Жорж Сименон
Первая трещина обнаружилась в понедельник, 2 мая, в 8 утра.
Как обычно, без пяти восемь в лицее для мальчиков прозвенел звонок, и ученики, рассеянные по мощенному розовыми плитами двору, вереницами выстроились перед дверьми классов.
Слева от водонапорной башни расположились малыши — семи— и шестиклассники[1], красные и взлохмаченные от беготни. Чем дальше вправо, тем больше возраст; самые старшие носили уже мужские костюмы, говорили хриплым голосом, и на верхней губе у них темнел пушок.
Солнечные лучи были еще тонкими, воздух прохладным. Со стороны крепостных валов доносился медный гул военного оркестра, а вой сирен возвещал, что настал прилив и траулеры один за другим выходят из Ла-Рошельского порта.
Почти ритуальная минута! У каждой двери терпеливо ждет цепочка мальчишек. Учителя, державшиеся до этого группами, наспех пожимают друг другу руки и становятся во главе колонн.
У каждого преподавателя своя манера. Одни с опущенной головой идут прямо к двери, делают шаг в сторону и пропускают учеников, даже не глядя на них.
Другие шествуют медленно, как бы смакуя свое каждодневное вступление в должность, поочередно осматривают детей и щелчком пальцев приводят колонну в движение.
Двор постепенно пустеет. Одна за другой двери закрываются.
Но в этот день учащиеся 4-го «б» остались на улице одни, взволнованные непредвиденной и сладкой надеждой: Ж. П. Г., учителя немецкого языка, который вел у них утренние часы, еще не было.
Его опоздание сказывается на поведении колонны.
Равнение нарушается, ряды смешиваются. Перешептывание сменяется громким смехом. В противоположном углу двора надзиратель, почуяв неладное, направляется к 4-му, его рыжая шевелюра пылает на солнце, но дойти до цели он не успевает.
В калитке для учителей уже возник Ж. П. Г, с портфелем под мышкой. Взгляд у него суровее, усы темнее, чем обычно. Он идет крупным шагом, но тут происходит нечто невероятное: Ж. П. Г, проходит мимо колонны, словно забыв, что дает сегодня урок в 4-м «б».
Кто-то кашляет. Это его сын Антуан, длинноногий мальчик с длинной шеей, в сером костюме со вздутыми на коленях брюками. Он ошеломлен отцовской рассеянностью.
Ж. П. Г, заметил, однако, что двор пуст: он по-солдатски круто поворачивается и, щелкнув пальцами, указывает на открытую дверь.
Толкаясь, кашляя, давясь от смеха, мальчики буквально ринулись в класс. Хлопают крышки парт.
Дежурный поспешно вытирает доску и приготавливает мел.
Ничего особенного не произошло, но атмосфера на уроке не похожа на обычную. В воздухе словно разлито нетерпеливое любопытство.
Между тем Ж. П. Г, ведет себя, как всегда: повесил котелок на вешалку, отцепил манжеты, положил их в ящик стола.
Класс освещен расположенными друг против друга окнами. Те, что слева, — они выходят во двор — закрыты.
Те, что справа, широко распахнуты, и через них проникают всякие неясные звуки. За окнами виднеются задние стены ближних домов и другие открытые окна.
Ученики всегда глазеют на одно из них, в третьем этаже.
Полная молодая женщина с белокурыми волосами, закрученными узлом на затылке, как обычно, развешивает там на подоконнике одеяла и простыни, переворачивает матрас на кровати, потом исчезает в темной глубине комнаты и возвращается с графином свежей воды.
Появляются первые мухи, и воздух становится еще более звонким.
Одни рассеянно посматривают по сторонам, другие, положив локти на черную крышку парты, пристально глядят на преподавателя.
Пока один дежурный вытирает доску, второй обходит класс, собирает домашние тетради и кладет на стол перед Ж. П. Г.
Прошла минута, может быть, две. Учитель сел. Теперь — а сегодня тем более он опоздал — Ж. П. Г, должен постучать линейкой по столу, окинуть класс строгим взглядом, найти очередного козла отпущения и с удовлетворением произнести:
— Ну-с, Рандаль, раз вы такой умник, назовите неотделяемые глагольные приставки.
— Раз вы такой умник…
С этой фразы начинался урок. Затем неизменно следовало: «Напишите их сто раз, друг мой».
Впрочем, подобных заданий никто не выполнял. Через неделю, к следующему уроку, Ж. П. Г, всегда забывал, кому он велел сто раз переписать парадигму, и лишь бесполезно хмурил брови, вглядываясь в лица учеников. Если случайно память не изменяла ему, он объявлял:
— Теперь вы напишете их двести раз.
У некоторых мальчишек, например у толстяка Кюинвера, задолженность достигла уже 1600 строк.
Но думал ли сейчас Ж. П. Г, о наказаниях, наложенных неделю назад? В его белой длинной руке не было даже линейки.
Ученики зашаркали ногами под скамейками, подчеркивая неестественность происходящего. Антуан снова кашлянул. Кто-то оглянулся. В третьем ряду ученик нацарапал несколько слов на клочке бумаги и перебросил его товарищу.
Ж. П. Г, по-прежнему смотрел в пространство. Глаза у него были карие, взгляд жесткий и томный одновременно, брови густые.
Таких глаз у преподавателей не бывает. Порой их хотелось сравнить с глазами женщины или цыгана. Но такое желание возникало редко: почти всегда вид у Ж. П. Г, был суровый, лицо и фигура словно деревянные.
Уж не нарочно ли он старался выглядеть таким страшным? Его однобортные темные костюмы напоминали довоенные[2]. Он неизменно носил туго накрахмаленные воротнички, подпиравшие подбородок. Но особенное сходство с болгарином или турком с лубочной картинки придавали ему усы торчком — черные, густые, перерезавшие лицо пополам.
Молодая женщина в окне пела, в полутьме комнаты мелькали ее белые руки. Мальчики, пряча лица за крышками парт, без стеснения смеялись.
Ж. П. Г., не шевелясь, смотрел на учеников невидящим взглядом; он не замечал даже сына, сидевшего во втором ряду и удивленного больше остальных.
Антуан знал отца. Он знал также, что ничего особенного утром не произошло, и пытался вспомнить, как они провели время минута за минутой.
Как и каждый день, будильник в спальне родителей зазвонил в половине седьмого. Как и каждый день, в саду кудахтали петух и куры.
Ж. П. Г, занимал двухэтажный домик на авеню Колиньи, недалеко от набережной Майль. Три смежные комнаты разделялись тонкими перегородками, и Антуан неизменно слышал, как сестра первой спускалась вниз и разводила огонь, после чего отец с матерью начинали одеваться.
Без четверти семь Жан Поль Гийом, которого ученики звали Ж. П. Г. — так он расписывался под их контрольными работами, — входил в комнату к Антуану — тот еще потягивался, нежась в лучах солнца.
— Поторопись! Уже семь.
В этот момент на Ж. П. Г, еще не было ни пристежного крахмального воротничка, ни однобортного пиджака, подтяжки свисали на брюки, и он вытирал уши полотенцем.
Ж. П. Г, был человек отнюдь не злой, но педантичный, любивший, чтобы каждая вещь находилась на своем месте, и не терпевший бесполезных движений.
Случалось, он даже улыбался, но так робко, словно побаивался, что с лица сползет маска суровости, а усы отклеются.
Завтракала семья в столовой, дверь из которой в сад открыли лишь третьего дня. На блюде с цветочками искрилась первая красная смородина.
После завтрака Ж. П. Г, всегда уходил раньше сына: по пути в лицей он для моциона делал круг пешком.
Антуан же встречался с соучениками и выбирал кратчайший путь.
В это утро, как обычно, учителя видели многие — он шел ровным шагом по Майль. Дойдя до ресторана «Беседка» на берегу моря, как всегда, несколько минут полюбовался лучами солнца, в которых таяла голубоватая дымка, закрывавшая горизонт. Затем проследовал мимо рыбного рынка через весь порт до Часовой башни и вошел под аркады Дворцовой улицы.
С ним раскланялось по меньшей мере человек пятьдесят, включая постового у башни. Молоденькие служанки протирали стекла в магазинах. Продавщицы расставляли на витринах товар.
Ничего чрезвычайного произойти не могло. Тем не менее Ж. П. Г, пришел с опозданием! И не сразу заметил свой класс! А теперь смотрел в пространство, не обращая внимания на учеников!
В метре от Ж. П. Г, на помост упал бумажный шарик, и прочерченная им белая парабола, попав в поле зрения учителя, казалось, пробудила его.
Ж. П. Г, пошевелился, откинулся на спинку стула, но не взял линейку и не постучал по столу.
— Господа… — странным голосом начал он.
Ж. П. Г, привык работать в старших классах и никогда не обращался к учащимся со словами: «Друзья мои».
— Господа…
Никто не мог точно определить, что именно происходит, настолько все это было неуловимо. И все же что-то происходило. Каменное лицо Ж. П. Г, менялось на глазах, как при наплыве в кино. Все по-прежнему было на месте — и усы, и густые, закрывающие лоб волосы, и большие карие глаза. Сама голова прочно покоилась на круглом, туго накрахмаленном воротничке, но лицо утратило одеревенелость. Сейчас оно напоминало таящую восковую маску.
— Господа… — повторил Ж. П. Г.
Он не находил других слов. Горло ему сдавило нечто вроде сдерживаемого рыдания. Он тоскливо посмотрел по сторонам. Вокруг лишь детские лица, любопытные и уже насмешливые взгляды.
Наступила долгая тишина. Звуки военного оркестра звучали все ближе. По мостовой соседнего переулка неторопливо прогромыхал грузовик.
— Даю вам несколько минут на повторение заданного.
Даже голос не его! Выдавив эти слова, Ж. П. Г, встал, подошел к окну, и теперь его силуэт темнел на фоне солнечного прямоугольника.
Один из мальчиков посмотрел на Антуана и подмигнул. Антуан под партой пнул его ногой. Ученики с шумом раскрыли немецкие учебники, кто-то вполголоса повторял наизусть отрывок из Гете; класс гудел, как взбудораженный улей.
С верхнего этажа доносился размеренный голос преподавателя.
А Ж. П. Г., спиной к классу, смотрел на ближние дома, на окно, где молодая белокурая женщина кормила канарейку.
Сигнал дал мальчик в коротких штанах. Он вскочил на скамейку парты и принялся корчить рожи за спиной учителя.
Взрыва смеха не произошло, но раздался глухой шум, понятный лишь тренированному учительскому уху. Все ждали, что последует немедленное наказание.
Это было бы так похоже на Ж. П. Г.: он всегда утверждал, что умеет распознавать любые проделки учеников за его спиной, и время от времени, даже не оборачиваясь, бросал:
— Куртуа, двести строк!
— Но мсье…
— Триста!
На этот раз Ж. П. Г, промолчал. Спина его даже не дрогнула. Какой-то рыжий коротышка встал из-за парты и отправился поболтать с приятелем, сидевшим через три ряда от него. Виаль, сын рамочника, вырезал из бумаги смешную фигурку и делал отчаянные знаки, прося у товарищей булавку. Это был худой, болезненный подросток, с нескладно большим ртом. Булавка, передаваемая из рук в руки, наконец дошла до него.
Сколько времени учитель простоял у окна? Минут пять, вряд ли дольше. Приглядевшись к нему, можно было бы заметить, что он втянул голову в плечи и подбородок его врезался в острый край воротничка.
Виаль пополз по проходу. Руки его вынырнули из-под парты и медленно потянулись к спине Ж. П. Г. К бумажному паяцу он прикрепил нитку, конец нитки к булавке, и класс затаив дыхание увидел, как булавка зацепилась за пиджак учителя немецкого языка.
И тут мальчишки чуть не вскрикнули. В тот момент, когда они меньше всего этого ждали, Ж. П. Г, обернулся, и перед классом предстал человек, еще более незнакомый, чем несколькими минутами ранее. Это был уже не педагог перед учениками, даже не просто взрослый перед детьми.
Глаза его стали несчастными и затравленными, потом в них внезапно вспыхнула ярость. Белые руки схватили Виаля за курточку, тот отшатнулся, но движение оказалось таким резким, что курточка лопнула по швам.
Виаль пришел в панику, стал брыкаться и угодил учителю каблуком в берцовую кость.
Почему Ж. П. Г, показался школьникам таким страшным? Раньше они его ничуть не боялись, а теперь смех мгновенно стих. Все смотрели на Виаля, плечи которого были стиснуты двумя бледными руками.
Если бы Ж. П. Г, сказал хоть слово! Но он лишь смотрел на озорника, словно не видя его, вернее, не понимая, что перед ним всего-навсего ученик 4-го «б».
Как он тряс его! Впоследствии кто-то уверял, что щеки у Ж. П. Г, были мокрые. Во всяком случае, линия усов перекосилась так, словно они были накладные, и, отпустив наконец мальчишку, Ж. П. Г, на минуту закрыл глаза.
Виаль лежал на полу и стонал. Шалун не ушибся, вероятно, даже не испытывал боли. Но, падая, он зацепился за скамью, и курточка его разорвалась еще на плече.
Ж. П. Г, растерянно смотрел на него, раздираемый противоречивым желанием не то прикончить мальчишку, не то попросить у него прощения.
Куртуа, сидевший ближе всех к двери, выскочил во двор, чтобы уведомить директора.
Все знали, что за этим последует, мальчики понимали серьезность происходящего. Началось с опоздания на несколько минут, со смешков, подталкивания друг друга локтем. А теперь перед ними разыгрывалась подлинная драма.
— Встаньте, Виаль! — сделав над собой усилие, произнес Ж. П. Г.
Виаль на мгновение перестал скулить, бросил злобный взгляд на своего мучителя и опять забился в корчах на полу.
— Виаль, я приказываю вам.
Поздно! Во дворе раздались четкие, хорошо знакомые всему лицею шаги. За стеклянной дверью возник силуэт директора, и после секундной задержки та привычно скрипнула.
Ученики разом поднялись. Только Виаль продолжал лежать со слезами на глазах, перегнувшись пополам и держась руками за поясницу.
— Господин Гийом… — начал директор.
Фразу он не закончил. Лишь указал глазами на дверь.
— Виаль, отправляйтесь ко мне в кабинет.
Прошло еще несколько минут: директор послал за надзирателем и теперь дожидался его прихода. Наконец надзиратель явился, встал рядом со стулом Ж. П. Г, и скомандовал:
— Сесть!
Шаги в коридоре затихли. Антуан зашмыгал носом.
— Я слушаю вас, господин Гийом.
Ж. П. Г, следовало всего-навсего объясниться, встать в подобающую случаю позу.
— Я встряхнул этого мальчишку, — заявил он, указывая на ревущего Виаля, на верхней губе которого размазались сопли.
— Мне кажется, вы порвали на нем одежду.
Ж. П. Г, не ответил, и директор посмотрел на него с любопытством и беспокойством.
Учитель немецкого языка, видимо, не сознает всей серьезности положения. Хуже того! В его манере держаться замечается развязность, несвойственная ему и несовместимая с его должностью. Он слушает своего начальника вполуха и, кажется, только ждет случая удалиться.
— Какие у вас претензии к этому ученику, который, насколько мне известно, всегда был примерным во всех отношениях?
Виаль действительно был рекордсменом по количеству первых наград, но даже это обстоятельство не мешало Ж. П. Г, иронически воспринимать случившееся.
Директор не верил своим глазам. В кабинет, из которого он управлял многочисленными классами, никто еще не входил без почтительного трепета.
Будь Жан Поль Гийом пьян, и то он не мог бы держаться более вызывающе. Его поведение было настолько необычным, что на секунду директор допустил, что происшествие объясняется именно опьянением. Но можно ли предположить, что человек напивается в восемь утра?
И тем не менее… Перекосившиеся усы… Красные пятна на скулах… Непристойно сверкающие глаза…
Да, непристойно!
— Господин Гийом, прошу вас как можно подробнее изложить мне ход событий.
— Вы считаете, они того заслуживают?
Гийом не иронизировал, но ясно показывал, что ему на все наплевать.
Виаль поднял голову и отважился вставить:
Гарри Гаррисон
— Отец подаст жалобу.
И что же? Учитель в ответ лишь пожал плечами.
Круг недоверия
Он преподает в Ла-Рошели семнадцать лет. Его неоднократно ставили в пример молодым учителям, позволявшим себе кое-какие вольности. Личная жизнь Жана Поля Гийома гармонично сочетается с общественной. Он ни разу не уличен в самом малом грешке.
И вдруг он повел себя, как.., как.
Не понимая, в чем дело, и отметая мысль об опьянении, директор начал склоняться к версии о внезапном помешательстве.
Марс был пыльной, леденящей душу преисподней кроваво-красного цвета. Они шли друг за другом, мысленно проклиная неизвестного им техника, который предложил столь неудачные конвертеры для скафандров. Когда они примеряли скафандры на Земле, дефект не обнаружился. А сейчас, после нескольких недель — на тебе! Поглотители влаги через некоторое время переполнились и отказали. Атмосфера Марса имела постоянную температуру минус шестьдесят градусов по Цельсию, а с них градом катил пот.
— Ступайте в класс, Виаль, — приказал он.
— Не пойду: у меня куртка разорвана.
Морли замотал головой, чтобы стряхнуть капли пота со лба, и в то же мгновенье на его пути оказался какой-то рыжий мохнатый зверек. Первое доказательство наличия на Марсе живых существ. Но в нем не возникло любопытства ученого, лишь одна злость. Пинком он отбросил зверька в сторону. И тут же потерял равновесие и медленно повалился навзничь, его скафандр зацепился за острую грань лежавшего на обочине камня.
— В таком случае можете отправляться домой. Передадите родителям вот эту записку.
Тони Бенермэн услышал сдавленный крик напарника и оглянулся. Морли лежал на земле, мучительно пытаясь заткнуть перчатками дыру на колене. Воздух с легким шипением вырывался на свободу и мгновенно превращался в мерцающие кристаллики льда. Тони бросился к другу. Увидел выражение ужаса в его глазах и синеву, из за недостатка кислорода мгновенно покрывшую лицо Морли.
Директор ровным почерком набросал несколько строк и положил записку в конверт.
— На помощь! На помощь!
— Я вскоре повидаюсь с ними лично.
Морли закричал с такой силой, что задрожали мембраны шлемофона. Но помочь было нечем. Они не захватили с собой пластыря — он остался в корабле, в четырехстах метрах отсюда. Пока Тони добежит до корабля и вернется, Морли уже умрет.
Обычно цвет лица у Ж. П. Г, был бледный и тусклый.
Тони выпрямился и вздохнул. Их было всего двое, и некому прийти им на помощь. Морли поймал, наконец, взгляд Тони и спросил:
Сейчас оно побагровело, как у человека навеселе.
— Безнадежно, Тони… Я мертв, да?
— Идиотизм! — буркнул он, когда за Виалем закрылась дверь.
— Еще не кончился кислород. Осталось не больше тридцати секунд. Ничем не могу тебе помочь.
— Что вы сказали?
Ж. П. Г, не повторил, но директор его понял.
Морли выругался и нажал красную кнопку у запястья. Рядом с ним «раскрылась» поверхность Марса, песок с шуршанием посыпался в отверстие. Тони отступил на несколько шагов: из отверстия появились двое в белых скафандрах с красными крестами на шлемах. Они уложили Марли на носилки и снова исчезли. Тони с некоторым недоверием смотрел на то место, где только что лежал Морли, и тут снова открылась засыпанная песком дверь и ему выбросили скафандр с куклой.
— Весьма сожалею, господин Гийом, что неожиданно увидел вас в столь неприглядном свете, несовместимом с вашими обязанностями. Хочу надеяться, что вы просто не отдаете себе отчета в последствиях инцидента.
Отец Виаля — муниципальный советник.
Тони остался наедине с необозримой песчаной пустыней.
На этот раз никаких сомнений: Ж. П. Г, усмехнулся горькой, возможно, печальной, но, во всяком случае, презрительной усмешкой.
Кукла в скафандре весила столько же, сколько Морли, а ее пластиковое лицо имело даже какое-то сходство с ним. Кто-то из шутников перечеркнул глаза куклы черными крестами. Очень весело, подумал Тони, взваливая на себя нелегкую ношу, и отправился обратно. Дошел до того места, где неподвижно лежал марсианский зверек. Пнул ногой, и из зверька посыпались пружинки и колесики.
— Прошу выслушать меня внимательно. Завтра все местные газеты начнут трубить об этой истории. Нельзя допустить, чтобы на будущей неделе вы вели занятия в четвертом-б. Мне кажется, ученики терроризированы вашим необъяснимо грубым обращением.
Когда он добрался до корабля, солнце, освещавшее вершины красных гор, казалось удивительно маленьким. Сегодня уже поздно хоронить, придется подождать до завтра. Оставив куклу, он взобрался в кабину и снял с себя мокрый скафандр.
Ж. П. Г, вздохнул. Он очень устал. Несколько раз нахмурил брови, словно пытаясь понять, где находится, но атмосфера директорского кабинета была ему слишком чужда. И он вел себя как человек, к которому обращаются на непонятном для него языке.
— Я вынужден подать докладную, и вы получите по меньшей мере выговор. Мне нужно от вас письменное объяснение для инспекции, которая…
Между тем спустились сумерки, и существа, которых они назвали «совами», принялись снаружи скрести стенку корабля. Космонавтам ни разу не довелось увидеть хоть одну «сову» своими глазами; тем более их раздражал этот нескончаемый скрежет. Разогревая ужин, Тони стучал тарелками и термосами как можно громче, чтобы заглушить неприятные звуки. Поев, он впервые ощутил одиночество. Даже жевательный табак сейчас не помогал, он лишь напомнил о ящике сигар, ожидавшем его на Земле.
Из кабинета директора не видно было ни дома, ни окна, на котором висело постельное белье. За окном вставал более строгий пейзаж — строения лицея. Солнечные лучи потухли еще метров за десять до дверей.
Ногой он задел тонкую подставку стола, и все тарелки, термосы и ложки полетели на пол. Он с удовлетворением взглянул на учиненный им беспорядок, оставил все как есть и лег.
— Хочу надеяться, что вы действовали под влиянием мимолетной вспышки гнева. В общих интересах даю вам трехдневный отпуск по болезни, а там посмотрим. Мог ли директор представить себе, что г-н Гийом ответит ему с оскорбительной небрежностью:
На сей раз они были уже у самой цели. Что стоило Морли вести себя поосторожнее?! Тони отмахнулся от этой мысли и вскоре уснул.
— Как вам угодно.
Утром он похоронил куклу. Оставшиеся до старта два дня он провел, соблюдая величайшую осторожность. Аккуратно сложил геологические образцы, проверил исправность механизмов и автоматов.
На третий — вынул записывающие устройства из приборов и отнес все ненужные более записи и инструменты подальше от корабля. Делать было решительно нечего, не осталось ни одной непрочитанной брошюры. Два последних часа Тони провел в постели, считая заклепки на потолке кабины.
Но именно так он и ответил. Затем по-простецки вытер ладонью лоб и, запинаясь, произнес:
Тишину нарушил четкий щелчок контрольных часов, и он услышал, как за толстой стеной взревели моторы. Одновременно в стене кабины раскрылась дверца, появилась «рука» со шприцем, похожая на змею, ее металлические пальцы ощупали его.
— А знаете, мальчишка-то — шельмец.
Последнее, что увидел Тони, — жидкость из шприца, переливающуюся в его вену, и забылся.
Директор взглядом остановил его.
Едва это произошло, открылся широкий люк, вошли два санитара с носилками. На них было ни скафандров, ни защитных масок. В прямоугольнике люка виднелось голубое небо Земли.
— Зайдите ко мне через три дня, господин Гийом.
Проснулся он в своем обычном состоянии. Полежал еще несколько секунд с закрытыми глазами, не желая расставаться с теплом постели. Открыв, наконец, глаза, взглянул на белый потолок операционного зала.
Сегодня вам в класс лучше не возвращаться. Я схожу за вашей шляпой и портфелем.
Но на сей раз не увидел ничего, кроме багрового лица и угрожающе сдвинутых бровей склонившегося над ним полковника Стьюхэма. Тони попытался вспомнить, нужно ли отдавать честь в кровати, но решил все-таки не двигаться.
— Прихватите и манжеты. Они в ящике стола, — добавил Ж. П. Г., казалось окончательно переставший соображать.
— Черт побери, Бенермэн, — проворчал полковник, — рад видеть вас на Земле. И зачем вы, собственно, вернулись? Смерть Морли означала крах всей экспедиции, а это значит, что мы не можем похвастаться ни одним удачным запуском!
И он остался ждать в школьном дворе, на солнцепеке, подергивая вправо усы, которые перекашивались от этого еще сильнее.
— А парни со второго корабля, сэр? Как дела у них? — Тони силился говорить бодро и весело.
— Ужасно. Еще хуже, чем у вас, если такое вообще возможно. Оба погибли на другой день после приземления. Осколок метеорита попал в резервуар с кислородом. Они так увлеклись анализом местной флоры, что не обратили внимания на показания мерительных приборов. Но я здесь по другому делу. Наденьте что нибудь и — ко мне.
2
Он зашагал к выходу и Тони поспешил выбраться из постели, не обращая внимания на легкое недомогание — следствие последних уколов. Когда говорят полковники, лейтенантам приходится повиноваться.
Выйдя из лицея с портфелем под мышкой и низко надвинув шляпу на лоб, Ж. П. Г, вначале, как обычно, печатал шаг и, видимо, не сомневался, что направляется домой.
Когда Тони вошел, полковник Стьюхэм с мрачным видом глядел в окно. Ответив на приветствие, он предложил лейтенанту сигару. Тот закурил, и полковник обратил его внимание на стартовую площадку, которая виднелась за окном.
Он шел, расправив плечи, выпятив грудь, держа портфель так, словно тот приклеился к боку, и когда с ним здоровались, широким жестом приподнимал котелок, но головы не поворачивал.
— Видите? Знаете что это?
Однако, дойдя до плаца и поравнявшись с кафе «Мир», он резко остановился. С самого утра он дал себе зарок: «Больше по Дворцовой не пойду».
— Да, сэр. Ракета на Марс.
Дворцовая улица, с ее аркадами, магазинами и парикмахерской, витрина которой залита сиреневым светом, начиналась метрах в ста от плаца.
— Она только станет ракетой, пока это лишь ее корпус. Двигатели и приборы собираются сейчас на заводах, рассеянных по всей стране. При нынешних темпах ракета будет готова не раньше, чем через шесть месяцев. Ракета то будет готова, но людей для нее людей у нас нет. Если так пойдет дальше, ни один не сможет выдержать испытаний. Включая и вас.
Внезапно Ж. П. Г, сделал то, чего никогда не делал.
Вошел в кафе «Мир», сел на банкетку в углу возле окна.
Тони нетерпеливо заерзал на стуле.
— Принесите мне перно, — проговорил он тем же тоном, каким обращался к ученикам.
— Такая программа подготовки с самого начала была моей идеей. Я разработал ее и внушил Пентагону, что она единственно возможная. Мы знали что в состоянии построить корабль, который сможет приземлиться на Марсе, а потом вернуться на Землю, корабль, который преодолеет любые трудности и помехи. Но нам необходимы люди, которые ступят на поверхность планеты, смогут исследовать ее, иначе вся затея — чушь, и ничего более.
Он хотел быть спокойным. Делал над собой почти болезненное усилие, чтобы сохранить бесстрастное выражение лица и сдержать дрожь, подергивавшую крылья носа. Вдруг его охватило нелепое желание разбить кулаком мраморную крышку столика или впиться ногтями себе в тело.
Сам корабль и пилот робот могли быть испробованы во время «симулированных полетов» — за это время можно устранить мелкие недоделки и уточнить расчеты. Смысл моего предложения — в конце концов его приняли — заключался в том, чтобы космонавты, которым придется лететь на Марс, прошли именно такую подготовку. Мы построили две барокамеры и симуляторы, способные воспроизвести любую мыслимую на Марсе ситуацию. Мы по восемнадцать месяцев гоняем в барокамерах экипажи чтобы подготовить их к настоящему полету.
Официант ничего не заметил. Как и четыре игрока в белот, сидевшие за столом в ароматной прохладе полутемного кафе и бросившие на нового посетителя безразличный взгляд, — они увидели лишь жесткие черты лица, большие карие глаза, густые усы.
Не буду вам сообщать, сколько людей было к началу опытов, сколько раненых попало в госпитали из-за вынужденной реальности обстоятельств в барокамерах. Одно могу вам сказать: за прошедшее время удачных симулированных запусков не было. Все, кто не выдержал, или, подобно вашему напарнику Морли, «погиб», выбыли из игры.
Ж. П. Г, долго созерцал мутный напиток, потом пригубил, сделал жест, как бы означавший: «Тем лучше!»
И вот теперь у нас осталось четыре кандидатуры, в том числе вы. Если мы не сумеем создать удачный экипаж из двух космонавтов, весь проект пошел насмарку.
— и несколькими глотками осушил стакан.
Тони похолодел. Он знал, что в последнее время давление фирм, финансировавших полеты, на руководителей испытаний становилось все сильнее. Поэтому-то полковник Стьюхэм и кидался на всех раненым медведем. Полковник прервал его мысли.
— Официант! Еще раз перно.
— Эти умники из института психологии кричат на всех углах, что обнаружили решающую ошибку в моей программе. Раз, дескать, речь идет о тренировочных полетах, то испытуемые не смогут отделаться от ощущения, что игра не опасна и что, в случае катастрофы, их в последний момент спасут, как вашего Морли, например. Результаты последних опытов заставляют меня думать, что психологи правы.
На этом он не остановится. Он теперь много чего наделает! Не глядя по сторонам — так легче сдерживаться, Ж. П. Г, пытался сосредоточиться на одном предмете.
В моем распоряжении четыре человека, и для каждой пары будет проведено по одному испытанию. Но теперь это уже будут генеральные репетиции, на сей раз мы пойдем на все.
Но мысли его ускользали через широко распахнутую дверь на залитый солнцем плац, неслись под аркадами Дворцовой улицы на мощенный розовыми плитками двор лицея, в столовую дома на авеню Колиньи, к «Беседке» на набережной Майль.
— Я не понимаю, полковник.
Игроки в белот не спеша пили, курили, тасовали карты, обменивались белыми жетонами.
— Очень просто — Стьюхэм подчеркнул свои слова ударом кулака по столу. — Впредь мы не станем оказывать помощи. Никого вытаскивать не будем, как бы срочно это ни требовалось. Опыты проведем в наитруднейшей обстановке. Мы обрушим на вас все, что имеем, а вы — вы должны выдержать. Если в этот раз кто нибудь порвет свой скафандр, он умрет в марсианском вакууме, в нескольких метрах от чистейшего воздуха Земли.
Ж. П. Г, не выдержал. Швырнул деньги на столик, вышел или, скорее, выбежал из кафе и наискось пересек площадь, лишь бы не поддаться искушению все-таки пройти под аркадами.
На прощанье его голос несколько смягчился:
Он добрался до дома одним броском, пройдя через городской сад, где поливалки распыляли над лужайками воду. Ключ у него был с собой. Он повернул его в замке, открыл дверь и несколько секунд постоял в коридоре с дрожью в коленях, как пловец, который очень боится, что ему не доплыть до берега.
— Я был бы рад если бы мог предложить вам выбирать, но выбора нет. К будущему месяцу нам нужен надежный экипаж для полета и только таким образом мы можем его составить.
— Это ты? — донесся голос сверху.
Время в самом деле для него непривычное. Никогда Ж. П. Г, не бывал дома в девять утра.
Тони дали трехдневный отпуск. В первый день он напился, на второй — страдал от головной боли на третий — от бессильной злости. Все, кто участвовал в испытаниях, были добровольцами и подвергать их смертельной опасности — это уж слишком. Теоретически он конечно мог бросить все к чертям, когда ему заблагорассудится, но он то знал, чем это ему грозит. Оставалось одно — согласиться с этой нелепой идеей. Пройти все, что от него потребуется. Но после испытаний он поговорит с полковником по-свойски.
— Я.
На врачебном осмотре он встретился со своим новым напарником — Эллом Мендозой. Познакомились они еще раньше на теоретических занятиях. Подавая друг другу руки оба думали об одном: что их ждет? Двое — экипаж. Жизнь одного зависит от навыков и решимости другого.
В гостиную он не вошел. Заглянул сначала в кухню, где на плите стояла кастрюля с молоком, оттуда прошел в садик и увидел дочку — она чистила курятник.
Высокий худощавый, Мендоза был полной противоположностью приземистому крепышу Тони. Хладнокровие Тони, иногда кажущееся медлительностью, восполнялось нервной напряженностью Элла.
— Ты? — тоже удивилась она.
Если Элл выдержал все испытания, значит он кое на что годится. Как только начнется полет, нервозность Элла скорее всего пройдет.
Ж. П. Г, не мог говорить. Тревога его росла. Ему необходимо было что-то делать, где-нибудь приткнуться.
После осмотра они, как обычно, надели летные костюмы и пошли в другое здание.
Однако в такой час места для него дома не предусматривалось. В столовой стулья были водружены на стол, а сам стол задвинут в угол — начиналась уборка.
Вход в мощный куб здания был открыт и они ступили на лестницу, ведущую в космический корабль. Врачи уложили их, сделали инъекции, симулирующие состояние невесомости и вскоре космонавты забылись сном.
Из открытого окна на втором этаже выглянула г-жа Гийом:
— У тебя нет уроков?
Пробуждение сопровождалось обычной слабостью и вялостью. Куда уж натуральнее… Тони подошел к зеркалу и подмигнул отражению. Он никак не мог отделаться от страха, что однажды такой тренировочный полет окажется настоящим полетом на Марс. Логика подсказывала, что армия не отказалась бы от такой блестящей рекламы. Представление что надо! И поэтому он так нервничал в начале каждого «сухого» полета.
Жена и дочь наблюдают за ним, это естественно.
Тони переборол слабость, огляделся. Во время испытаний нельзя терять времени. Необходимо проверить приборы. Элл сидел на койке. Тони махнул ему рукой.
— А ты не заболел?
В то же мгновенье ожил приемник. Сначала слышались только посторонние шумы, потом их заглушил голос офицера тренера.
Он понимал всю нелепость своего желания, но не смог его подавить, и жертвой пала герань: учитель сорвал крупный красный цветок и мял его в руке, пока тот не превратился в липкую кашицу.
— Лейтенант Бенермэн, вы уже проснулись?
Никто не заметил его выходки. Элен, чистившая насест в курятнике, стояла спиной к отцу. Солнечные лучи расчерчивали садик ромбами. День был так безмятежен, что невольно наводил на мысль о стоячем пруде: стоит шевельнуться — и в воздухе, как по воде, пойдут круги.
— Так точно, сэр.
На Элен розовый передник. Девушка она красивая, хотя и полноватая, но в шестнадцать лет формы у женщин часто бывают слегка расплывчаты и утончаются лишь со временем. Впрочем, какое это имеет значение?
— Одну секунду, Тони, — сказал офицер и забормотал что-то, очевидно говорил с кем-то стоящим рядом. Потом отчетливо донеслось:
Ж. П. Г вернулся в кухню.
— Отказал один из вентилей, давление превышает расчетное. Примите меры пока мы не снизим давление.
— Сними молоко с плиты, — крикнула ему жена.
— Слушаюсь сэр, — ответил Тони и отключил микрофон, чтобы вместе с Эллом посетовать на показное «трудолюбие» своих воспитателей. Несколько минут спустя приемник снова затрещал.
Поздно! Молоко убежало. Выплеснувшаяся из кастрюли пенка образовала на плите коричневые пузырящиеся волдыри.
— Порядок, давление нормальное. Продолжайте. Тони показал своему невидимому собеседнику язык, прошел к соседнему отсеку. Повернул рычаг, желая сделать видимость четче.
Ж. П. Г, и бровью не повел. Он надел котелок, быстрым шагом миновал коридор и вышел.
— Ну на этот раз, по крайней мере, все спокойно, — сказал он, увидев красноватые отсветы. Вошел Элл, заглянул ему через плечо.
Опять опрометчивый поступок! Сначала перно, потом герань, но что еще ему оставалось?
— Да здравствует Стьюхэм! В прошлый раз, когда «погиб» мой напарник, все время дул жуткий ветер. А сейчас похоже атмосфера неподвижна.
Ж. П. Г, шел но улице, но не так, как ходил в лицей или на прогулку с семьей. Он шел сбивчивым, неуверенным шагом. Добрался до набережной Майль, постоял там, раздувая ноздри и глядя на море.
Они тоскливо уставились на знакомый красноватый ландшафт, затем Тони отправился к приборам. Элл достал из шкафа скафандры.
Маменьки прогуливали младенцев в красивых лакированных колясочках.
— Сюда, скорее!
Ж. П. Г, чуть было не вошел в ресторан «Беседка» — его подмывало выпить еще один аперитив, может быть, несколько. Не сделал он этого лишь потому, что хозяин стоял на пороге и, похоже, наблюдал за ним.
Элла не требовалось звать дважды. Стоя у контрольного пульта, он следил за указательным пальцем Тони.
Тем хуже! Он повернул в город, направился по Дворцовой улице и, проходя перед магазином рамочного мастера Виаля, втянул голову в плечи.
— Резервуар с водой! Судя по указателю, он заполнен только наполовину!
Дом, где помещалась парикмахерская с сиреневой витриной, был по счету восьмым. Ж. П. Г, сосчитал аркады. Объявление он разобрал еще издали: он знал текст наизусть. Каждое слово, каждая буква словно отпечатались на сетчатке его глаз.
Они сняли щиты, преграждавшие доступ к резервуару. Тоненькая струйка ржавой водицы текла по его крышке. Вооружившись фонарем, Тони протиснулся к резервуару и осветил трубки. Его голос звучал в тесном отсеке резко и отчетливо.
ИЗВЕЩАЕМ НАШИХ ЛЮБЕЗНЫХ КЛИЕНТОВ, ЧТО МЫ ПРИВЛЕКЛИ К СОТРУДНИЧЕСТВУ ИЗВЕСТНУЮ ПАРИЖСКУЮ МАНИКЮРШУ Г-ЖУ МАЛО.
— Черт бы побрал Стьюхэма с его фокусами: опять его проклятые «аварии при посадке» Лопнула соединительная трубка, вода просачивается в изоляционный слой. Никак нам до нее не добраться, разве что мы разломаем полкорабля? Подай-ка мне склейку, я замажу отверстие, пока мы не сможем взяться за ремонт.
Г-жа Мадо находилась там, в благоухающем салоне!
— Впереди — месяц засухи, — пробормотал Элл, изучая показания других приборов.
Ее не было видно, но Ж. П. Г, и ни к чему ее видеть.
Первые дни не отличались от начала прежних испытаний. Они водрузили флаг и принялись переносить приборы. Наблюдательные и измерительные приборы были установлены за три дня; затем они вытащили из корабля теодолиты и начали делать съемку. Несколько дней спустя стали собирать образцы местной фауны.
Это вовсе не молоденькая и вдобавок хорошенькая маникюрша. Это матрона лет пятидесяти, мирная, рыхлая, с крючковатыми пальцами и опухшими от груза житейских тягот ногами.
И тут они впервые обратили внимание на пыль. Тони с трудом пережевывал какую-то подозрительно зернистую порцию еды и тихо ругался: проглотить можно было, лишь обильно запивая еду водой. Проглотив, он оглядел аппаратную:
Что если он, Ж. П. Г., внезапно войдет и молча встанет перед ней?
— Ты уже заметил, как здесь пыльно?
Нет, он этого не сделает! Он знает, что не решится — по крайней мере здесь. Но что станет с ним, если встреча все-таки произойдет?
— Как не заметить! Мой костюм так запылился, что стал похож на муравейник.
Что если бы нынче утром он не увидел ее со спины, а столкнулся с ней вплотную? Она бы его тоже заметила и, разумеется, узнала, несмотря на усы и каменное выражение лица.
Они впервые отчетливо уяснили себе, как много пыли в корабле. Все — и волосы, и костюмы, и еда — покрылось красноватым налетом. Пыль скрипела при каждом шаге, куда ни ступи.