- Казанский. Экстерном.

- Хоть и экстерном. Вы еще многое можете, и мы, разумеется, рассчитываем, надеемся на вас…

Дверь распахнулась широко, свободно, свой идет, - и на пороге показался юнец. Знакомая личность. Месяца два назад стажировался в Русской секции. Клейст? Фейхт? Как там его. На редкость бестолковый и самонадеянный субъект.

- Дорогой Руперт, - Лев Давидович схамелеонил на глазах: доброта, предупредительность, внимание. Патока. Тьфу. - Геноссе Штауб сообщил, что ты, может быть, успеешь зайти.

- Успел, Лев Давидович. Только сегодня с бельгийского фронта, едва переоделся - они жали друг другу руки с показной мужественностью тайных педиков.

- Я пока с твоим будущим подчиненным беседую.

Руперт Франк (точно, Франк, вспомнил), наконец, обратил внимание на Лернера.

- Мы где-то виделись, - кивнул небрежно.

- Владимир Ильич - один из опытнейших работников. Сейчас, правда, подустал, нуждается в отдыхе, но он непременно восстановится.

- Разумеется, разумеется, - рассеянно согласился Франк.

- Не будем задерживать вас. Владимир Ильич. Да! - окликнул он Лернера у самой двери. - Снижение объема работы не повлечет снижение разряда, вы по-прежнему остаетесь в категории три Б, это я обещаю. По крайней мере, на ближайшее время.

Кланяйся и благодари, благодари и кланяйся. Лернер из последних сил прикрыл дверь тихо, без малейшего намека на хлопок, не дождетесь. Как в мареве, шел он по коридору, лестнице, двору, отделяясь от всего толстым мутным стеклом, не слыша и не видя ничего вокруг.

Подлец, ах, какой подлец! Играется, как с мышью, придушенной, беспомощной мышью. Списал в балласт, в утиль, на чердак к зонтам со сломанными спицами и продавленными плетеными дачными креслами. Архимошенник! Да, архи, архи, архи! Заносчивый самовлюбленный болван, балбрисник! Ну, нет, мы еще посмотрим. Свинячим хрюкалом не вышли-с, Лев Давидович! Вы не царь и не бог, не вождь, не руководитель Коминтерна даже, а всего-навсего вице-директор. Вице! - он шел, размахивая руками, разговаривая сам с собой, то тихо, под нос, то срываясь на крик. Редкие прохожие отшатывались, жалостливо глядели вслед, принимая за пострадавшего от бомбежки, контуженного или отравленного газами.

Спокойно. Гнев - лучший союзник врага.

Лернер опомнился, разжал побелевшие кулачки, неловко потоптался на месте. Кажется, он дал волю нервам, распустился. Негоже. Куда это он забрел? Энгельсштрассе? Версты три отмахал беспамятно. Действительно, не мешает отдохнуть, восстановить силы - чтобы, вернувшись, ударить сильно и больно. Надо много силы. Отдохнуть. Съездить в зооцирк. За город. Отдыхом пренебрегать нельзя, раз уж выдалось у него свободное время, он его использует и на отдых тоже. Почему нет?

Он добрел до трамвайной остановки, стал в короткую, в пять человек, очередь. Сейчас около шести. Через час кончится фабричный день, станет куда люднее.

Трамвай подошел старый, с сиденьями, и он расположился поближе к вожатому, подальше от шумливого контролера. Коминтерновское удостоверение стоило дорогого: позволяло пойти или поехать в любой конец города, в любое время, не соблюдая часов ветеранов, служащих, фабричных, больных. Жаль, у Надюши такого нет.

Контролер громко объявлял станции, но Лернер не слушал. Задумавшись, он спохватился лишь во дворе депо, когда трамвай, скрежеща ребордой о рельс, круто завернул на отстой, освобождая путь.

- Нельзя! Запрещено! - контролер заволновался. Проглядел, завез пассажира на стратегический объект. - Документы!

Красная книжечка удостоверения выручила и на этот раз. Контролер провел его до выхода из депо.

- Следующий вагон пойдет через тридцать две минуты.

Досадно.

- Ничего, я пешком.

Лернер плохо знал этот район. Справляться о пути не хотелось, и он, желая сократить дорогу, свернул не туда, попав уж совсем в немыслимые места, о которых за десять, нет, шестнадцать лет берлинской жизни и слыхом не слыхивал. Когда он снова набрел на линию и дошел до станции, фабричные высыпали на улицы, ехать пришлось стоя, запах пота, нечистоты мучил сильнее, чем теснота, и настроение испортилось еще больше. Он-то надеялся сегодня подкатить к дому на служебном авто. И глупо, глупо! Не надеяться надо, а рассчитывать. Считать. Как станции. Иначе - пропустишь свою.

Он выбрался из трамвайной давки, отряхнулся. Дом, большой, массивный, обещал покой. Здесь и отдохнуть, и сил набраться. На четвертом этаже квартира, но стены толстые, капитальные, не слышно ничего.

Лернер заметил, как мусорщик-швайнехунд загляделся на здание. Жил в нем до революции? Может, даже в его, Лернеровской, квартире? Поймав взгляд Лернера, бывший втянул голову, сгорбился и торопливо начал подбирать мусор вокруг баков, мусор, нарочно бросаемый мимо фабричными - чтобы не забывался буржуй, помнил место.

12

Сегодня он спешил - как всегда. Быстрее некуда. Постоянная Семена, новая физическая константа. И именно поэтому возникло желание сбавить темп, помедлить. Почти приехали, Сенечка, отдохни.

Людей в аптеке было немного, все они тоже спешили по делам, казавшимся для каждого из них единственно важными, благодаря которым и вертится Земля. Но скажи им, что у человечка в ермолке, дожевывающего сосиску за стойкой у окна как раз такое дело - обзовут лунатиком. И, может быть, будут правы.

Семен капнул кетчупа на маленький огрызочек, кетчуп нравился ему безоговорочно, как, впрочем, и многое другое. Его раздражала манера соотечественников презрительно отзываться об американской еде как о безвкусной кормежке для простаков, словно по ту сторону Атлантики у каждого был повар-француз или китаец. Аристократы из Ямполя, видите ли. Что до него, то воротить нос от острых собак он не собирается - просто, быстро, приемлемо. Главное, чтобы они были достаточно острыми и достаточно кошерными. Шутка.

Кофе оказалось крепким и горячим. Как обычно. Вот кофе он действительно недолюбливал, предпочитал ему чай, но с чаем здесь было сложно. Ладно, не стоит ждать, что Америка поменяет свои привычки лишь потому, что приехал Семен с Молдаванки. В конце концов, всегда можно сходить в чайную Флейшмана с большим блестящим самоваром и расторопными половыми, моментально подлетающими с неизменным \"чего изволите?\".

Ах да, слово \"всегда\" придется из словаря вычеркнуть, вымарать. Другим словам просторнее станет. Словцо за словцом гоняется с кистенем.

Семен обтер салфеткой губы и руки, кивком попрощался с аптекарем. За стеклянной дверью Нью-Йорк позевывал, разминая косточки перед новым днем, разгоняя по стритам и авеню железные тельца своей крови.

Два квартала он шел, потом надоело, и Семен остановил такси. Желтая машина для жителя желтого дома.

К городскому отделению Фермы они добрались вовремя. Опоздания не получилось. По крайней мере, на этот раз. Оставив сдачу с доллара шоферу на чай (пусть лопнет!) Он вбежал по ступенькам широкой мраморной лестницы на второй этаж. Американскую нумерацию этажей он тоже недолюбливал, вечно путался, особенно вначале, когда приходилось таскаться по разным фондам и комиссиям в надежде устроиться. Помнится, полдня потерял очереди, а выяснилось, что ему нужно этажом выше. Ладно, это тоже можно вымарать.

В холле Лозинский околдовывал очередную красавицу - белую, совершеннолетнюю, англо-саксонку. В своем стодолларовом костюме, напомаженной прической и безукоризненными зубами, чудом американской ортопедии, он был похож на голливудского героя.

- Доброе утро, Саймон! - поприветствовал его Лозинский. - Позвольте вас познакомить: Саймон Блюм, наш выдающийся экспериментатор - мисс Лаура Морган, член подкомитета Конгресса по научным исследованиям.

- А гитен таг, - ответил Семен. Голливудских героев он любил, Лозинского - нет.

Мисс Лаура Морган вопросительно посмотрела на Лозинского, тот недоуменно и чуть досадливо пожал плечами, причуды физиков, знаете ли.

- Я поздоровался, - пояснил Семен. - Но, видно, идиш Одессы отличается от идиша Ямполя, вот Моше меня и не понял.

- Вы из Одессы? - рукопожатие члена подкомитета было по-американски коротким и энергичным.

- Из нее, родимой. Семен Блюм, - другие могут становиться Майклами и Александерами, но ему превращаться в Саймона не хотелось категорически. Стоило перебираться в Америку, чтобы и здесь стыдиться своего имени?

Моше Лозинский считал - стоило.

- Тот самый Семен Блюм? - девушка позабыла про Лозинского. Только что тот был рядом и - все, весь вышел.

- Не знаю, тот или не тот, - Семена девушка не заинтересовала. Может быть, в другое время. Очень, однако, уместное выражение - другое время.

- Знаменитый ассистент знаменитого мэтра. Это вы?

- Знаменитого мэтра - да, ассистент - опять да, но вот знаменитый - конечно, нет, - Семен не скромничал, просто точно оценивал свою известность.

- Мне про вас много рассказывал Гарри Сплейн, - настаивала девушка. Словно купила картину и теперь непременно желает убедиться, что не обманулась в авторе, что он стоит потраченных денег.

- Гарри я знаю, - нехотя признался Семен. Гарри Сплейн был мастером, воплощавшем в железе (а также стекле, проводниках, керамике и прочем) те идеи, которые порой приходили в голову Семену.

- Он исключительно высоко отзывается о вас.

- Вряд ли этого достаточно для знаменитости.

- В нашем подкомитете - достаточно, - заверила его девушка.

- Подкомитет намеревается пересмотреть свою политику адресного финансирования, - Лозинский решил доказать, что существует. Да пожалуйста, кто против.

- Вот как? - вяло ответил Семен. Разговоры о финансировании раздражали его, во всяком случае, разговоры с людьми типа Лозинского - теми, кто считал, что деньги добывают именно они, что именно ради их прекрасных глаз выделяются средства, которые потом бестолково тратят всякие Блюмы. И потому Лозинский и иже с ним регулярно увеличивали себе жалование, представительские и командировочные расходы. Административная деятельность, вот как это теперь называется. - Мэтр у себя? - спросил он, меняя тему разговора. Слова \"мэтр\" он не любил, считал искусственным, неживым, но терпел, как общепринятое обозначение определенной величины.

- Нет, еще не приехал, - Лозинскому всегда было известно расписание мэтра. Заместитель-администратор. - Но будет с минуты на минуту.

- Вы не могли бы… - начала было девушка, но парадная дверь распахнулась, парадные двери почему-то распахиваются, а не открываются, подумал Семен, и мэтр в сопровождении личного шофера-охранника неторопливо начал подниматься по лестнице.

- Ого! - не удержался Лозинский.

Действительно, мэтр выглядел, как свежеотчеканенный доллар. Обычно одевавшийся во что попало, преимущественно старый свитер и лоснящиеся, с пузырями на коленях, брюки, сегодня он словно сошел с обложки \"Джентльмена\" - сама элегантность, достигаемая трудом очень дорогих портных и парикмахеров. Седая грива ниспадала на светло-серый пиджак, делая мэтра похожим на мраморного колли, и движения были плавными и грациозными. На мгновение Семен увидел со стороны себя. Контраст с мэтром разительный. Еще лапсердак надеть, и можно идти в балаган белым коверным, тем, которого без конца лупят по голове, обливают водой, пинают на увеселение почтенной публики. Зачем в балаган - просто на улицу. По ту сторону океана. Одесса, Одесса…

- А, вы уже здесь, Блюм! Очень, очень хорошо! - мэтр рассеянно покивал остальным, ухватил семена за рукав, отводя в угол:

- Мы сейчас, срочно… едем. Прямо отсюда. Вы готовы? - и, не дожидаясь ответа, провел его в кабинет. Семен оглянулся, желая проститься с девушкой, та махнула рукой, то ли прощаясь, то ли просто - черт с тобой. Нет, наверное, прощалась.

- Мы уезжаем в Вашингтон, - мэтр отмахнулся от секретаря. - Все завтра, завтра.

- Но вас дожидаются… подкомитет… профессор Бирн… - секретарь упорствовал, боясь завтрашнего разноса.

- Извинитесь и назначьте на другое время, - не обращая больше на секретаря внимания, мэтр достал из сейфа портфель, открыл, проверяя содержимое.

- Я могу узнать, когда вы вернетесь? - секретарь не любил дел, идущих мимо него. А таких последнее время становилось больше и больше.

- Сегодня же, - мэтр незаметно подмигнул Семену, но настроение у того не улучшилось. И с чего бы. Это мэтр себе подмигивает, себя подбадривает, себя заводит.

- Пора, мой мальчик, нам сегодня придется действовать быстро, - мэтр сегодня возлюбил множественное число. Мы, нам… На мгновение Семен возненавидел его, но сразу же остыл. Ерунда какая. Все - ерунда.

Они сошли вниз, провожаемые взглядами немногих - большинство разбрелось по кабинетам изображать деятельность, как раз начинались присутственные часы, ушла и мисс Морган, только Лозинский сунулся было с вопросом, выказывая деловитость, но мэтр так рассеянно посмотрел сквозь него, что Лозинский отошел, вспыхнув от обиды. Семену даже стало жаль его - обижался Лозинский по-ямпольски, отчаянно краснея до корней перекрашенных с рыжего в черный волос.

Их ждал громоздкий \"додж\", водитель-сержант козырнул, и они, быстро свернув с забитых центральных улиц, поехали по малолюдным кварталам Старой Голландии.

- Мы отправимся с армейского причала, - пояснил мэтр. - Время очень дорого.

Ну, это и так ясно.

Дирижабль, впрочем, был гражданский, маленький \"Локхид\". Зато стюард - еще один сержант. Говорить ни о чем не хотелось, и Семен был благодарен мэтру за то, что тот разложил за столиком несколько листков исписанной бумаги и погрузился в них. Интересно, он действительно работает, или - так? Саму Семену требовался внутренний покой, без него и в полной тишине в голову не приходило ничего, стоящего больше \"острой собаки\". Ничего, скоро у него внутреннего покоя будет много. Бочки. Он посмотрел из иллюминатора вниз, слева виднелась Атлантика, но солнце било в глаза, и он задернул шторку.

- Прохладительное, сэр? - стюард, наверное, гадает, что это за шмендрик такой пробрался на борт.

- Воды. Со льдом.

Стакана хватило до самого Вашингтона - летели они быстро, а пил он медленно. Никогда не думалось так славно, как сегодня. Прямо бери у мэтра бумагу и пиши. Исторический манускрипт, нечто вроде великой теоремы Ферма.

С изумлением Семен осознал, что спокоен на самом деле, причем спокоен не обречено, \"чему быть, того не миновать\", но спокойствием уверенного, сильного человека.

13

Пахло кухней.

Гагарин помнил, как поначалу это поражало его, даже оскорбляло - встретиться с постылым запахом здесь, в кабинете, куда он еще и сейчас входит с опаской и настороженностью. Кухонный чад навсегда въелся в него, с детства - жареная рыба на дешевейшем постном масле, тушеная капуста, вареные потроха как праздник, он бежал и детства и бедности, поднялся высоко, для прачкиного сына невероятно высоко, и на самой вышине - здрасьте! Правда, слышен был запах редко, только при каком-то особенном восточном ветре, расстраивающем сложную систему вентиляции, да и ароматы были совсем иные, деликатные, рябчики и деволяи, а если рыба, то нельма или стерлядь. Однако будь премьером он, Гагарин - либо кухню бы перенес, либо кабинет свой. Но нынешнему гастрономические флюиды, похоже, нравились, возбуждали вкус к жизни, подсознательный аппетит (про подсознательный аппетит Гагарин прочитал недавно, у него было заведено перед сном просмотреть одну-две книжки из запрещенных, порой он делал выписки, заучивал слова - флюиды, например, запоминал мысли, иногда дельные, чаще забавные или откровенно глупые, но при случае годились для разговора с дамами). Натурального аппетита у премьера не было. Сытость в двенадцатом колене давала о себе знать, требуя нового, в поисках которого подстегивали себя кто чем - кокаином, девочками, даже черной работой - землю пахали, дрова кололи.

Дверь, неприметная, негордая, приоткрылась, премьер с конфузливой улыбкой вернулся в кресло. Хорошая звукоизоляция - ничего не слышно. Дюжину раз, небось, дергал цепочку унитаза. Медвежья болезнь. Эдак премьер самоликвидируется к утру - путем утекновения в канализацию.

- Вы… Вы, я надеюсь… уверен, проверили все, до последней мелочи? - тревожные интонации не обманывали Гагарина. Прикидывается, прикидывается премьер овечкой, играется.

- Да, Михаил Владимирович. Все до последней. Разумеется.

- И… И никаких задоринок, шероховатостей?

- Не больше, чем требует человеческая натура. Все идет своим чередом, - Гагарин старался не раздражаться. Даже здесь, в знаменитом блиндированном кабинете премьера, трижды защищенном от любых надзирающих устройств, его собеседник старался говорить обиняками, будто от этого что-то менялось.

- Соответствующие учреждения готовы к напряженному труду. После сегодняшнего выступления Вабилова мы поработаем с нашими умниками, собственно, работа уже началась…

- А если выступления не будет?

- Будет. Впрочем, это не принципиально. Просто - штрих, деталь для убедительности. Другое дело - царская фамилия…

- Да, я как раз хотел уточнить, - поспешил перебить его премьер, - вы по-прежнему рассчитываете, что чистка авдеевых конюшен будет способствовать… Э…

- По крайней мере, подрезать крылышки кое-кому не помешает.

- Много крылышек.

- Сколько потребуется, столько и подрежем. Вместе с головами, - Гагарину надоело вытанцовывать пируэты. Сам бы он не скоро решился на такое - если бы решился вообще. Премьер дал идею и добро, самому Гагарину оставалось либо согласиться, либо восстать против премьера, а, следовательно, против всего правительства. Больно и бесполезно. Но теперь этот чванливый вельможа представляет все как идею Гагарина. И не то, чтобы пытается дистанцироваться на случай провала - кого-ого, а премьера он, Гагарин, переживет, пусть на час, а переживет. Нет, это - для истории, Истории с большой буквы. О суде потомков тревожится.

- Пожалуй, я пойду, - жалко стало потерянного времени. - Завтра в это время все кипеть будет, бурлить, клокотать, но нынче - покой. Тишь и благодать показывать нужно миру.

Премьеру слова Гагарина пришлись по душе. Вскочил, попрощался почти по-дружески, до дверей проводил. Так в сортир вернуться не терпится?

Он шел по коридору, раскланиваясь с немногочисленными сенаторами. День сегодня праздный, господа отдыхают. Они готовы отдыхать семь дней в неделю, пятьдесят недель в году. На две недели труда на благо отчизны они, пожалуй, согласны. Так дадим им эту возможность, избавим от докучливых обязанностей. Потерпите совсем, совсем немного.

Он вышел неприметным боковым ходом. Серый наемный экипаж поспешил подобрать его, Гагарин забрался внутрь, задернул занавесочки, откинулся на просторном сидении.

- Куда изволите? - шофер почтительно обернулся к седоку.

- По Тверской, медленно, - время оставалось, и Гагарин решил немножко расслабится.

- Слушаюсь, - шофер повел экипаж осторожно, словно полные ведра нес. Мощный мотор едва слышен, бронированный корпус, пулеупорные стекла на вид незаметны. Номерные таблички менялись ежедневно, и сам директор московской службы наемных экипажей не отличил бы Гагаринскую машину от своей. С одной стороны - скромность, вот, мол, ездит как любой подданный Российской Империи, с другой - поди, вычисли его среди пяти сотен экипажей - близнецов. Опять же - в каждом экипаже видели его, главу Тайного приказа, он был почти вездесущим, что очень полезно для службы.

Из фланирующей по тротуару толпы выскочил господинчик, отчаянно замахал руками.

- Останови, - приказал Гагарин шоферу. Тот притормозил, руку опустил в нишу, но револьвер не вытащил.

- Да? - Гагарин приоткрыл дверь, выглянул.

- Простите, простите Бога ради, я не заметил, что флажок опущен, - начал оправдываться прохожий. - Но… Не могли бы, если вас не затруднит, конечно, подвезти и меня? Я опаздываю… опаздываю непозволительно, меня очень ждут…

- Куда вам? - доброжелательно спросил Гагарин.

- К новому стадиону. Понимаете, жена моя…

- Садитесь, - он подвинулся, освобождая место.

- Хорошие тут у вас экипажи, - попутчик осмотрелся.

- У нас?

- В Москве, я имею ввиду. Мы в Нижнем победнее, гобеленом не обиваем, куда… И мотор - зверь!

- Вы, значит, с Волги?

- Именно, - но представляться попутчик не стал, а перескочил на другое:

- Племянник жены - ратоборец, сегодня выступает на Богатырских играх, пропустить никак нельзя, свояченица обидится смертельно, а я, как на грех, задержался в Горном департаменте. Знаете, то одного нужного человека искать пришлось, то другого…

- Бывает, - сочувственно поддакнул Гагарин. - А как вам… вообще?

- Столица? Москва, она и есть Москва, - уклонился от прямого ответа попутчик. Сейчас они ехали быстро, не выделяясь из общего потока экипажей, спешащих к Стадиону.

Значит, что мы имеем? Провинциал, очевидно, промышленник, неболтлив, осторожен, что еще? Гагарин порой проводил этакие психологический практикум, кто есть кто. Гарун аль-Рашид двадцатого века, посмеивался он над собой, но отказываться от привычки запросто поболтать с обывателем не думал. Не то, чтобы Гагарин надеялся таким способом получить новую информацию, плохи дела ведомства, в котором директор вынужден прибегать к подобным трюкам, нет, причина была в ином. Дух толпы, улицы, вот что искал он. Нюансы, которые невозможно прочитать в рапорте - интонации разговора, прищур глаз собеседника, уверенность или неуверенность, с которой тот ведет разговор и тысячи иных мелочей, в совокупности своей позволяющие чувствовать жизнь. А чувствовать жизнь ему необходимо так же, как канатоходцу ощущать трос под ногами. Иначе - вниз, и не на опилки манежа - на камни. Или даже - на штыки.

- Вы раньше бывали на новом Стадионе? - спросил он волгаря.

- Нет, когда? Да и сейчас лишь из-за племяша иду. Ну, любопытно, конечно, поглядеть. Две сотни тысяч душ в одном месте - не фунт изюму. Собрать их в одном месте, без давки - задачка. Съедят хотя бы по пирожку, выпьют по кружке сбитня - сколько же это надо всего? Да, дело нешуточное. И прибыльное, думаю. Опять же э… удобства. Двести тысяч человек! Канализационная система должна работать в пиковом ритме, иначе, знаете…

- С последним пока, я слышал, проблемы. Строили спешно, и допустили просчеты. Не везде они, удобства, функционируют как положено. Пришлось часть прикрыть, на переделку. Понимаете, канализация в буквальном смысле начала выходить из себя, - Гагарин коротко рассмеялся, хотя смешного было мало. Несколько человек были под следствием, но начинать процесс по \"сортирному делу\" не решались. Миру на потеху разве. - У вас куда билеты?

- В… как это называется? Южный сектор, кажется. Мы там встречаемся с женой и свояченицей, у входа. А что, там… не того? - расстроился попутчик. Нет, господа, это не пустяки. Непременно надо будет поставить по столице достаточное количество заведений общественного пользования. Ох, азиаты мы, азиаты… Гагарин постарался запомнить эту мысль. Конечно, в ближайшее время не до того будет, но - не мелочь это.

- Не знаю, - ответил он на вопрос поскучневшего волгаря.

Экипаж начал замедлять ход, громада стадиона вырастала до небес. Остальные, повинуясь жезлам городовых, прижимались к обочине, но его шофер наклеил на лобовое стекло генеральный пропуск, и городовые начали вытягиваться стрункой, отдавая честь - 1 самому 0.

- Чего это они, - забеспокоился промышленник.

- Да так, - теперь они ехали вдоль центральной трибуны, где стояли малочисленные правительственные лимузины. - Не обращайте внимания. Останови, братец, - приказал он шоферу. - Вам отсюда направо, там и будет вход на Южный сектор.

- Благодарю сердечно, - промышленник достал бумажник, собираясь расплатиться.

- Нет, нет, - остановил его Гагарин, - вы, как налогоплательщик, содержите и экипаж, и шофера, и меня тоже. Позвольте предложить вам, - он вырвал из книжечки листок, нацарапал вечным пером подпись. - Ложа для почетных гостей. Обещаю, никаких проблем с… с удобствами и прочим у вас не будет.

Гагарин протянул листок - пропуск на троих, с золочеными буковками наверху, указывающими кто его дает. Промышленник оторопело уставился на бумагу, потом перевел взгляд на Гагарина.

- Б… Благодарю, но…

- Пустяки. Успехов племяннику, поклон вашей супруге, - момент узнавания был, пожалуй, самым приятным в этих Гарун аль-Рашидовских вылазках. Наверное, это его, Гагаринский способ попасть в Историю, через сотни лет помнить будут именно его простоту, доступность, 1народность 0, то есть именно то, чего на самом деле нет. Или все-таки есть?

Развивать размышления дальше было некогда. Потом, на досуге. Успеется.

14

Он попросил воды. Не то, чтобы ему действительно хотелось пить, просто последний час в голову шли паскудные мысли. Авось, рассеются от питья. Все равно, никакого другого отвлечения не было.

Воды ему принесли - в поильнике, такой кружке с трубочкой, чтобы можно было пить полулежа, и, пока он пил, сестра держала его за плечи. Прислониться-то не к чему! Палатка. Потом сестра вытерла ему рот, и пообещала позвать врача. Зачем врача? Но он не противился: положено, значит, положено. Может, порядок такой - после питья врачу показываться. Мало ли. Врач не спешил, и ефрейтор опять стал задумываться. Вот приходил кто-то, расспрашивал, кажется? Зачем? Нечто изменится жизнь, пуля из него выскочит и рана затянется? Он попытался вспомнить точно, кто же это приходил, вроде недавно, совсем недавно, но казалось - минули дни, месяцы. Лекарство. Очень сильное лекарство. Хмельное.

- Как, Евтюхов, водичка?

Он не сразу понял, что обращаются к нему. С таким лекарством и ханжи искать не нужно.

- Мокрая, господин доктор, - величать врача \"благородием\" не поворачивался язык. Не \"благородия\" было жалко, но казалось - ни к месту, благородиев кругом хватало, но до ефрейтора дела благородиям было мало, а это вон возится, лечит. По службе, по обязанности, но…

- Сухую в другой раз получишь. Если понравится. А кроме питья еще чего-нибудь… хочешь?

- Не понял, господин доктор. Домой хочу.

- Домой… Ниночка, катетер приготовьте, - это он сестре милосердия. Катетер. Иностранное слово. За такие слова наказывали нещадно, бац-бац по мордасам в учебной части. Матерное слово не то, чтобы прощалось, тоже влетало, но - снисходительно, мол, ты смотри, не со своим братом говоришь. А за иностранное могли отпуска лишить, увольнительной - наверное.

- Вас срочно этот… из Особого… - сестра милосердия держала в руке прозрачный сосуд странной формы.

- Ох, - доктор вздохнул. - Тогда ты сама…

- Ты, милый, лежи спокойно, - женщина откинула одеяло.

Он скосил глаза и тут же отвел их. Срамота. Правда, если не смотреть, то ничего и не чувствовалось. Краем глаза он видел, как женщина взяла резиновую трубочку и… Нет, лучше о другом подумать. Почему так - в синеме все сестры милосердия молодые и красивые, красивые по-барски, тонкие, узкие в кости, а на деле - бабы хоть в оглобли ставь да паши? И то, работа не легкая… Синему им показывали часто, раз в месяц - точно, за время службы он пересмотрел картин больше, чем за всю жизнь. Они, картины, ему нравились. Все было, как в жизни, только лучше. Про войну бы поменьше. Конечно, была и смешная синема, про дурачка-коминтерновца, что постоянно падал в длинной шинели, плохонькой, дырявой, в дыры эти постоянно вываливался харч, патроны, гранаты, секретный приказ, любовное письмо… Смешно. В госпитале, говорят, синему еще чаще показывают.

- А ты боялся, - женщина, одной рукой держала на весу сосуд теперь полный янтарной жидкостью, другой набросила на него одеяло.

- Я не боялся, - возразил он. Что за жидкость? Пиво? Он вдруг понял, застыдился.

- Ладно-ладно, лежи. Поправляйся.

Она ушла. Ефрейтор посмотрел на лежавшего у дальней стеночки. Тот по-прежнему молчал, и дышал тихо, едва слышно. Вот к тому доктор почему-то не подходит. Даже странно.

- Земляк! Эй, земляк!

Но ответом было прежнее сопение.

Может, заразный? Но таких, кажется, держат отдельно. Контуженый?

Он поправил одеяло. Руки слушались, пальцы шевелились проворно, споро. А его пугали ранением. Или нет? Прошлое было зыбким, нечетким, особенно сегодняшнее, вчерашнее. Что раньше - помнилось лучше.

Захотелось есть. Нестерпимо, по-волчьи, рвать зубами, глотать, не разжевывая. Начала представляться еда, въявь - жирный борщ, мясо, сало, хлеб. Когда ж поесть дадут? Или раненым не положено?

Голод прошел столь же внезапно, что и появился, и запахи пищи, что доносились до него, переносились легко, спокойно.

- В соответствии с приказом я эвакуирую раненых, - весело, громко говорил доктор. Ефрейтор смотрел в щель полога, но ничего не видел.

- Вы не можете отправить Евтюхова до окончания расследования!

- Увы, рад был вам содействовать, всем, чем мог, но - приказ!

Голоса удалялись.

Значит, скоро повезут в Кишинев. Все к дому ближе.

- А вот обед. Сейчас кушать будем, - женщина была другая, не та, что недавно приходила. - Борщ у нас вкусный, наваристый. Доктор разрешил, пусть, говорит, нашего борщу похлебает, - она села на табурете рядом с ефрейтором, пристроила котелок и попыталась кормить его с ложки.

- Я сам, - он забрал ложку и начал черпать борщ - почти такой, что недавно привиделся.

- Не спеши, не спеши. Сейчас раненых мало. А после борща - мамалыга. Тоже вкусная.

Мамалыги не хотелось, но он, верный привычке, съел все. Дело солдатское. Когда еще придется поесть.

- А… А ему почему не дают? - он мотнул головой в сторону второго..

- Кому? Ах, Ванечке… Он у нас не обедает. Аппетита нет. Ты за него не переживай, он после наверстает. Кушай.

Доедал он почти через силу, от компота отказался, попросил оставить кружку рядом, после выпьет.

Можно ли раненым есть? Говорили - нет, и пить тоже, особенно если в живот раненый. Чем ранение тяжелей, тем с едой строже. Получается, он совсем легко раненый?

Он расстроился, представляя, что придется через неделю, две возвращаться в строй. Только губу раскатал - домой, как осади, приехал. Тут же обругал себя - что он в ранах понимает. Если, не дай Бог, ступню отхватят - ведь есть можно, с еды вреда не будет? У него, к счастью, руки-ноги целы, но доктор обещал, а он в таких делах разбирается.

Так, утешая себя, он и лежал, не загадывая, не решаясь загадывать наперед - ждал хорошего. Сглазить просто, сколько раз бывало. Поблазнит, и оставит ни с чем. Не мальчик, терпения хватит.

- Готовь повозку, - снаружи жизнь шла своим чередом, медленно и неторопливо.

- Я в последний раз заявляю, что ефрейтор необходим мне здесь!

- Как вам будет угодно. Распорядитесь, чтобы я получил соответствующий приказ - и пожалуйста.

- Я уже послал рапорт.

- У вас еще есть… Четверть часа. Приказано освободить все медицинские подразделения от раненых к пятнадцати ноль-ноль.

- Вы понимаете, что я найду возможность оценить вашу готовность к сотрудничеству.

- Увы, неисполнение приказа… Вы ведь настаиваете на том, чтобы я не подчинился приказу, не так ли?

Похоже, доктор ссорится с… как там его? Забыл. Для чего ссориться, зачем?

- К тому же нашего раненого будут встречать - газетчики, синема. Раненый герой передовой.

Второй выругался - в деревне такое услышишь разве от последней голытьбы, нищебродов. Степенный, да просто уверенный в себе хозяин поганиться зря не станет.

К нему опять пришла женщина. На этот раз поставила клистир и опять забрала мочу через резиновую трубочку.

- Налегке отправим, - сказала ему, обтерла губкой, сильными руками очень осторожно, как стеклянного, переодела в казенное белье, новенькое. Затем, чего он совсем уже не ждал, побрила, работы, правда, было немного, он и сам брился через день, приложила к подбородку кусочек ватки, случился таки порез, и, отойдя, осмотрела оценивающе.

- Жених? - перемогая смущение, спросил он.

Она не ответила, даже не улыбнулась. И то, радости чужого мужика обихаживать.

- Щит подготовьте, - распоряжался снаружи доктор. Ему что, щит дадут, как богатырю из синемы, Илье Муромцу? Придумают же.

Чувствовал он себя гостинцем, что в городе продавали: безделушкой, завернутой в цветную или серебряную бумагу, перевязанной ленточкой, пахнущей сладкими духами, он раз такой Матрене привез, давно, та обрадовалась, известно, баба. Ему сейчас - обрадуется? Опять он спешит.

- Видишь, Евтюхов, как вокруг тебя вся медицина вертится? - доктор стоял перед ним, улыбаясь, ефрейтор уловил запах спирта. Выпил, наверное. Хорошему человеку почему не выпить? Но стало неприятно, ну, как пришлось бы с раной попасть к доктору сейчас, под пьяные руки?

- Вижу.

- Сейчас мы отправляем тебя… в госпиталь… Должен был из Патриотического взвода офицер подойти, да опаздывает, а времени мало. Потому я тебе скажу. Значит, ранение твое серьезное, и от воинской службы тебя освободят, это точно. Но как освободят, с какой пенсией - от тебя зависит. Спрашивать будут, начальство, газетчики, кто еще - ты веди себя, как положено. Вражья пуля, мол, и все тут. Германца ругай, на начальство уповай, глядишь, медаль заслужишь. В общем, взрослый человек, тебе сколько, двадцать пять?

- Двадцать три года, господин доктор.

- Да… Видишь, двадцать три, не юноша. Беречься… Беречься нужно, - он думал, чтобы еще сказать, но только повторил:

- Беречься…

- Я понимаю, господин доктор.

Запыхтел снаружи паровичок.

- Готов экипаж, - с облегчением, показалось Евтюхову, доктор вышел из палатки.

- С раненым осторожно, везти мягко, не трясти. Щит готов?

- Так точно, ваше благородие!

Санитары, наконец-то мужики, где ж вы раньше были, переложили его на жесткие деревянные носилки и понесли в экипаж. Жесткие - он рукой ощупал, а так - все равно, телом не чувствовал. Носилки закрепили на хитрой системе подвесок, с пружинами.

- Генералом поедешь, видишь, - один из санитаров закрепил ремни, которыми его удерживало на носилках. - К поезду подвезем, в вагон устроим. Удобно?

- Удобно, - согласился Евтюхов. Действительно, было удобно.



15

Голос, чистый, ясный, объявил новый забег. Отличные громкоговорители, не чета прежним. По крайней мере, акустики слово сдержали. Нужно будет поощрить. На полную катушку, чего уж. Заслужили. Пусть попасутся на воле.

- Боюсь, не справлюсь я, - вздохнул Иван.

- Справитесь, я совершенно в этом уверен, - успокоил его Гагарин, скрывая усмешку. Оба мы не верим в то, что говорим. Ты, мил человек, думаешь, что не только Борцовской Академией - Россией можешь заправлять. А я б на тебя табачную лавку не оставил. Впрочем, лавку бы оставил.

- Разумеется, он справится, - князь Львов закивал головой, легкий пушок, остаток былой шевелюры, едва не слетел окончательно. - Вы же у нас - богатырь богатырей, кому, как не вам воспитывать смену.

- К тому же, дорогой господин Поддубный, вам будут помогать. Всякие мелкие, пустячные вопросы возьмут на себя помощники, весьма квалифицированные, смею вас уверить. Вам же предстоит, так сказать, общее руководство, - Гагарину надоело уговаривать. Ну, чего кочевряжится. Дают - бери, пока дают.

- Мы работы не боимся, - Поддубному не понравилось упоминание помощников. Свадебным генералом он быть не хотел, петрушкой на руке того же Гагарина. Если академия - так вся его, целиком. Другого найти - не смогут. Другого такого нет. Один Поддубный на свете. А начальников, да хоть начальников и тайного Приказа он перевидал много. Особенно Тайного приказа. За пять последних лет Гагарин - третий. Правда, этот, похоже, сидит крепко. Его сердить не след. - Если доверит страна, что ж, буду работать. Надо, значит, надо. Согласен.

- Мы не ожидали от вас другого ответа, - одобрительно произнес князь. Он искренне считал, что без его участия не было бы ни академии, ни этого стадиона, ни физической культуры вообще. Эх, князь, князюшко, не дал бы наш приказ добро, а к нему сто тысяч в придачу, и что бы ты делал в своем Олимпийском комитете?

Гагарин мысленно поставил галочку в сегодняшнем списке - так, еще одно дело сделано.

- Распоряжение об основании Академии Борьбы и о вашем назначении опубликуем на днях, а пока позвольте поздравить вас неофициально, - он пожал руку борца. - По этому поводу не грех бокал-другой опрокинуть, не возражаете?

- Отчего же, очень даже можно, - князь пытался имитировать модную нынче простонародную манеру речи. - Это мы завсегда согласные. Поддубный просто кивнул. И чего это князь подличает перед Гагариным, подделывается под него? Никогда своим не станет, хоть водку пить будет, хоть материться прилюдно. Да и не к чему это князю. Кто его тронет? Нет, тронуть можно, тронуть - тьфу, взял и растер, но надо же уважать себя, свое имя. Иначе как же тебя другие уважать будут?

- Тогда пройдемте… в буфет… - рассеянно предложил Гагарин. Он, напротив, не видел в попытках князя опроститься ничего зазорного. Понимает князь сегодняшнюю политику. Дипломат. Подумал без раздражения, зависть его ко всяким \"благородным\" последнее время поутихла, он порой ловил себя на мысли, что неплохо бы и самому к поместью добавить и титул, но не торопился, а сейчас и вообще не до этого. Хотя скоро, скоро…

Забег закончился, скороходы уступили место прыгунам.

Они поднялись. Хорошо здесь, в особой ложе, но пить на виду нельзя. Сухой закон есть закон.

В буфете находились практически все зрители особой ложи - дипломаты, олимпийские бонзы, свои. Своих осталось немного.

- Позвольте представить вам руководителя Борцовской Академии, нашего прославленного богатыря Ивана Поддубного! - на правах хозяина оповестил о решении присутствующих Гагарин.

- Ура! - это свои. Иностранцы реагировали сдержаннее. Ничего, пусть видят - глава тайного приказа занят всякими пустяками. Значит, в Багдаде все спокойно. Фразу эту Гагарин вычитал в какой-то книжке, и она полюбилась настолько, что он не расставался с нею много лет.

Подскочил лакей с подносом. Они взяли бокалы - свои, Гусевские, князь произнес здравницу Поддубному.

- Куда французским винам до наших, крымских, - князь Львов прищурил глаза, изображая восхищение. Врет, врет князюшка, иначе зачем бы хлопотал о ящике \"клико\". Для представительства, держи карман шире. Гагарину же вино вообще было безразлично. Не то, чтобы он был поклонником белой головки, как многие - патриотично и сердито, просто каждая минута на счету, расслабляться некогда. Вот и сейчас он едва пригубил и отставил бокал. К нему подходили, о чем-то спрашивали, он также что-то отвечал, иногда шутил, просто, незатейливо, как раньше отвечал на вопросы о родстве с теми Гагариными - даже не однофамилец, - дипломаты вежливо улыбались и отходили, неужто и вправду думали, что с рук его кровь капает - он видел карикатурку на себя в одной из газетенок - вражьих, нейтралы позволить не могли, карикатурка, как ни странно, ему польстила, он любил, когда его боялись, - отходили и переговаривались о чем-то вполголоса. Потом послушаем, что они наговорили. А не услышим - шалишь, акустики, будет вам воля, ждите.

Они с князем отошли к окну - широкому, в стену. Отсюда арена была видна не хуже, чем из ложи, зато их видеть не мог никто - хитрое стекло укрывала от ненужных взглядов. Львов продолжал нести вздор, приходилось поддерживать разговор - знал, что позже иностранцы будут жадно расспрашивать князя, о чем говорил Гагарин, а потом делать глубокомысленные заключения о возможных изменениях в политике России на основании этих дурацких расспросов. Сегодня же и отобьют молнии. Давайте, давайте. Капля не то, что камень - железо точит.

- Ах, как прыгнул, как прыгнул - восхищенно чмокал губами князь. Прыгун действительно выделялся - пролетал над планкой спиной. Фокусник. Шею не сверни, дружок.

Поддубному было скучно. Ну, поздравили с академией, а дальше? На что ему тут болтаться? Поговорить не с кем, разве со Львовым, так занят князь, все с кем-то болтает, болтает. Уйти потихоньку? Уйдет Гагарин, следом можно. Выступать больше не придется, разве под маской. Да нет, какое… Все силы уйдут на борьбу под ковром. Ничего, отвесит макарон для начала, а там поглядим.

Богатырские игры шли своим чередом. До полудня он побудет, а там и откланяться можно. Слишком долго оставаться тоже не след. Гагарин скосился на часы. Недолго осталось.

Обычные праздные разговоры. Ах, умницы. Откуда и берутся такие, сытые с рождения, довольные собой донельзя? Прелесть, не люди. Досадно было бездарно терять время, а приходится.

- Вас, ваше превосходительство, просят, - неслышно прошептал свой. Кого нанесло?

Гагарин посмотрел в угол. Лаврецкий! Никак, срочное дело. Чье только, приказа или…

Он извинился перед очередным собеседником (Австралия, хозяйка прошлой Олимпиады, далеконько), прошел к столику. Все смотрели на него.

- Ну-с? - Гагарин смотрел на аккуратный пробор ротмистра. Никакой перхоти. Вот этому он завидовал искренне. Это не отнять. Чем только не мыл он вою голову, патентованными средствами лучших фирм, народные рецепты практиковал, вплоть до мази на курином дерьме, а результат - на плечах. А вы гильотинкой, гильотинкой…

- Срочное донесение, - вполголоса проговорил ротмистр. - Я взял на себя смелость побеспокоить вас здесь исключительно из-за важности происходящего.

Показалось, в голосе Лаврецкого издевка. Чуть-чуть, едва слышно. Как всякий заместитель, ротмистр полагал, что начальник у него бездельник и ничтожество, а весь приказ только благодаря князю Лаврецкому и не развалился. Гагарин нахмурился.

- Вы… к делу поближе.

- Из Таллина сообщают. По мнению наших людей, Вабилов крайне ненадежен. Анализ поведенческих реакций вкупе со скрытой регистрацией вегетативной деятельности… - Лаврецкий щеголял своими университетами, умные слова перли из него, словно дерьмо из поносной свиньи. Созрел, милый. Не терпится свалить начальника, да? Не удержался, прибежал, чтобы потом сказать - предупреждал, наверное, и рапорт готов, мол, небрежение господина Гагарина привело к такому повороту событий, при котором ущерб международной репутации России… Гагарин запутался во фразе, досадливо поморщился. Ротмистр понял по-своему:

- Еще не поздно отменить церемонию. Внезапная болезнь… или несчастный случай… Выбор широк.

- Послушайте, я ведь вас просил - беспокоить меня только в самом крайнем случае. Я ведь сюда не развлекаться пришел. Своим появлением вы нарушаете протокол. Извольте заниматься делом, - он заметил удовлетворение в глазах Лаврецкого. Точно, побежит донос писать.

- Я считал своим долгом доложить открывшиеся обстоятельства… - ротмистр встал, поклонился и с достоинством удалился. Придется нового заместителя подыскивать раньше срока. Кирка, тачка - вот, что ждет тебя, любезный Гедиминович. Посмотрим, поможет ли в руднике твое гедиминство.

Гагарин знал, что ничего ротмистру сделать не сможет - пока. У князя обширные связи, а портить отношение с аристократией теперь не поощрялось. Правда, времена меняются. И сегодня Камчатка для Лаврецкого стала ближе, немного, но ближе.

- Что-нибудь важное? - только наивный Львов мог задать такой вопрос главе тайного приказа.

- Нет, князь. Рутина, пустяки.

- Господин Абрахамсон, председатель международного олимпийского комитета хочет переговорить с вами, вот я и испугался, вдруг неотложные дела вынудят вас срочно уйти.

- Уйти мне придется, к сожалению, но время пока есть. Давайте вашего Абрахамсона, - Гагарин приветливо улыбнулся князю, пусть видят - никаких важных дел у него действительно нет, все внимание Тайного приказа отдано попечительствуемой физической культуре.

Председатель Олимпийского комитета говорил по-русски плохо, извинился и залопотал по-своему, Львов переводил. Празднество произвело на него незабываемое впечатление, и он считает, что олимпиада тридцать шестого года обязательно должна состояться в России, в Петрограде, он приложит все усилия и прочее и прочее… Оставалось соглашаться и надеяться, что спортивный лорд не видит, как ему все это безразлично. Олимпиада, игры, все, что казалось важным еще три месяца назад теперь просто вызывало недоумение. Господи, какая ерунда. Гагарин горячо поблагодарил за высокую оценку его усилий, и заверил, что в ближайшее время будет построен гребной канал, превосходящий все, существующее доселе. Разошлись довольные друг другом.

16

Лернер переоделся в домашнее, костюм, заношенный до блеска, с заплатами на локтях и пузырями на коленях. Старый костюм, шился… Не так уж часто он шьет, можно и вспомнить. В Брюсселе? Нет, в Лондоне. Не к съезду, нет, просто при переезде пропал багаж. Пропал, сэр. Мы приносим извинения, такого раньше не случалось, компания готова возместить ущерб… Пришлось шить срочно и дешево, надо было в чем-то выступать, не в дорожном же. Самое забавное, что багаж вскоре сыскался, ах, недоразумение! Они с Надей долго гадали, чья это работа, охранки или партийный соратников. Мелочность и бессмысленность выдавали своих, возврат вещей - охранку. Сошлись, что и вправду вышло недоразумение.

Костюм оказался паршивым, как всякая дешевая вещь, и почти сразу был переведен в затрапез.

Ходики на стене стучали громко, представлялось, что это дятел долбит сук, на котором сидят нынешние мелкие тактика, кусошники, смердящие блудословы, но помогало мало - голова болела.

Скрипнула дверь. Надя пришла.

- Я припозднилась. Свалилась нежданная работа, - она служила в управлении восточных железных дорог, по возрасту имела право на сокращенный день, могла и совсем не работать, но тянула воз вровень с молодыми. При увольнении - неизбежное поражение в категории. Да.

- Замечательно, - невпопад отозвался Лернер.

- Немецкая пунктуальность отошла в прошлое, как и исполнительность. Представляешь, до сих пор не утверждено гражданское расписание на зимний период. В последний момент вернули на переделку. Разгрузить шесть направлений, сдвинуть рейсы на дневные часы.

- Военные командуют?

- Они, но отдуваться нам, - она показалась из прихожей. - У тебя все в порядке? Какой-то усталый. Давно дома?

- Усталый? - он понял внезапно, что это - правда. Не было сил подняться с дивана, даже раскрыть книгу, и именно поэтому он встал. - Я чайку разогрею.

- Я сама, сиди, - Надя прошла на кухню, но оставаться одному не хотелось.

Кухня была просторной и пустой. Питаться полагалось на службе, в столовых, в домовых кухнях; немощным доставляли еду на дом. Самостоятельная готовка практически исключалась, разве мелочь - чай, бутерброд сделать, и то - категориям не ниже Б, имеющим доступ к буфету. Остальным готовить было не из чего, да и не на чем, газ из труб исчез давно, керосин - стратегическое сырье, а электричества полагалось по три киловатт-аса на человека. В месяц.

Мелочные обывательские мыслишки-насекомые одолевали Лернера. Надо, надо отдохнуть.

- Ты голодна?

- Нет, какое. Дополнительно кормили, за сверхурочку. Опять полнею, - она хлопнула себя по животу. По тому месту, где когда-то был живот.

- Тогда оставь. Я тоже не хочу.

- Что? - сейчас она действительно встревожилась.

- Мутит. Тошно.

- Ты устал. Ты опять устал, - она взяла его за руку, вывела из кухни. - Голова?

- Немного. Чуть-чуть.

- Посиди.

Зажурчала вода из крана. Через минуту Надя вернулась: сложенное мокрое полотенце ловко положила на лоб, под спину подоткнула думку.

- Сбегаю за Гольцем.

- Не стоит, - неискренне воспротивился он.

- Ты сиди, - она шуршала пыльником. - Я мигом.

Почему нет? Врач жил рядом, в соседнем подъезде, не раз обращался к Наде с просьбой устроить билет. Рад будет оказать ответную услугу, не говоря о том, что лечить жильцов дома вменено ему в обязанность. Лечиться по обязанности - фу! Лернер вспомнил, как без протекции, Надюша была в отъезде, удалял зуб. Увольте.

Компресс помог: прохлада проникла под череп, и мысли стыли, как стынет холодец на леднике. Или река, чистая, сибирская, прозрачная насквозь, но ударит мороз, и шуга прикроет все - отмели, камни, коряги - берегись, чужак!

Холодная струйка стекла за шиворот, и Лернер встал, передернул лопатками. Полотенце свалилось, и тотчас же затлел, разгораясь, жар головы, нижняя губа занемела.

Где же доктор?

Крепясь, он прошелся по комнате, задержался у шахматного столика, где фигурки слегка запылились, столь долго стояла позиция партии с Максимом. Игралась партия третий год, ходы передавались в письмах, а писались они реже и реже. Недосуг. Забавы. Прошло время забав, давным-давно прошло. Или, напротив, вернулось? Все бросить, и кончать жизнь в ветеранском собрании, командуя деревяшками, коли разучился управлять людьми?

Он резко смахнул фигуры. Звуки падения отрезвили и устыдили его. Лернер наклонился, поднимая с пола бессловесные армии. Нехорошо, если Надя заметит, огорчится.

С покрасневшим от прилива крови лицом он искал шахматы и выпрямился не раньше, чем поднял последнюю пешку.