаю, Макдональд. Корабль не взлетит.

— Крупные механизмы в порядке, сэр. Но вся точная аппаратура… инжекторы… — Он внезапно замолчал и пристально посмотрел на Деккера. — Вы знали, сэр? Как? Откуда?

— Я знал, что когда — нибудь это случится. Может быть, не так, как сейчас, но этого следовало ожидать. Рано или поздно мы должны были споткнуться. Я говорил гордые и громкие слова, но все время знал, что настанет день, когда мы чего — то не предусмотрим, какой — то мелочи, и она нас прикончит…

Аборигены… У них совсем не было металла. Каменные инструменты, утварь… Металла здесь хватало, огромные залежи руды в горах на западе. И возможно, много веков назад они пытались делать металлические орудия труда или оружие, но спустя считанные недели все это рассыпалось в прах.

Цивилизация без металла. Культура без металла. Немыслимо. Отбери у человека металл, и он не сможет оторваться от Земли, он вернется в пещеры. У него ничего не останется, кроме его собственных рук…

В павильон тихо вошел Уолдрон.

— Радио не работает. И роботы мрут, как мухи. Они валяются бесполезными кучами металла уже по всей базе.

— Сначала портятся точные приборы, — кивнул Деккер. — Часы, радиоаппаратура, роботы. Потом сломаются генераторы, и мы останемся без света и электроэнергии. Потом наши машины, оружие легионеров. Потом все остальное.

— Нас предупреждали, — сказал Уолдрон.

— А мы не поняли. Мы думали, что нам угрожают. Нам казалось, мы слишком сильны, чтобы бояться угроз… А нас просто предупреждали…

Все замолчали.

— Из — за чего это произошло? — спросил наконец Деккер.

— Точно никто не знает, — тихо ответил Уолдрон. — По крайней мере, пока. Позже мы, очевидно, узнаем, но нам это уже не поможет… Какой — то микроорганизм пожирает железо, которое подвергали термообработке или сплавляли с другими металлами. Окисленное железо в руде он не берет. Иначе залежи, которые мы обнаружили, исчезли бы давным — давно.

— Если это так, — откликнулся Деккер, — то мы привезли сюда первый чистый металл за долгие — долгие годы. Как этот микроб выжил?

— Не знаю. А может, я ошибаюсь, и это вовсе не микроб. Что — нибудь другое. Воздух, например.

— Мы проверяли атмосферу… — Деккер тут же понял, как глупо это прозвучало. Да, атмосферу анализировали, но как они могли обнаружить что — то такое, чего никогда раньше не встречались. Опыт человеческий ограничен. Человек бережет себя от опасностей известных или представимых, но нельзя предсказать непредсказуемое.

Деккер поднялся и увидел, что Джексон все еще стоит около неподвижного робота.

— Вот и ответ на твой вопрос, — сказал он. — Помнишь первый день на этой планете? Наш разговор?

— Я помню, сэр, — кивнул Джексон.

Деккер вдруг осознал, как тихо стало на базе.

Лишь налетевший ветер тормошил брезентовые стены павильона.

И только сейчас Деккер впервые почувствовал запах ветра этого чужого мира.

Кейт Уилхем

Крошка, ты была бесподобна!

Джону Льюисону казалось, что, если хлопнет еще хотя бы одна дверь, или раздастся хотя бы один телефонный звонок, или хотя бы один чей — то голос спросит, как его самочувствие, он просто сойдет с ума. Оставив лабораторию, Джон прошел по ковру к лифту, бесшумно открывшему ему навстречу свои двери, и плавно спустился на два этажа, где пол в фойе тоже устилали ковры. Джон толкнул дверь с табличкой «Смотровая». Три секретарши в приемной, прекрасно знавшие, что им лучше молчать, пока он не заговорит с ними сам, без звука пропустили его дальше, хотя они и были немало удивлены, увидев его: последний раз он тут появлялся семь — восемь месяцев назад. Затемненная комната, куда он вошел, на первый взгляд казалась пустой, и только когда глаза привыкли к темноте, Джон заметил сидящего там человека.

Не произнося ни слова, он сел рядом с Хербом Джевитсом. Херб, надев на голову шлем, смотрел на широкий экран, представляющий собой стеклянную панель с односторонней прозрачностью, который позволяет видеть то, что происходит в соседней комнате. Джон надел второй шлем, подогнанный под него, и все восемь контактов мгновенно соединились с восемью соответствующими точками на черепе. Включив его, он тут же забыл про сам шлем.

В соседнюю комнату вошла девушка захватывающей красоты: длинноногая блондинка с медовым блеском волос, чуть раскосыми глазами и абрикосового цвета кожей. Обстановкой комната напоминала гостиную: два дивана, несколько кресел, стол, кофейный столик — все со вкусом, но безжизненно, словно рекламное фото в торговом каталоге. Девушка остановилась за порогом, и Джон почувствовал ее нерешительность, сильно приправленную нервозностью и страхом. Внешне она проявляла лишь ожидание и готовность, настоящие же эмоции никак не отражались на ее гладком лице. Она неуверенно шагнула к дивану — провод, закрепленный на голове, потянулся за ней. В тот же момент открылась вторая дверь, и в комнату, захлопнув за собой дверь, вбежал молодой мужчина. Выглядел он беспокойно и немного ненормально. Девушка отреагировала удивлением и растущей нервозностью; она поискала за спиной дверную ручку, нашла и попробовала нажать. Дверь не открывалась. Джон не слышал, что говорится в комнате, ощущая лишь реакцию девушки на неожиданное появление мужчины с лихорадочным блеском в глазах. Мужчина тем временем приблизился к ней, размахивая руками. Взгляд его постоянно метался по комнате. Потом он вдруг схватил девушку за плечи и, прижав к себе, начал грубо целовать лицо и шею. Девушку на несколько секунд, казалось, парализовал страх, но вскоре возникло еще что — то: то ли ощущение пустоты, порой сопровождающее скуку, то ли слишком полный самоконтроль. Когда руки мужчины сомкнулись за ее спиной и он начал срывать с нее кофточку, она обняла его, изображая лицом страстность, которая, однако, не ощущалась ни в ее чувствах, ни в крови.

— Хватит, — спокойно сказал Херб Джевитс.

Мужчина отпустил девушку и без слов вышел за дверь. Она обвела комнату пустым взглядом. Разорванная кофточка висела у нее на бедрах, одна бретелька бюстгальтера сползла по руке. Выглядела девушка в этот момент очень красиво. В комнату вошел менеджер, за ним костюмер с халатом, который он тут же накинул девушке на плечи. Та встрепенулась, и, пока ее выводили из комнаты, волны негодования, испытываемого ею, превратились в ярость. Потом комната опустела и оба зрителя сняли шлемы.

— Сегодня пока четыре, — устало произнес Херб. — Вчера шестнадцать. Позавчера двенадцать. Полный ноль. — Он взглянул на Джона с интересом. — А что тебя вытащило из лаборатории?

— На этот раз Анна решила, что с нее хватит, — сказал Джон. — Она звонила всю ночь и все утро.

— Что теперь?

— Эти чертовы акулы! Я же говорил тебе, что это слишком, особенно после авиакатастрофы на прошлой неделе. Она решила, что с нее хватит.

— Подожди немного, Джонни, — сказал Херб. — Давай разделаемся со следующими тремя девчонками и тогда поговорим.

Он нажал кнопку на подлокотнике кресла, и комната напротив снова приковала их внимание. На этот раз девушка была не так красива, поменьше ростом, брюнетка со смеющимися голубыми глазами, ямочками на щеках и вздернутым носиком. Джону она понравилась. Он настроил свой шлем и погрузился в ее чувства.

Брюнетка испытывала возбуждение: просмотры всегда возбуждали их. Чувствовалось, что она боится и нервничает, но не сильно. Может быть, волнуется, ожидая, чем кончится просмотр. В комнату вбежал тот же мужчина с дикими глазами, и она побледнела. Больше ничего не изменилось. Нервозность усилилась, пока еще не до предела неудобства, но когда он схватил ее в объятия, ничего, кроме нервозности, она так и не ощутила.

— Хватит, — сказал Херб.

Следующая девушка тоже оказалась брюнеткой. Шикарные длинные ноги. Полное спокойствие. Настоящая профессионалка. Когда развернулось уже знакомое зрителям действие, на ее подвижном лице отразилась целая гамма соответствующих эмоций, но внутри ничто не дрогнуло, словно она находилась в сотне миль от происходящего.

Вошла еще одна девушка, и Джон вздрогнул. Она вошла в комнату медленно, с любопытством оглядывая все вокруг и нервничая, как все они. Моложе других и менее уверена в себе. Бледно — золотистые волосы, старательно уложенные волнами и собранные кверху, карие глаза, хороший загар. Когда вошел мужчина, ее эмоции быстро сменились испугом, потом просто ужасом. Джон не заметил, когда он закрыл глаза. Он чувствовал себя этой девушкой, чувствовал наполняющий ее ужас. Сердце его забилось, кровеносная система заполнилась адреналином — он хотел закричать и не мог. Из темных бездонных глубин его психики волнами всплыло что — то еще, перемешанное с ужасом. Эмоции слились и стали одной, пульсирующей и требовательной. Он резко открыл глаза и увидел, что девушка лежит на диване, а мужчина обнимает ее, стоя на коленях рядом с ней на полу.

— Все! — закричал Херб дрожащим голосом. — Мы ее берем!

Мужчина поднялся с колен, взглянул на всхлипывающую девушку, потом быстро наклонился и поцеловал ее в щеку. Она заплакала еще сильнее. Ее волосы рассыпались, обрамляя лицо золотом, и теперь она выглядела совсем ребенком. Джон сорвал шлем, чувствуя, что весь вспотел.

Херб поднялся, включил в комнате свет, и экран потускнел, сливаясь цветом со стеной. Не глядя на Джона, он вытер лицо. Рука его тряслась, и он сунул ее в карман.

— Когда ты начал подобные просмотры? — спросил Джон, помолчав несколько секунд.

— Пару месяцев назад. Я говорил тебе об этом. Черт, мы были вынуждены, Джон! Это шестьсот девятнадцатая девушка! Мы проверили шестьсот девятнадцать человек. И все липа, кроме одной! Полный ноль в голове. Ты хоть представляешь себе, сколько нам требовалось раньше времени, чтобы выяснить это? По нескольку часов на каждую! А теперь это занимает считанные минуты!

Джон Льюисон вздохнул. Он знал. Собственно, он сам и предложил это, сказав Хербу: «Выберите для теста какую — нибудь одну основную волнующую ситуацию, чтобы человек испытывал сильные эмоции». Но он не хотел знать, на какой ситуации остановил свой выбор Херб.

— 0\'кей, но она еще ребенок. Как насчет ее родителей, ее прав и прочего?

— Это мы все уладим. Не беспокойся. Что с Анной?

— Со вчерашнего дня она звонила мне уже раз пять. Акулы ее добили. Она хочет нас видеть, обоих, сегодня во второй половине дня.

— Шутишь? Я не могу сейчас все бросить!

— Не шучу. Она сказала, что не будет транслировать, если мы не появимся. Примет снотворное и будет спать, пока мы не прилетим.

— Боже! Она не осмелится!

— Я уже заказал билеты. Вылет в двенадцать тридцать пять.

Они молча поглядели друг на друга, и Херб пожал плечами. Небольшого роста, крепкий, но не тяжелый, он не стал спорить со своим мускулистым, шести футов ростом партнером. Джон обладал нелегким характером, и ему приходилось постоянно себя контролировать. Многие говорили, что если он когда — нибудь сорвется, для тех, кто выведет его из себя, это может плохо кончиться. Но до сих пор Джон всегда держал себя в руках.

Раньше для того, чтобы справляться со своим характером, ему требовалось колоссальное напряжение воли, чуть ли не физические усилия: теперь же это происходило совершенно автоматически, и он не мог припомнить, когда ему случалось хотя бы вспылить.

— Послушай, Джонни, когда мы встретимся с Анной, давай говорить буду я. 0\'кей? Много времени мне не понадобится.

— Что ты собираешься делать?

— Уговорю. А если она начнет проявлять характер, так ей двину, что она у меня еще неделю будет подпрыгивать. — Он ухмыльнулся. — До сих пор все выходило, как она хотела. Она знала, что ее некем заменить, даже если она начнет выкаблучиваться. Ну, пусть теперь попробует. Пусть только попробует! — Херб двигался по комнате туда — сюда быстрыми дергаными шажками.

Джон вдруг понял, что ненавидит этого приземистого человека с красным лицом. Чувство было новым: он словно попробовал ненависть на вкус и вкус оказался незнакомым и приятным. Херб вдруг остановился и взглянул на него.

— Почему она позвонила тебе? Почему она хочет, чтобы ты тоже присутствовал? Она же знает, что ты этих дел не касаешься.

— Она во всяком случае знает, что я полноправный партнер, — сказал Джон.

— Да, но здесь дело не в этом, — лицо Херба искривилось в улыбке. — Она думает, что ты к ней еще не остыл, да? Она знает, что ты уже сломался один раз, в самом начале, когда работал над ней, отлаживая аппарат. — Тут улыбка его потеряла мягкость. — Она права, Джонни, детка? Это так?

— Мы, кажется, с тобой договорились? — сказал Джон. Ты занимаешься своими делами, а я — своими. Меня она хочет видеть, потому что не доверяет тебе и не верит больше ни одному твоему слову. Ей нужен свидетель.

— Ладно, Джонни. Но ты уж тоже не забывай о нашем уговоре. — Херб неожиданно рассмеялся. — Знаешь, что это напоминало, ты и она? Пламя, льнущее к сосульке.

В три тридцать они уже сидели в номере Анны в отеле «Скайлайн» на Багамах. Херб заказал место на рейс обратно до Нью — Йорка на шесть вечера. Анна транслировала до четырех, так что они расположились в ее номере и стали ждать. Херб включил телевизор и предложил шлем Джону. Тот отказался, и они оба уселись в кресла. Джон некоторое время глядел на экран, потом все — таки надел шлем.

Анна смотрела на волны далеко в море, где они катились еще большие, зеленые и медлительные; затем она перевела взгляд ближе — там волны стали уже сине — зеленые и торопливые; и, наконец, повернулась туда, где они, накатываясь на песчаную косу, взбивались пеной такой плотной, что, казалось, по ней можно ходить. Она чувствовала себя совершенно умиротворенной, покачиваясь вместе с яхтой. Солнце поливало горячими лучами ее спину, в руках подрагивало тяжелое удилище. Ощущение возникало такое, словно ты ленивый зверь, живущий в полном согласии с этим миром, словно ты в нем дома, един с ним. Через несколько секунд она положила удилище и обернулась, взглянув на высокого улыбающегося мужчину в купальных трусах. Он протянул ей руку, и она поднялась. Они прошли в каюту, где их ждали приготовленные напитки. И вдруг ее безмятежность и ощущение счастья исчезли, сменившись недоверием, возмущением и зарождающимся страхом.

— Что за черт? — пробормотал Джон, включая звук. Он редко пользовался звуковым каналом, когда транслировала Анна.

— …Капитану Бразерсу пришлось их отпустить. В конце концов они ничего еще не сделали… — рассудительно говорил мужчина.

— Почему ты решил, что они попытаются меня ограбить?

— А кто еще носит на себе драгоценности на миллион долларов?

Джон выключил телевизор и сказал:

— Ты идиот! Уж это — то тебе не сойдет с рук.

Херб встал и подошел к открытому окну с видом на сверкающий голубой океан за ослепительно — белой полосой пляжа.

— Знаешь, чего хочет каждая женщина? Иметь что — то стоящее того, чтобы быть украденным. — Он грустно усмехнулся. — Я имею в виду, помимо всего остального. Еще они мечтают, чтобы их пару раз вздули и заставили встать на колени… Наш новый психолог очень неплох, а? Он нас еще не подводил. Анна, может быть, побрыкается немного, но это пройдет.

— Она не согласится на настоящее ограбление, — сказал Джон и подчеркнуто громко добавил: — Я тоже не соглашусь.

— Но мы ведь можем его разыграть, — сказал Херб. — От нас больше ничего и не требуется, Джонни, только подбросить идею, а все остальное разыграть.

Джон уставился ему в спину. Он хотел в это верить. Очень хотел.

— Все это начиналось не так, Херб. Что произошло? Теперь голос его звучал спокойнее.

Херб отвернулся от окна. Из — за яркого солнца у него за спиной лицо его казалось совсем темным.

— 0\'кей, Джонни, я согласен. Все действительно начиналось не так. Но жизнь ускоряется, вот в чем дело. Ты создал свой аппарат, и то, что мы задумали, выглядело прекрасно, но этого хватило ненадолго. Мы давали им ощущение риска, и чувства, которые охватывают тебя, когда учишься кататься на горных лыжах, и автомобильные гонки, и все, что мы могли придумать, но этого оказалось мало. Сколько раз можно прыгнуть с трамплина первый раз в жизни? Проходит время, и им хочется новых потрясений. Ты — то неплохо устроился, а? Ты купил себе новенькую сияющую лабораторию и закрыл дверь. Ты купил время и оборудование, и когда что — нибудь не получается, ты можешь все бросить и начать сначала, и никого это не касается. А теперь представь, каково пришлось мне, детка! Я каждый день должен придумывать что — то новое, что всколыхнет Анну и через нее всех этих милых маленьких скучных людей, про которых даже нельзя сказать, что они живут, пока они не подключатся к телевизору. Думаешь, это легко? Пока Анна была зеленой девчонкой, ей все казалось новым и интересным, но сейчас, мальчик мой, это уже не так. Поверь мне, совсем не так. Знаешь, что она сказала мне месяц назад? Что она смотреть не может на мужчин. Это наша — то маленькая вертихвостка Анни! Устала от мужчин!

Джон подошел и повернул его лицом к свету:

— Почему ты мне ничего не сказал?

— Почему, Джонни? А что бы ты такое сделал, чего не делал я? Я искал нужного парня. Что бы ты придумал для нее нового? Это делал я, малыш. С самого начала ты хотел, чтобы тебя оставили в покое. 0\'кей. Я тебя не трогал. Ты хоть раз читал бумаги, которые я тебе присылал? Ты ведь их подписывал, малыш. Все, что делалось, подписано нами обоими. Так что не надо мне про то, что я тебе ничего не говорил. Не надо!

Лицо его стало уродливо красным, на шее вздулась вена, и Джон забеспокоился. Вдруг у него высокое давление? Вдруг у него случится приступ, и он умрет во время одной из таких нервных вспышек? Джон оставил его у окна и отошел.

Он читал бумаги. Херб, конечно, прав: все, что он хотел, это чтобы его не трогали. Схему предложил он. После двенадцати лет работы над прототипами в лаборатории он показал свой аппарат Хербу Джевитсу. Херб тогда считался одним из крупнейших продюсеров на телевидении; теперь он стал самым крупным продюсером в мире.

Схема его ничего особенно сложного собой не представляла. Человек с электродами, вживленными в мозг, мог транслировать свои эмоции, которые, в свою очередь, ничто не мешало передавать в эфир и принимать на специальные шлемы. Через шлемы эти эмоции ощущали зрители. Ни слова, ни мысли не передавались, только основные эмоции: страх, любовь, раздражение, ненависть… Это, плюс телекамера, передающая то, что человек видит, плюс наложенный звук, и вы в полном смысле тот человек, с которым происходит что — то интересное, за исключением одного важного отличия: если будет слишком, вы можете выключить аппарат. «Актер» не может.

Очень простая схема. Камера и звуковая дорожка на самом деле даже не очень нужны: многие пользователи вообще никогда не включают изображение и звук, позволяя собственному воображению заполнять эмоциональную трансляцию.

Шлемы не продавались, а только сдавались на время после непродолжительного сеанса подгонки. Годовая лицензия всего пятьдесят долларов. Общее число абонентов — тридцать семь миллионов. Когда растущий спрос на все более и более длительные периоды трансляции вытеснил их из каналов обычного телевидения, Херб создал свою собственную телесеть. Из еженедельной одночасовой передачи шоу превратилось в ежевечернее, а теперь в эфир шло уже по восемь часов прямой трансляции и восемь часов записи ежедневно.

То, что началось как «День в жизни Анны Бьюмонт», стало жизнью в жизни Анны Бьюмонт, а публика требовала еще и еще.

Анна появилась в сопровождении целой свиты обычно окружавших ее людей: парикмахеров, массажистов, костюмеров, сценаристов… Выглядела она устало и, увидев Джона и Херба, одним движением руки отослала всю свиту прочь.

— Привет, Джон, Херб, — сказала она.

— Анна, крошка, ты выглядишь просто великолепно! Воскликнул Херб, обнял ее и поцеловал.

Она стояла спокойно, опустив руки по бокам. Высокая, стройная, с пшеничного цвета волосами и серыми глазами. С широкими высокими скулами и твердой линией рта, может быть, чуть — чуть слишком большого. На фоне глубокого красно — золотого загара ее белые зубы показались Джону белее, чем он когда — либо помнил. Слишком сильная и твердая, чтобы думать о ней как о красотке, она все же была красивой женщиной. Когда Херб отпустил ее, она повернулась к Джону и после секундной нерешительности протянула ему изящную загорелую руку, сухую и прохладную в его ладони.

— Как ты, Джон? Мы давно не виделись.

Он был рад, что она не поцеловала его и не назвала «дорогой». Анна улыбнулась краешком рта и мягко высвободила свою руку, потом повернулась к Хербу. Джон двинулся к бару.

— Все. С меня довольно, Херб, — голос ее звучал слишком спокойно. Не отрывая взгляда от Херба, она взяла предложенный Джоном бокал.

— А что случилось, крошка? Я только что смотрел тебя. И сегодня ты была бесподобна, как всегда. У тебя еще не пропал дар, крошка. Ты по — прежнему берешь за душу.

— Что за фокус с ограблением? Ты, должно быть, совсем рехнулся…

— А, это… Послушай, Анна, крошка, клянусь тебе, я ничего об этом не знаю. Лафтон сказал тебе правду. Мы с ним договорились, что остаток этой недели ты просто отдыхаешь, правильно? Это тоже идет в эфир, крошка. Когда ты отдыхаешь и развлекаешься, тридцать семь миллионов человек отдыхают и радуются жизни. Это замечательно. Нельзя же их все время будоражить. Они любят разнообразие.

Джон молча протянул ему стакан виски с водой. Херб не глядя взял. Анна следила за ним холодными глазами, потом вдруг рассмеялась. Но в смехе слышалось что — то горькое, циничное.

— Ты же не дурак, Херб. Зачем ты строишь из себя дурака? — Она сделала глоток, глядя на него над краем бокала. — Я тебя предупреждаю: если кто — нибудь заберется сюда грабить меня, я поступлю с ним, как с настоящим грабителем. После сегодняшней трансляции я купила пистолет, а стрелять я умею с десяти лет. И еще не разучилась. Херб, я убью его, кто бы он ни был.

— Крошка… — начал Херб, но она оборвала его.

— И это моя последняя неделя. Начиная с субботы меня нет.

— Ты не сделаешь этого, Анна, — сказал Херб.

Джон пристально наблюдал за ним, выискивая признаки слабости, но ничего не обнаружил. Херб просто излучал уверенность. — Взгляни вокруг, Анна. Эта комната, твоя одежда, все… Ты самая богатая женщина в мире. Чего еще ожидать от жизни? Ты можешь бывать где угодно, делать все…

— В то время как весь мир будет подсматривать…

— Ну и что? Это ведь тебя никогда не останавливало. Херб принялся мерить комнату шагами, двигаясь быстрой дерганой походкой. — Ты знала об этом, когда подписывала контракт. Ты редкая женщина, Анна, красивая, эмоциональная, мыслящая. Подумай обо всех тех женщинах, у которых нет ничего, кроме тебя. Если ты бросишь их, что им останется делать? Умереть? Они могут, ты же знаешь, В первый раз в жизни они получили возможность чувствовать себя так, словно они действительно живут. Ты даешь им то, чего не давал раньше никто, то, на что книги и фильмы в старые дни лишь намекали. А теперь вдруг они поняли, что значит предвкушение восторга, любовь, блаженство и умиротворенность. Вспомни о них, Анна, опустошенных, не имеющих в жизни ничего, кроме тебя, кроме того, что ты можешь им дать. Тридцать семь миллионов ничтожеств, Анна, которые не испытывают ничего, кроме скуки и отчаяния, до тех пор, пока ты не дашь им жизнь. Что они имели? Работу, детей, счета… А ты подарила им целый мир, крошка! Без тебя они даже не захотят больше жить.

Анна не слушала. Словно в полусне, она сказала:

— Я говорила со своими адвокатами, Херб, и они подтвердили, что контракт не имеет силы. Ты нарушал его не один раз. Я соглашалась учиться стольким новым вещам! О боже, чего я только не делала! Я лазила по горам, охотилась на львов, училась кататься на горных и водных лыжах, а теперь ты захотел, чтобы я каждую неделю понемножку умирала… Авиакатастрофа — это еще не слишком плохо, всего лишь настолько, чтобы напугать меня до смерти. Потом акулы… Акулы, которых вы организовали, когда я каталась на водных лыжах. Это уже перебор, Херб. Вы меня так убьете. Ей — богу, когда — нибудь это случится, и это будет пик, выше которого вы уже пойти не сможете, Херб. Никогда!

После ее слов наступило тяжелое тягучее молчание. «Нет!» — безмолвно крикнул Джон, глядя на Херба. Тот остановился, когда Анна начала говорить, и на лице его промелькнула какая — то неуловимая гримаса то ли удивления, то ли страха. Потом лицо снова стало невыразительным, он поднял стакан и, допив виски, поставил его в бар. Когда он повернулся к ним, на губах его играла недоуменная улыбка.

— Что тебя, собственно, беспокоит, Анна? Мы и раньше подстраивали эпизоды. Ты знала об этом.

Львы во время охоты, как ты понимаешь, оказались рядом не случайно. Снежную лавину тоже пришлось подтолкнуть. Ты все прекрасно понимаешь. Что тебя беспокоит?

— Я влюблена, Херб.

Херб нетерпеливо отмахнулся от этого признания.

— Ты когда — нибудь смотрела свои передачи?

Она покачала головой.

— Я так и думал. Поэтому ты не знаешь о расширении программы с прошлого месяца. Мы начали после того, как подсадили тебе в голову этот новый передатчик. Джонни отлично поработал, Анна! Ты же знаешь этих ученых: вечно они чем — то не удовлетворены, вечно что — то меняют, улучшают! Где камера, Анна? Ты теперь даже не знаешь, где она! Видела ты камеру последние две недели? Или какое — нибудь записывающее устройство? Не видела и больше не увидишь. Ты транслируешь даже сейчас, лапушка. — Голос его стал ниже, словно то, что он говорил, забавляло его. — Собственно говоря, ты не транслируешь, только когда спишь. Я знаю, что ты влюблена. Я знаю, кто он. Я знаю, какие чувства он у тебя вызывает. Я даже знаю, сколько денег он зарабатывает за неделю. Я не могу не знать, Анна, крошка, потому что плачу ему я.

С каждым словом он подходил все ближе и ближе к ней и закончил, когда его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от ее. Он просто не мог увернуться от молниеносной пощечины. Голова Херба дернулась в сторону, и, прежде чем кто — то из них осознал происходящее, он ударил ее в ответ, сбив в кресло.

Молчание тянулось, превращаясь во что — то тяжелое и уродливое, как будто слова рождались и умирали невысказанными, потому что были слишком жестокими, слова, которые душа человеческая вынести не могла. На губах Херба, в том месте, где Анна зацепила его кольцом с бриллиантом, алела кровь. Он прикоснулся к губе и посмотрел на свой палец.

— Все записывается, лапушка, даже это, — сказал он, повернулся к ней спиной и пошел к бару.

На щеке Анны остался большой красный отпечаток ладони. Серые глаза ее потемнели от ярости.

— Успокойся, милая, — произнес Херб секундой позже. Для тебя нет никакой разницы, делать что — то или нет. Ты же знаешь, большую часть материала мы использовать не можем, но зато у редакторов есть теперь из чего выбирать. Я давно заметил, что самый интересный материал ты даешь после окончания прямой трансляции. Как, например, покупка пистолета. Прекрасный материал, крошка. Ты не экранизировала ни капельки, и все это пойдет в эфир как чистое золото. — Он закончил смешивать свой коктейль, попробовал, потом махнул полстакана сразу. — Скольким женщинам приходится покупать оружие, чтобы защитить себя? Подумай о них о всех, ощущающих тяжесть этого пистолета, чувствующих то, что чувствовала ты, когда взяла его в руку, взглянула на него…

— Как давно вы начали записывать меня постоянно? Спросила она.

Джон ощутил пробежавший по спине холодок, холодок возбуждения, смешанного с ожиданием. Он знал, что идет сейчас через миниатюрный передатчик на запись: набирающая силу волна испытываемых Анной эмоций. Лишь часть их отражалась на ее гладком лице, но бушующая внутренняя мука исправно записывалась аппаратурой. Ее спокойный голос и застывшее тело лгали — только записанные на пленку чувства не лгут.

Херб тоже это понимал. Он поставил свой стакан, подошел к ней, опустился рядом с креслом на колени, взяв ее руку в свою.

— Анна, пожалуйста, не сердись на меня. Мне отчаянно был нужен новый материал. Когда Джонни отладил наконец весь комплекс и появилась возможность записывать тебя непрерывно, мы просто не могли не попробовать, что получится. А если бы ты знала заранее, ничего бы не вышло. Так нельзя испытывать новую аппаратуру. И потом, ты все — таки знала про новый передатчик…

— Как долго?

— Чуть меньше месяца.

— А Стюарт? Он один из твоих людей? Он тоже транслирует? Ты нанял его, чтобы… чтобы он любил меня? Да?

Херб кивнул. Она отдернула руку и отвернулась от него. Он встал и прошел к окну.

— Ну какая тебе разница? — закричал он. — Если бы я познакомил вас на каком — нибудь приеме, ты бы об этом даже не думала. Какая тогда разница, если я сделал по — своему? Я знал, что вы понравитесь друг другу. Он умен, как и ты, любит все то же самое. Он из такой же бедной семьи. Все говорило о том, что вы поладите.

— О, да. Мы поладили, — сказала она, думая о чем — то своем, и потрогала пальцем кожу под волосами, где должны были остаться шрамы.

— Все уже зажило, — сказал Джон, и она посмотрела на него так, словно забыла, что он еще здесь.

— Я найду хирурга, — произнесла она, вставая. Пальцы ее, сжимающие бокал, побелели. — Нейрохирурга…

— Это новый процесс, — медленно произнес Джон. Извлекать передатчик опасно.

— Опасно? — Она смотрела на него не отрываясь.

Он кивнул.

— Тогда это сделаешь ты.

Джон вспомнил, как в самом начале работы развеивал ее страх перед электродами и проводами. Страх ребенка, который боится неизвестного и непознаваемого. Снова и снова он доказывал ей, что она может ему верить, что он не лжет ей. И он не лгал ей тогда. Теперь в ее глазах светилась та же самая вера, та же непоколебимая убежденность. Она поверит ему. Она примет все, что он скажет, не усомнившись. Херб сравнивал его с сосулькой, но он был не прав. Сосулька бы расплавилась в ее огне. Скорее сталактит, приобретший свою форму благодаря векам цивилизации, формировавшийся слой за слоем, пока он не забыл, что такое гибкость, забыл, как выпускать наружу движения души, которые он чувствовал в твердеющей пустоте внутри. Анна пыталась ему помочь, хотя все было тщетно, и она отвернулась от него, скрывая свою боль, но вера в человека, которого она любила, осталась. И теперь она ждала. Он может освободить ее и снова потерять, теперь уже безвозвратно. Или он может удерживать ее до тех пор, пока она жива.

В ее прекрасных серых глазах отражались страх и доверие одновременно. Но он медленно покачал головой.

— Я не смогу, — сказал он. — Никто не сможет.

— Понятно, — пробормотала она, и ее взгляд потемнел. Значит, я умру? И у тебя, Херб, получится великолепный сериал. — Она повернулась к Джону спиной. — Придется, конечно, придумать какой — то сюжет, но для тебя это несложно. Несчастный случай, необходимость срочной операции на мозге, и все, что я чувствую, пойдет в эфир к маленьким несчастным ничтожествам, которым никогда не понадобится такая операция. Блестяще! — произнесла она с восторгом, но глаза ее стали совсем черными. — Короче говоря, все, что я делаю, начиная с сегодняшнего дня, пригодится в работе, так? И если я убью тебя, это будет просто новый большой материал для редакторов. Суд, тюрьма, все очень драматично… Но, с другой стороны, если я убью себя…

Джона знобило: что — то холодное и тяжелое, казалось, заполняло его целиком. Херб рассмеялся.

— Сюжет будет такой, — сказал он. — Анна влюблена, искренне и глубоко. Все знают, как глубока их любовь, они это просто чувствуют, как ты понимаешь. Но вскоре она застает его, когда он насилует девочку, подростка. Стюарт говорит ей, что между ними все кончено. Он любит маленькую нимфетку. В порыве отчаяния она кончает с собой. Ты транслируешь целую бурю эмоций сейчас, да, крошка? Ладно, это неважно. Когда я буду работать с этой сценой, я сам все узнаю.

Она бросила в него стакан, и Херб, ухмыльнувшись, пригнулся. Кубики льда с дольками апельсина разлетелись по всей комнате.

— Бесподобно, крошка. Немного старомодно, но все равно замечательно… Когда они оправятся от потери, это придется им по вкусу. А они оправятся. Они всегда забывают. Интересно, что на самом деле испытывает человек, умирая?

Анна закусила губу и медленно села, крепко зажмурив глаза. Понаблюдав за ней некоторое время, Херб продолжил еще более радостным тоном:

— Мы уже нашли девочку. Если ты дашь им смерть, ты должна дать им и новую жизнь. Уйти с шумом и начать с шумом. Девчонку мы назовем Золли — будет настоящая история про Золушку, — они ее тоже полюбят.

Анна открыла глаза, черные и помутневшие. Она испытывала такое напряжение, что Джон почувствовал, как сжимаются его собственные мышцы, и усомнился, сможет ли он выдержать запись тех эмоции, что она сейчас транслирует. Его охватило возбуждение, и он понял, что непременно воспроизведет запись, прочувствует ее целиком, всю смесь ярости, сдерживаемой невероятными усилиями, страха, ужаса от того, что она может отдать им на смакование смерть, и, наконец, отчаяния. Он узнает все.

Глядя на Анну, он желал, чтобы она сломалась прямо сейчас. Но она удержалась. Она поднялась неловко, выпрямилась. Лицевые мышцы стали твердыми, а голос плоским и безразличным.

— Через полчаса здесь будет Стюарт. Мне нужно переодеться, — сказала она и, не оборачиваясь, ушла в другую комнату.

Херб подмигнул Джону и показал на дверь:

— Проводишь меня до самолета?

Уже в такси он сказал:

— Побудь пару дней рядом с ней, Джонни. Позже, когда она по — настоящему поймет, что ей не сорваться с крючка, возможно, последует даже более бурная реакция. — Он снова усмехнулся. — Боже! Как хорошо, что она тебе верит, Джонни, дружище!

Ожидая посадки, они остановились в отделанном мрамором и хромом зале аэропорта, и Джон спросил:

— Ты думаешь, она после всего этого сможет работать?

— Это у нее в крови. Она слишком ориентирована на жизнь, чтобы намеренно выбрать смерть. Внутри она, как джунгли все дико, естественно и не тронуто тем гладким слоем цивилизации, что она демонстрирует снаружи. Но это тонкий слой, малыш, действительно тонкий. Она будет бороться за свою жизнь. Она станет более осторожна, лучше готова к опасности, более возбуждена и более способна приводить в возбуждение… Когда он попытается коснуться ее сегодня, она просто взорвется. Уж я ее зарядил! Может быть, даже придется немного подредактировать, понизить уровень. Говорил он голосом счастливого человека. — Стюарт задел ее за живое, и уж она ему устроит. Настоящая дикая натура… Она, новая девчонка, Стюарт — их мало, Джонни, это большая редкость. Наша задача искать их. Видит бог, они все нам понадобятся. — Тут выражение его лица стало задумчивым и отрешенным, — А знаешь? Я, кажется, неплохо придумал насчет изнасилования. Кто мог знать, что она так отреагирует? Если разыграть все правильно…

Ему пришлось бежать, чтобы успеть на самолет. Джон заторопился обратно в отель, чтобы быть рядом с Анной, если он ей вдруг понадобится. Но он очень надеялся, что сегодня она оставит его в покое. Пальцы его тряслись, когда он включал свой телеприемник, и внезапно его посетило неожиданно яркое воспоминание о расплакавшейся во время просмотра девочке. Хотелось верить, что Анна не будет страдать из — за Стюарта слишком сильно. Пальцы его дрожали все больше. Стюарт транслировал с шести до двенадцати, и он уже пропустил почти час из программы. Джон настроил шлем и опустился в глубокое кресло. Звук он так и не включил, позволив своим собственным словам и своим собственным мыслям заполнять пробелы…

Анна наклонилась к нему, подняв к губам бокал с искрящимся шампанским. Большие глаза ее излучали мягкое тепло. Она говорила ему, Джону, что — то, называла его по имени, и он чувствовал, как что — то вздрагивает у него глубоко в душе. Взгляд его покоился на загорелой руке, которую он держал в своей, ощущая течение посылаемых ею токов. Его рука дрожала, когда он пробежал пальцем по ее ладони вверх к запястью, где вибрировала голубая жилка. Эта крохотная вибрация превращалась в мощное биение, и когда Джон снова поднял взгляд, глаза ее стали темными и очень глубокими. Они танцевали, и Джон всем телом чувствовал ее податливость и мольбу. Свет в комнате померк, и Анна превратилась в силуэт на фоне окна. Ее невесомое платье скользнуло вниз. Темнота стала гуще, или он закрыл глаза, но теперь, когда она прижалась к нему, между ними не было ничего, лишь мощное биение сердца ощущалось везде.

Сидя в глубоком кресле со шлемом на голове, Джон не переставая сжимал и разжимал ладони, сжимал и разжимал, снова и снова.

Майкл Коуни

Симбионт

Перевалив за гребень холма, Джо поднял голову и посмотрел вперед. Дальше путь пролегал по самому берегу врезавшегося в сушу небольшого залива. Черные тучи над горизонтом уже наполовину скрыли солнце. Серое неуютное море предвещало шторм. Становилось холодно и сыро. А идти еще долго: к ночи надо добраться до следующей деревни.

Джо устал, и чинто, сидевший у него на плечах, казался непомерно тяжелым. Тот обвил его шею тонкими ножками и крепко держался за голову, вцепившись в волосы длинными пальцами. Джо привык носить чинто. Сколько он себя помнил, они всегда были вместе. Хотя память у него не очень… Смутно он понимал, что чинто с ним уже давно, но вот что было раньше?.. Не вспоминается…

— Ту… — позвал он и показал рукой на него, пытаясь сообразить, как сказать, что уже темнеет, что он устал и что скоро будет шторм.

— Надо торопиться, Джо. Ты должен идти быстрее, — отозвался чинто мягким голосом.

Джо промолчал. Тяжело… Чинто тяжелый. Болят плечи… Он вспомнил девушку и почувствовал глухую тревогу. Это случилось вчера… Или позавчера… Ее мягкие черные волосы доставали почти до пояса. Из — за них даже не было видно ног ее чинто.

Она ему понравилась. И он ей, наверное, тоже. Но Ту отказался останавливаться. Джо хорошо это помнил. Пока они с девушкой держались за руки и смотрели друг на друга, Ту говорил с ее чинто. Потом сказал, что надо идти. И они опять пошли…

Тропа стала круче, спускаясь все ближе к морю между обветренными шершавыми скалами. Цепляясь за камни, Джо медленно двигался вниз.

— Осторожно! — Ту еще крепче сжал его шею слабыми ножками.

Джо и так знал, что надо идти осторожно. Ведь, если он вдруг упадет, чинто может удариться головой. А если Ту умрет, что тогда будет с Джо?

Неожиданно он замер и вцепился в обломок скалы, увязнув босыми ногами в мягкой глине.

— Что случилось, Джо? Почему ты остановился? — тут же спросил чинто у него над ухом.

Джо мотнул головой вперед, не решаясь оторвать руки от опоры. Страх почти лишил его дара речи, и он только прохрипел:

— Вон там… В пяти шагах от них, прямо посередине узкой тропы лежа — ла маленькая желто — зеленая змейка. Яркие, словно драгоцен — ные камни, глаза ее горели опасностью. Змея шевельнулась, подняла плоскую голову, мелькнул раздвоенный язык. Каким — то звериным инстинктом Джо почувствовал, что она рассержена, потому что не может выбраться на сухую землю, и готова жалить, убивать…

Небо стало еще темнее. В скалах задышал, забормотал ветер. Первые тяжелые капли дождя упали на землю.

— Камень, Джо. Возьми камень. Кинь в змею. Убей ее. Тогда мы сможем пройти. Если ты убьешь ее, она не ужалит.

Страх подстегнул его. Джо скинул с себя оцепенение и наконец понял, что от него требуется. Он вытащил из глины камень и бросил. Промахнулся. Змея зашипела и, изгибаясь, поползла к нему.

— Еще раз, Джо! То же самое!

Теперь он подхватил большой обломок скалы, поднял его над головой так, что чинто испуганно отшатнулся, и изб всех сил швырнул на землю всего в шаге от себя. Торчащий из — под камня хвост змеи несколько раз слабо дернулся и затих.

— Мы можем идти. Торопись.

Все еще дрожа от возбуждения, Джо двинулся сквозь дождь вниз по холму.

* * *

Когда — то, много веков назад, когда чинто только привезли с одной из планет, они сразу стали популярны у людей. Шли годы, чинто стало больше, и постепенно они из символа достатка превратились просто во всеобщих любимцев. Потом возник обычай дарить чинто ребенку на четырнадцатилетие. Вскоре чинто появился у каждого. Хозяева сажали их на плечи, и чинто бывали везде, где бывали хозяева. Чинто прижились на Земле.

Но маленькие и ленивые чинто были разумными существами.

Человек больше и сильнее чинто. Ему доставляли удовольствие физические усилия. Ну а думать много не приходилось. Жизнь налажена, обо всем заботятся компьютеры. Думать — лишнее. И, кроме того, рядом всегда чинто, готовые объяснить, предложить, придумать, посоветовать. Просто носи его с собой, и он всегда поможет.

Чинто это тоже устраивало: зачем ходить, когда тебя носят? И совсем скоро, всего через несколько веков, их ножки атрофировались. Зато мозг значительно увеличился.

И удобство стало необходимостью. Человек почти отвык думать. Чинто едва могли передвигаться без посторонней помощи.

Может быть, так и должно случаться, когда эволюция переваливает через вершину? Когда машины берут на себя все заботы, и ни о чем не надо думать. Просто ли случайность, что люди нашли чинто? Что привело к чинто человека, когда он еще молодой и полный сил искал братьев среди звезд? Может, не сознавая того, он уже подбирал компаньона для старости, для того времени, когда останется на Земле со своими экранами, играми и роботами, которые обо всем позаботятся?

Может быть. И теперь человек, совсем непохожий на того, который летал к звездам, хоть на время обезопасил себе закат. Машины постепенно ломались, и никто их не чинил. Население сократилось, и у каждого была своя работа, если он этого хотел. Чинто заботились, чтобы он хотел.

Человечество превратилось в незатейливую сельскую цивилизацию. Жаль только, что человек играл в ней роль деревенского дурачка…

* * *

Когда кончились скалы, тропа начала плутать через кустарник. Ветер крепчал, разнося по прибрежным холмам соленые брызги. Джо весь промок, одежда прилипала к телу.

— Налево, я думаю, — сказал чинто, когда они добрались до железных ворот. Джо отворил створку, они прошли за забор, и ветер с лязгом захлопнул за ними ворота. Идти по ровному, хотя и совсем растрескавшемуся асфальту, было гораздо легче.

— Стоять! — раздался резкий голос из придорожного навеса. В полутьме появилось блестящее квадратное лицо со стекающими по нему каплями дождя.

— Куда направляетесь? Имя? Документы? — существо протянуло вперед металлическую руку.

— Не беспокойся, Джо. Вперед! — чинто чуть передвинулся у него на плечах. — Это осталось от прошлого. Я думаю, не так уж много людей пользуются дорогой. Может быть, только такие же учетчики, как мы.

— Остановитесь! — робот выскочил на середину. — Повторяю. Немедленно остановитесь! Ваши документы!

— Я… Мы… — Джо хотел что — то сказать, почувствовав смутную угрозу, но спокойствие Ту его обнадежило.

— Остановитесь, или я открою огонь!

— Не останавливайся, Джо.

Робот подошел к навесу, достал из гнезда в стене микрофон и стал докладывать монотонным голосом:

— Человек не выполнил приказа остановиться. Человек находится в запретной зоне. Я должен стрелять.

Провод от микрофона тянулся к верхушке столба у дороги и дальше опять падал на асфальт. Джо переступил через его истертый конец и пошел вперед.

— Последнее предупреждение! Стреляю! — гремел позади металлический голос. Джо обернулся.

Робот держал в руках автоматическую винтовку. Его палец надавил на спуск, но выстрела не последовало: патронник был пуст уже долгие годы. Проржавевший спусковой крючок отломился и, жалобно звякнув, упал на мокрый асфальт.

Джо двинулся дальше. Робот остался стоять в нерешительности под дождем. Подобные напоминания о былой машинной эре встречались теперь довольно редко, и Джо чувствовал к Ту благодарность за то, что он знает, как надо вести себя в таких ситуациях.

Тропа опять свернула к морю, но теперь по обеим сторонам дороги высились деревья. Ветер обрывал с них мокрые листья и швырял в лицо. Джо сгорбился и втянул голову в плечи.

Ту прижался к нему, стараясь спрятаться за его низко опущенной головой.

— Вот туда, Джо, где дорога подходит к морю. Там должна быть деревня. Нас пустят переночевать, — Ту с трудом перекричал ветер.

— Хорошо, — ответил Джо.

Вдруг ему показалось, что впереди что — то движется, и он остановился настороженно. Из темноты, размахивая руками, вынырнул задыхающийся от бега человек. Лет пятидесяти, худой. И без чинто. От волнения он никак не мог сказать что — нибудь вразумительное и только молча открывал рот.

— Мы Джо — и — Ту, — по привычке представился Джо.

— Мы… — человек затравленно оглянулся вокруг. — Мы… — взгляд его блуждал, на лице появилось выражение боли и опустошенности. Он ощупал руками плечи, шею. — Мы…

— Твой чинто пропал, — подтвердил очевидное Джо.

— Да… да… Деревня… Шторм… Большие волны… Нам… Нужна помощь. Мы… — выражение его лица стало панически испуганным. Он бросился мимо Джо вверх по дороге и скрылся в мокрой темноте.

«У нее были длинные черные волосы и зеленые глаза. Она подняла руку и откинула прядь волос за спину…»

— Джо! О чем ты думаешь? Надо быстрее добраться до деревни. Ты так и будешь стоять под дождем?

— Хорошо, — Джо двинулся по дороге, все еще удивляясь четкости видения. Как будто она была здесь, совсем рядом.

В деревне царила полная неразбериха. Люди метались из стороны в сторону, чинто наставляли и приказывали. Испуганные крики людей и писк чинто перекрывали порой даже рев разбивающихся о берег волн и завывание ветра.

— Иди сюда. Нам нужна помощь, — рядом с Джо появился мужчина. Его чинто отпустил голову хозяина и показал рукой в сторону берега. — Там нужны люди.

Вдоль побережья под высокой черной скалой растянулась цепочка людей. Чинто стояли большой группой на каменистом возвышении посреди обломков и руководили работой, передавая инструкции высокому мужчине с сильным голосом.

Джо осторожно снял Ту и поставил на камень рядом с другими чинто. Затем встал в цепочку. Камень, на котором стояли чинто, чем — то задержал его взгляд, и через несколько се кунд он понял, что это обломок разрушенного дома. Под ногами хлюпала вода. Слева передали кресло. Джо автоматически отдал его стоящему справа. Затем кипу мокрого плещущегося на ветру постельного белья.

Один, без Ту, посреди таких же растерянных людей, как он, Джо постепенно почувствовал какое — то странное ощущение беспокойства. Впрочем, скорее это было не беспокойство, а любопытство. Что происходит? Почему они передают куда — то вещи? Зачем?

Он незаметно вышел из цепочки и, повинуясь охватившему его чувству, побрел по берегу, скользя по мокрой гальке. Так он добрался до хорошо освещенного места, где люди под руководством чинто растаскивали бревна, доставали уцелевшую мебель и домашнюю утварь из — под обломков дома и передавали все это первому стоящему в цепи.

Разрушенный дом… Здесь упал обломок скалы, похоронив под собой несколько зданий. Раскатившиеся каменные глыбы и бревна валялись по всему берегу. Джо стало интересно, что с домами, расположенными за скалой. Бездумно он подобрал фонарь и пошел в ту сторону, неловко пробираясь через обломки камней. Перебравшись на противоположную сторону завала, он задумался и сел. Где — то над головой раздавались голоса чинто: «Группа крови… Коэффициент умственных способностей… Генотип…» Едва понятные для Джо слова. Он и не старался понять.

Когда он вернулся, шум волн стал еще громче. Дождь и соленые брызги жалили неумолимо. Но чего — то в шуме прибоя недоставало. Джо потряс головой. Не слышно голосов… Как долго он сидел под дождем?

Джо добрался до разрушенного дома. Ни людей, ни чин — то… Лишь обломки мебели и обрывки тряпок валялись на мокрой земле. Джо испугался и закричал:

— Ту! Ту — у — у!

Ту никогда не бросит его. Ту ждет где — то на берегу. На том большом камне вместе с остальными чинто. Сейчас Джо его найдет, посадит на плечи, и они пойдут к следующей деревне. Как всегда, вместе.

Всхлипывая, он бежал по берегу. Где же тот камень?.. Вот здесь… О, господи! Только не это…

Прямо перед ним, уходя в черноту неба, возвышалась целая гора камня, щебенки, кусков дерна. Джо поднял фонарь над головой, но слабый свет не позволял разглядеть вершину. Подточенная волнами скала наконец не выдержала и рухнула, раскатившись лавиной до самой воды. Джо выронил фонарь и, ничего не соображая, бросился на груду камней, разбрасывая в исступлении обломки, крича от боли и одиночества:

— Ту — у — у! Ту — у — у!

…Болезненно яркий дневной свет медленно вытащил его из забытья. Холод сковал тело, и Джо с трудом пошевелился, огляделся вокруг и поднялся на ноги. Он дрожал, руки нестерпимо болели. Прямо перед ним возвышалась огромная груда камня. Внезапно он вспомнил, и с памятью вернулось чувство одиночества и непереносимой утраты.

Где — то там под обломками лежал Ту, который был его компаньоном и поводырем многие годы, без которого он останется совсем один. Джо долго стоял, не в силах двинутся с места.

Медленно он побрел по берегу. Что — то Ту говорил о таком случае? Что — то он говорил своим мягким голосом много раз, наклоняясь к самому уху Джо?

«Если что — нибудь со мной случится, Джо, если я вдруг умру, или ты останешься один из — за какого — нибудь несчастного случая… Джо, тебе нужно будет обратиться в ближайший Центр. Там тебе помогут».

Джо сердился, когда Ту говорил так. Не хотелось даже думать об этом. Но слова остались в памяти.

Он стал подниматься по тропе в гору, чувствуя какую — то непривычную легкость: не было обычного груза на плечах.

«Обратиться в ближайший Центр…»

Где может быть ближайший Центр?

Ведь они с Ту заходили в Центр много раз, бывая в прибрежных деревнях. Значит, надо идти обратно. Так, чтобы море оставалось справа.

Когда — то Ту говорил: «Ты не должен относиться ко мне плохо, Джо. Не думай, что я обуза и тебе будет лучше без меня. Я признаю, что не могу без тебя передвигаться, потому что мои ноги почти не ходят. Зато я могу думать, Джо, а значит, я тебе нужен. Люди уже не могут думать так ясно, как раньше».

Позже, когда солнце поднялось высоко и стало жарко, Джо уже просто шел, ни о чем не думая. Он не сразу обратил внимание, что кто — то кричит. Высокий, отчаянный голос. Джо пошел быстрее.

Перевалив через вершину холма, он остановился в нерешительности, В низине копошилась группа людей. Просто людей, без чинто. Они бестолково суетились, толкались. Джо подбежал и тронул ближайшего мужчину за плечо. Тот обернулся.

— Что?.. — спросил Джо, показывая рукой на толпу. Мужчина непонимающе посмотрел на него.