Иаков снова никак не отреагировал на его слова.

— Мы от него ничего не узнаем. Может, кто-нибудь другой еще жив, тот, кто никогда не был Избранным. Такого человека мы можем заставить говорить.

Ствол ружья Дитя Господа снова нацелился в грудь офицера.

— Я говорю тебе, нет! — На этот раз Хэл схватил рукой ствол ружья. Иаков резко повернулся к нему. Лицо его выражало неприкрытое изумление.

— Ты сейчас уберешь руку с моего оружия, — медленно начал он, — иначе...

Легкий, едва слышный шорох раздался сзади, но, когда они обернулись, их пленник уже петлял между деревьями. Одним движением Иаков опустился на колено, навел ружье и выстрелил. Сверкая белизной, от ствола дерева во все стороны полетели куски коры. Не отрывая взгляда от сосен, он медленно опустил ружье. Потом повернулся к Хэлу.

— Ты отпустил того, кто убил многих. И он будет продолжать убивать, пока нам снова не представится возможность покончить с ним.

Его голос звучал ровно, но взгляд обжигал Хэла.

— А ты, помешав мне, намеревавшемуся отправить его на суд Божий, дал ему возможность вновь обрести свободу. Мы будем вынуждены принять решение по этому случаю.

Глава 20

Через несколько минут на уступе появилась часть отряда во главе с Рух — они поднялись прямо по склону и атаковали милицейскую засаду в лоб. Крики участников боя и свист конусов прекратились, вокруг наступила тишина. Бойцы отряда, собрав ружья и снаряжение, оставшееся от побежденных, возвратились на нижний уступ. Пленных не было. Видимо, ни милиция, ни партизаны их не брали, если только не появлялась необходимость допросить захваченного врага. Офицера, сбежавшего в тот момент, когда Хэл отвлек внимание Дитя Господа, поймать не удалось. Хэл подумал, что, возможно, и другим милиционерам удалось скрыться. У отряда не оставалось ни времени, ни сил, чтобы преследовать беглецов.

Четырнадцать ослов были либо убиты, либо настолько тяжело ранены, что их пришлось добить. Поклажу, которую они несли, распределили по рюкзакам бойцов. Когда все приготовились идти дальше, только Рух и Дитя Господа не несли на себе груза.

До захода солнца оставалось еще около трех часов светлого времени дня, но, имея на руках убитых и раненых, партизаны остановились на привал уже через полтора часа. Однако они успели за это время, пройдя через перевал, спуститься значительно ниже и оказались в предгорной долине, очень похожей на ту, где стояли лагерем, когда Хэл и Джейсон впервые появились в отряде. После установки палаток и других укрытий состоялась погребальная церемония, прошедшая при красном свете заходящего солнца. За ней последовал ужин; они поели в первый раз за целый день, после того как утром покинули место ночлега.

После ужина Хэл пошел помогать Джейсону устраивать загородку для оставшихся у них ослов и ухаживать за ними. Он как раз занимался этим, когда появилась Рух.

— Я хочу поговорить с тобой, — обратилась она к Хэлу.

Они пошли вверх по течению небольшого ручейка, на берегу которого стоял лагерь, вышли за его пределы и остановились там, где их никто не мог услышать. Идя следом за ней, Хэл чувствовал, как его снова охватывает то необычное состояние, которое она пробудила в нем, и еще ощущение, что он впервые встречает подобного человека Черты ее характера представлялись ему уникальными, и они оказались созвучными внутренним особенностям его натуры. Их общее свойство — непохожесть на других — очень сильно влекло его к ней.

Наконец Рух остановилась на небольшой полянке у самого ручья и повернулась к нему. Уже начало смеркаться, и в угасающем, но еще достаточно ярком свете уходящего дня ее лицо выделялось особенно четко. Ему пришло в голову, что если бы он мог, то непременно создал бы из темного металла ее скульптуру.

— Ховард, — начала она, — ты и отряд должны прийти к соглашению.

— Отряд? Или Дитя Господа? — уточнил он.

— Иаков — это и есть отряд, — ответила она, — точно так же, как и я, и любой другой человек, выполняющий свой долг. Отряд не сможет существовать, если его бойцы станут действовать не по приказам. Никто не приказывал тебе нападать на позиции милиционеров в одиночку, да еще с игольным ружьем, которое едва стреляет.

— Я знаю, — грустным тоном произнес Хэл. — Я усвоил правило насчет приказов и необходимости им подчиняться в таком раннем возрасте, что не помню, когда я его не знал. Но тот же самый человек, который научил меня этому, говорил: если необходимо, следует делать то, что должно быть сделано.

— Но почему ты решил, что у тебя вообще есть шанс что-нибудь сделать с таким оружием, да еще и одному?

— Я рассказывал тебе о своем прошлом, о том, как меня воспитывали, — ответил Хэл. Он умолк в нерешительности, но потом решил продолжить:

— До сегодняшнего дня я ни разу в жизни не стрелял в живого человека. Но тебе придется признать один факт, тебе и всему отряду. Наверное, к стычке, подобной сегодняшней, я подготовлен лучше, чем кто-либо другой в отряде, исключая, разумеется, тебя или Иакова.

Она ничего не говорила, только пристально смотрела на него. Перед его мысленным взором снова возникли фигуры в черном — смеющиеся и стреляющие вниз, в сторону тропы.

— По большей части все получалось рефлекторно, — продолжал он. — Но я делал только то, что умел.

Рух кивнула:

— Ну хорошо. А как ты себя почувствовал, когда все это кончилось? Как ты чувствуешь себя сейчас?

— Меня мутит, — ответил он с грубоватой прямотой. — Сначала я словно оцепенел, сразу после того, как все кончилось. А сейчас меня тошнит, и я словно обессилел. Мне хочется лечь спать и не вставать целый месяц.

— Все мы тоже хотим спать, — сказала она. — Но никого из нас не тошнит из-за того, что произошло, — только тебя. Ты спрашивал своего приятеля Джейсона, как он себя чувствует?

— Нет, — покачал головой Хэл.

Несколько секунд Рух молча смотрела на него.

— В первый раз я убила врага в тринадцать лет, — сказала она. — Тогда я находилась в отряде, которым руководил мой отец. Их всех уничтожила милиция, а мне удалось убежать так же, как сегодня от тебя убежал тот офицер. Ты никогда не испытывал ничего подобного. Мы через все это прошли. Одно лишь умение участвовать в боевых операциях не ставит тебя выше любого из нас в этом лагере.

Его взгляд был по-прежнему устремлен на нее, но мысли странным образом блуждали где-то в пространстве. Он подумал о том, что ее непременно нужно изваять, но не в металле, а воспользоваться каким-нибудь темным камнем. И вдруг ему вспомнился образ скалы на склоне горы, который помог ему преодолеть попытки Блейза Аренса подчинить его себе, предпринятые им в изоляторе для задержанных.

— Я думаю, ты права, — произнес он наконец, почувствовав внутреннюю опустошенность. — Да... ты права.

— Все мы прежде всего то, чем должны быть, — сказала она. — А уж потом то, что мы есть от природы. И Иаков тоже одновременно является и таким, каким родился на свет, и таким, каким обстоятельства требуют быть сейчас. Тебе необходимо понять обе эти стороны его личности. У тебя нет другого пути, если ты намерен оставаться бойцом нашего отряда. Ты должен научиться понимать и каков он есть, и каким обязан быть в качестве моего заместителя. Ты способен на это, Ховард?

— Хэл, — машинально поправил он ее.

— Я думаю, — покачала она головой, — что для всех нас лучше, если я буду по-прежнему называть тебя Ховардом.

— Хорошо. — Он глубоко вздохнул. «Там нет гнева, нет печали, нет губительных эмоций... — услышал он слова, которые — снова беззвучно, в его сознании — произнес Уолтер, — ...где есть понимание». — Да, ты права. Мне нужно понять его. Значит, я попробую.

Он улыбнулся ей, подтверждая свою решимость.

— Ты должен суметь. — Голос Рух стал мягче. — Ну хорошо. Раз этот вопрос мы уладили, то... Ховард, ты сегодня очень много сделал для нас. Если бы не твой удар по правому флангу милицейской засады, то, возможно, ни группа Иакова, ни моя не смогли бы их одолеть. А если бы нас разгромили, то врагам осталось бы только не спеша спуститься вниз и перебить всех еще остававшихся в живых бойцов. Это действительно так, а кроме того, твоя помощь принесла нам большое количество ценных конических ружей и различных припасов. Учитывая эти обстоятельства, я собираюсь разрешить тебе обменять твое игольное ружье на одно из тех ружей, которые мы сегодня добыли.

Он кивнул.

— И еще я думаю, — продолжала она, — пришло время тебе узнать о наших делах и намерениях все, что знают остальные члены отряда.

— Джейсон предлагал мне спросить тебя об этом, — произнес Хэл. — Но я подумал, что лучше подождать, пока ты сама захочешь мне сообщить то, что сочтешь нужным.

— Он был прав, — сказала Рух. — Вкратце дела обстоят так. Отсюда, где мы сейчас находимся, с этой стороны гор, нам надо уходить. Внизу, на равнинах, общая численность наших отрядов больше, чем способна контролировать милиция при ее нынешнем составе. Поэтому они берут под наблюдение лишь ключевые пункты. Существует около десятка путей спуска с этих гор на равнины, и шанс наткнуться на засаду у нас был пятьдесят на пятьдесят. Но теперь, когда мы уже преодолели один из их дозоров, нам наверняка ничто не угрожает, до тех пор пока они не узнают о наших дальнейших намерениях.

— Ты объясни мне вот что, — попросил Хэл. — Я знаю, что на этой планете из-за недостатка тяжелой техники сложно, да и слишком дорого, посылать сюда авиацию. Но наверное, у милиции есть какие-нибудь легкие поисковые самолеты, которые могли бы обнаружить нас с воздуха?

— Да, они у них есть, — ответила Рух. — Но их немного. Эти аппараты сделаны из дерева и ткани, и они не выдерживают непогоды. Это во-первых. Кроме того, между различными подразделениями милиции процветает соперничество, а это значит, что те, у кого есть такой самолет, не очень охотно предоставляют его в распоряжение других. Есть проблемы и с получением горючего. Ну и наконец, если они все же поднимут в воздух одну или даже несколько машин, чтобы попытаться нас обнаружить, то это мало что им даст. Долины поросли густыми лесами, и девяносто процентов времени мы передвигаемся, скрываясь под их покровом. Остальные десять процентов приходятся на темное время суток, когда нас просто невозможно увидеть. Ты, наверное, и сам обратил на это внимание.

— Да, обратил.

— Из всего этого следует, — продолжала Рух, — что раз мы преодолели тот милицейский кордон, то можно надеяться, что милиция не будет нас беспокоить по крайней мере до тех пор, пока мы снова чем-нибудь не привлечем их внимание.

— Хорошо, а каковы тогда планы отряда? — спросил Хэл. — Ведь ты собиралась мне рассказать как раз об этом.

— Видишь ли, некоторых сведений я не могу сообщить тебе даже теперь, — откровенно сказала она. — Например, об объекте, являющемся целью нашей операции, знают всего несколько...

— По дороге в ваш лагерь, где я увидел тебя в первый раз, — перебил он ее, — я слышал, как Хилари и Джейсон что-то говорили об энергетической геостанции.

Рух покачала головой.

— Теперь я припоминаю, — произнесла она немного устало. — Джейсон сказал, что ты подслушал их разговор. Дело в том, что и Джейсону не полагалось знать этого. Хилари — это другое дело, но вот Джейсон... Ну ладно, раз уж тебе это известно, ты можешь услышать и все остальное. — Она глубоко вздохнула. — Мы собираемся экспериментировать с собранным нами компонентом, — начала она. — Мы попробуем получить с его помощью гремучую ртуть. А затем, когда технология будет отработана, мы сообщим ее нашим сторонникам, таким как Хилари, которые произведут большее количество гремучей ртути, а мы впоследствии с ее помощью воспламеним и взорвем удобрение. Один килограмм этой ртути способен вызвать взрыв нескольких тонн пропитанного нефтью удобрения, основой которого служат нитраты. Само удобрение мы надеемся добыть со склада одного из заводов по его производству, в зоне фермерских хозяйств, на равнине. Мы собираемся совершить на него налет и захватить столько, сколько нужно, чтобы уничтожить геотермальную станцию. Иные станцию используют, чтобы обеспечить энергией свои предприятия по строительству межзвездных кораблей здесь, на Северном Континенте.

— А такой завод может находиться в центре города? — спросил Хэл.

— Не совсем в центре, — ответила она. — Но, безусловно, в пределах городской черты. Одновременно с рейдом на завод мы совершим, в качестве отвлекающего маневра, нападение на склад металлов в том же городе. Нашим людям пригодится любой металл, какой нам удастся унести оттуда и затем тайно переправить через горы на побережье. Но нападение на склад металлов — это не главная задача, а операция прикрытия налета на склад завода удобрений, и не наоборот. Мы заберем удобрение, а потом подожжем склады, это поможет нам скрыть подлинную цель рейда.

— Понимаю. — Хэл уже продумывал тактическую схему проведения такой операции.

— Местное подразделение милиции, — продолжала Рух, — станет преследовать нас только до тех пор, пока мы не окажемся за пределами контролируемого ими района, если только у них не возникнет подозрения о настоящей цели нашего нападения. Если возникнет, то они могут догадаться, что у нас на уме нечто большее, чем просто похищение металлов. В этом случае они передадут соответствующую информацию, после чего нас начнет активно разыскивать милиция всех районов, а не только того, где находится завод удобрений. И тогда у нас могут появиться некоторые затруднения при сборе взрывчатки в готовом к использованию виде.

— Это мне тоже понятно, — тихо сказал Хэл.

— Но если нам здорово повезет, мы взорвем и геостанцию, а затем, прежде чем поднимется тревога и за нами начнется погоня, сумеем прорваться обратно в горы. Если же нам повезет меньше, мы не сумеем прорваться в горы, а если все сложится совсем неудачно, то нас уничтожат прежде, чем мы попытаемся взорвать станцию.

— Разве вашему народу в этой части континента не нужна энергия для сельскохозяйственных и бытовых нужд?

— Нужна. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Но энергию этой станции используют и Иные на своей верфи для строительства космических кораблей, единственной в северном полушарии. Если мы взорвем станцию, им придется переориентировать все свои планы на использование верфи на Южном Континенте, но она меньше по размерам и ее системы коммуникаций и обеспечения хуже.

— А не слишком высокую цену вы платите только за то, чтобы вставлять им палки в колеса? — спросил Хэл.

— В нашем деле низких цен не бывает, — ответила Рух. Налетел первый легкий порыв ветерка, обдав их ночной прохладой. В сумерках лицо Рух было по-прежнему видно отчетливо, но оно казалось каким-то далеким, словно сгущающаяся темнота подчеркивала ее отстраненность не только от него, но и от всех остальных во Вселенной. Внезапно Хэла охватило сильное волнение, и он, повинуясь необъяснимому порыву, положил руки ей на плечи, наклонился вперед и пристально посмотрел в глаза. В течение секунды их лица разделяли всего несколько дюймов, а затем, совершенно не отдавая себе отчета в том, что делает, он крепко обнял ее и поцеловал.

Хэл почувствовал ее растерянность и удивление, сменившееся через мгновение бурным ответным порывом, бросившим ее навстречу его объятиям. Но уже секунду спустя Рух уперлась ему в плечи ладонями и оттолкнула от себя с такой силой, которой он от нее не ожидал.

Он выпустил ее из своих объятий. Они стояли и смотрели друг на друга почти в полной темноте.

— Кто ты? — Голос Рух звучал глухо и еле слышно. Он с трудом разобрал ее слова.

— Ты знаешь, кто я, — ответил он. — Я все тебе рассказал.

— Нет. — Ее голос оставался таким же глухим. Она пристально смотрела на него. — В тебе есть что-то гораздо большее.

— Если так, то я об этом не знаю.

— Ты знаешь.

Она не отрывала от него взгляда еще секунду.

— Нет, наверное, ты действительно не знаешь, — проговорила она наконец и отступила от него на шаг. — Я никому не могу принадлежать. — Казалось, ее слова доносились откуда-то издалека. — Я Воин Господа.

Он не нашелся, что сказать в ответ.

— Ты не понимаешь? — спросила она после паузы. Он покачал головой.

— Я одна из Избранных. Как Иаков. Ты знаешь, что это означает?

— Один из моих воспитателей был Избранным, — медленно ответил он. — Я понимаю.

— Это означает, что меня избрал Бог. Я делаю то, что должна делать, а не то, что мне хочется. — Теперь уже ее лица почти совсем не было видно в сумерках. — Прости меня, Хэл.

— За что?

— За все, что я сделала, — ответила она.

— Ты не сделала ничего. — Его голос зазвучал более резко. — Это я.

— Наверное, — согласилась она. — Но и я тоже. Только, пока я отвечаю за отряд, я не могу быть другой.

— Да, — сказал Хэл.

Рух протянула руку и дотронулась до его плеча. Он почувствовал прикосновение пальцев, и ему показалось, что даже сквозь грубую ткань рукава рубашки он ощущает тепло ее руки.

— Пошли, — позвала она. — Нам еще надо поговорить с Иаковом, тебе и мне.

— Хорошо, — ответил Хэл. Рух повернулась, и они пошли обратно через лес.

В своей палатке посредине лагеря Иаков расстилал на полу спальный мешок, видимо, готовясь лечь спать. При их появлении у входа он перестал возиться с постелью, выпрямился и повернулся к ним. В свете лампочки, подвешенной к центральной опорной стойке палатки, его лицо, изрезанное глубокими морщинами, теперь выглядело гораздо более старым, чем казалось Хэлу до сих пор.

— Я выйду, — сказал он.

Он шагнул вперед, и они отступили в сторону, чтобы дать ему пройти. Из палатки наружу через отстегнутый и поднятый клапан входа проходило достаточно света, чтобы в ночной темноте можно было разглядеть лица друг друга.

— Иаков, — начала Рух. — Я говорила с Ховардом, и я думаю, он теперь понимает, против чего мы с тобой возражаем.

Иаков посмотрел на Хэла, но ничего не сказал. Помня свое обещание постараться понять его, Хэл подавил в себе инстинкт настороженности, сработавший при виде двух глубоких темных провалов на лице, скрывавших устремленные на него глаза.

— Учитывая, что он помог нам добыть значительное количество исправных конусных ружей, я обещала отдать ему в качестве награды одно из них.

Иаков кивнул.

— И еще я полностью посвятила его в наши планы на ближайшие несколько недель.

— Отрядом командуешь ты. — Иаков повернулся к ней, когда она заговорила о ружьях. Теперь его лицо, казавшееся в темноте белесым пятном, было снова обращено к Хэлу. — Ховард, я твой командир. Ты станешь мне подчиняться с этих пор?

— Да, — ответил Хэл.

Он чувствовал себя совершенно обессилевшим. Его собеседники, наверное, тоже. Они больше ничего не говорили. Он переводил взгляд с Рух на Дитя Господа. Все трое стояли на некотором расстоянии Друг от друга, в вершинах невидимого треугольника.

— Если это все, — сказал Хэл, — тогда я пойду в свою палатку. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответила Рух, не сдвинувшись с места.

— Все мы во власти Господа, — произнес, также не пошевелившись, Иаков.

Хэл повернулся и пошел прочь. Большого общего, костра в эту ночь не разжигали, так что, когда он повернулся спиной к палатке, его сразу же окутала тьма. Но, разбивая лагерь, в отряде всегда придерживались одной и той же планировки, и кроме того, пока он шагал в темноте, его глаза начали привыкать к ней, и вскоре неяркого лунного света стало уже достаточно, чтобы он смог найти дорогу к своей палатке. Добравшись до нее, он увидел, что внутри горит включенная на минимальную яркость лампочка, тусклый свет которой едва освещает изогнутую поверхность холодных стенок его ночного убежища.

Джейсон крепко спал. Хэл молча разделся, выключил лампочку и забрался в спальный мешок. Он лежал на спине, уставившись в темноту, пребывая в каком-то промежуточном состоянии между сном и бодрствованием. Перед его мысленным взором вновь вставали картины восхождения по отвесной скале, он опять видел перед собой милиционера из первой группы, которого одобрительно похлопывал по спине его товарищ, и слышал, как тот смеется в ответ. Он снова нажимал спуск игольного ружья и видел, как падали, один за другим, три человека. Он швырял конусные ружья, превращенные им в гранаты, туда, где притаились группы засады. Он следил за тем, как ружье в руках Иакова, развернувшись, нацеливалось в грудь милицейскому офицеру, и отталкивал его ствол в сторону...

Рух, ее лицо в неярком свете угасающего дня... Хэл крепко зажмурил глаза, стараясь заснуть, но на этот раз и разум и тело отказались ему повиноваться. Так он лежал, а его память вызвала призраки трех пожилых людей, они явились и стали в темноте вокруг него.

— Это случилось у него впервые, — произнес Малахия. — Он нуждался в ней.

— Нет, — возразил Уолтер, — впервые это случилось, когда мы умерли. А тогда там не оказалось никого, кто мог бы помочь ему.

— Когда нас убивали, все было по-другому, — сказал Малахия. — На этот раз это делал он сам. И если он не должен опускаться с этой отметки все ниже и ниже, до тех пор пока не утонет, тогда ему нужна помощь.

— Она не сможет ему помочь, — вздохнул Авдий. — Она сама находится во власти Божьей воли.

— Он не погибнет, — решительно проговорил Уолтер. Экзот оказался самым непоколебимым в своем мнении из всех троих. — Он уцелеет без кого бы то ни было и без всякой помощи, если он должен уцелеть. За становление этой части его души отвечал я. И заверяю вас: он переживет не только такое, но и гораздо худшее.

— Если, конечно, ты не ошибаешься, — с грубоватой прямотой заметил Авдий.

— Ошибки здесь недопустимы, — мягко отпарировал Уолтер. — Хэл, ты не спишь только потому, что сделал для себя такой выбор. Все твои действия, даже это, подвластны разуму. А то, что невозможно исправить, следует отложить в сторону до той поры, когда исправление станет возможным, если, конечно, такая пора наступит. Помнишь, чему я тебя учил? Выбор — это единственная вещь, которую невозможно у тебя отнять, вплоть до момента неизбежного выбора смерти. Поэтому если ты хочешь лежать без сна и страдать — лежи и страдай, но учти: это состояние ты выбрал для себя сам, и оно вполне подвластно твоей воле.

Хэл открыл глаза, заставил себя сделать глубокий выдох и обнаружил, что выдыхает воздух сквозь крепко стиснутые зубы. Он расслабил челюстные мышцы, но все равно продолжал лежать, уставившись в темноту.

— Я не могу, — наконец произнес он вслух.

— Нет, ты можешь, — спокойно возразил ему призрак Уолтера. — И это, и многое другое.

Постепенно стянутый внутри него узел ослабел. Стены, ограничившие тесное, замкнутое пространство, в которое он поместил себя сам, распались, и вокруг него снова открылся весь мир.

Он спал.

Глава 21

Утром отряд двинулся дальше и во второй половине дня вышел на холмистую равнину, поделенную на фермерские поля. Люди словно оказались в оазисе после долгого скитания по пустыне, и чувство горечи от потерь, не покидавшее их после кровавой схватки с милицией и сделавшее всех угрюмыми и молчаливыми, стало проходить. Даже те, кто был ранен, приободрились и, опираясь на локти, стали приподниматься на носилках, подвешенных посредине между идущими попарно ослами. Оглядываясь вокруг, раненые с наслаждением вдыхали теплый воздух предгорий, иногда негромко смеялись во время разговоров с шедшими рядом бойцами, тащившими на себе тяжелые рюкзаки.

Хэлу было известно, что этот регион Гармонии, единственный на обоих обнищавших Квакерских мирах, почти достиг того уровня благосостояния, которое можно считать богатством. На здешней тучной и плодородной земле фермерами производилось много продукции, и ее хватало, чтобы накормить голодных обитателей близлежащих крупных городов.

Как только они достигли фермерских владений, отряд стал распадаться. Раненых разобрали по своим домам местные жители, чтобы ухаживать за ними и лечить. Здоровые бойцы отряда разделились на небольшие группы — им предстояло в открытую добираться пешком к месту сбора около объекта намеченной операции — завода удобрений в небольшом городке, расположенном в нескольких сотнях километров от горного массива.

Хэла разлучили с Джейсоном и включили в группу из десяти человек во главе с Иаковом. Эту группу, так же как и все остальные, подбирали таким образом, чтобы со стороны она казалась одной семьей, состоящей из представителей нескольких поколений. Дело в том, что все работы на фермах в центре Северного Континента Гармоний велись вручную, и единственную тягловую силу представляли собой ослы. Жили фермеры большими семьями: вступавшие в брак сыновья и дочери приводили в дом своих супругов, в конце концов семьи разрастались так, что насчитывали по двадцать и более человек, а подчас количество связанных родственными узами людей, живших на одной ферме, доходило и до шестидесяти.

Если такая семья или ее часть находилась в пути, то казалось, что это движется по дороге небольшой отряд, поэтому, когда группа из десяти бойцов под предводительством Дитя Господа в роли главы семьи отправилась к месту встречи, она ни у кого не вызывала никаких подозрений. Одетые в полученные от сочувствующих им местных фермеров куртки и широкие брюки или юбки серого, темно-синего и черного цвета, с узенькими галстуками на шее и черными беретами на голове, они ничем не отличались от обычных путников, нередких на этих дорогах в глубине континента.

Хэл почувствовал, что с изменением окружающей обстановки стало меняться и его отношение к происходящим вокруг событиям. Шагая по дорогам, приподнимая, как и все, свой берет при встрече с другой семьей, идущей навстречу, он обнаружил, что происшедшая перемена принесла ему как приобретения, так и потери. Оказавшись среди полей, в окружении фермерских домов, он утратил то чувство беспредельной свободы, которое пробудили в нем горы. Хэл снова очутился в ограниченном пространстве, не столь замкнутом, как то, которое постоянно давило на него на Коби, но все же достаточно тесном, чтобы его сознание вновь оказалось в узде.

У него опять пропала потребность заниматься поэтическим творчеством. Вместо нее им овладели новые ощущения, но разобраться в них он пока не мог. Каким бы странным это ни показалось, но ход недавних событий он воспринимал так, словно находился в горах, будучи в отпуске, а теперь снова возвратился на работу в такой мир, где необходимо принимать во внимание практические стороны жизни.

Нападение милиции на перевале, мгновение чувственной близости с Рух и предшествующая ей стычка с Иаковом заставили его внимательнее присмотреться к тому окружению, в котором он оказался. За короткое время члены отряда стали ему ближе тех, кто находился рядом с ним на Коби. И дело заключалось не только в том, что вместе с бойцами он сражался против милиции. Эти люди посвятили себя общему для них делу, они имели одну и ту же цель в жизни, и это побуждало его опять задуматься о своем посвящении и о своей цели в жизни. В конечном счете Тонина, Сост и Джон были нужны ему на Коби, но они не нуждались в нем по-настоящему. А здесь, на Гармонии, он словно сделал шаг, чтобы стать ближе ко всему человечеству. И в то же самое время он еще яснее почувствовал, какая дистанция отделяет его от каждого из этих людей. Ему страстно хотелось близости с Рух, и в то же время он не видел никакой возможности когда-либо осуществить свое желание. Его весьма огорчали натянутые отношения с Иаковом, во многом напоминавшим ему Авдия. А он любил Авдия и поэтому считал, что должен суметь относиться к Иакову по крайней мере с симпатией.

Дело заключалось не просто в старании внушить себе это чувство к пожилому и фанатичному аскету. Подобно Авдию, Иаков олицетворял собой саму-сущность квакерской Осколочной Культуры. Хэла очень интересовали квакеры, так же как экзоты и дорсайцы, и в то же время он сожалел о них, поскольку Уолтер, обучая его, поведал, что в конце концов все эти три культуры должны исчезнуть.

И все-таки Хэл не мог заставить себя симпатизировать Иакову, тем более восхищаться им. Если смотреть на него беспристрастно, то это был всего лишь самоуверенный и упрямый человек, не обладающий никакими достоинствами, кроме боевых навыков, волею случая попавший в ряды противников Иных и таким образом в конфликте с ними оказавшийся на той же стороне, что и Хэл.

Эти рассуждения навели его на новую мысль. Хэл не мог продолжать вести бездумную жизнь, оставаясь одним из бойцов отряда Рух, в надежде, что ему всегда будет удаваться избегать столкновений с Иными. Смысл его жизни должен заключать в себе нечто большее. Ему необходимо выработать собственные долговременные стратегические планы. Но какие? И Хэл снова, наверное уже в сотый раз, погрузился в размышления на эту тему. Вдруг поток его мыслей прервал внезапный оклик.

Это произошло на исходе третьего дня с того момента, как своей маленькой группой они пустились в странствия по дорогам, продвигаясь к намеченному месту сбора. Они только что преодолели вершину невысокого холма и намеревались спуститься в широкую, километров пять в поперечнике, низину, где среди уже успевших примелькаться свежевспаханных полей стояли на значительном удалении друг от друга несколько фермерских усадеб, окруженных деревьями, высаженными для защиты жилых и хозяйственных построек от ветра. От ближайшей из таких усадеб навстречу им по дороге поднимался, что-то крича и размахивая руками, невысокий полный человек примерно одного возраста с Иаковом.

Поравнявшись с незнакомцем через минуту-другую, они остановились и стали с ним разговаривать. Лицо человека разрумянилось от быстрой ходьбы в гору, он снял свой берет и во время разговора обмахивался им, словно веером.

— Ты — Дитя Господа, а это солдаты Господа из отряда Рух Тамани? Мы только что получили сообщение о том, что вы идете сюда. Не заночуете ли вы на моей ферме? Вы окажете нам честь, если, по Божьему благословению, примете мое приглашение. И кроме того, я уже давно хочу поговорить с кем-нибудь из бойцов такого отряда.

— Хвала Всевышнему, пославшему тебя к нам, — сказал Иаков. — Мы будем твоими гостями. — Его слова, произнесенные резким голосом в теплом предвечернем воздухе, прозвучали скорее как приказ, а не вежливое принятие приглашения, но гостеприимный фермер, похоже, не обиделся и, обмахнувшись беретом еще пару раз, надел его на голову.

— Идемте, — позвал он и стал спускаться по склону холма, продолжая по дороге разговаривать с Иаковом, ничуть не обескураженный его короткими, иногда резкими ответами.

Ферма, куда они направлялись, представляла собой единое сооружение, значительно превышающее по размерам обычную семейную усадьбу. Его жилая часть состояла не менее чем из дюжины сообщающихся между собой строений. Войдя на центральный двор этого комплекса, огороженный с трех сторон различными постройками, они услышали звуки музыки, доносившиеся из открытых дверей самого большого здания, куда они и направлялись. Видимо, там кто-то играл на флейте или просто включил запись музыки.

— Извините меня! — проговорил хозяин. Он устремился вперед и исчез в темном прямоугольнике дверей. Звуки музыки внезапно оборвались, и через минуту он снова появился в дверях с таким же порозовевшим лицом, как при встрече с ними на склоне холма.

— Я виноват, — произнес он, обращаясь главным образом к Иакову. — Эти дети... Но он хороший мальчик. Он просто еще не понимает... Простите его.

— Не воздавайте хвалу Господу музыкой и другими праздными забавами, ибо он, Всемогущий, не пребывает в праздности и не потерпит ее пред очами своими, — мрачным тоном изрек Иаков.

— Да, я знаю, знаю. Нынешние времена... Теперь все меняется так быстро, а они не понимают... Но вы проходите, проходите!

Когда они следом за ним вошли со двора, по-прежнему ярко освещенного солнцем, в просторную комнату, то сначала она показалась им погруженной в полумрак. Потом, когда глаза Хэла приспособились к слабому освещению, он разглядел стулья и скамьи, беспорядочно расставленные на чистом и гладком деревянном полу, и огромный очаг у стены. Через проем в противоположной стене просматривалась следующая комната, и там во всю ее длину, от стены до стены, стоял стол, за которым, наверное, могли одновременно разместиться человек пятьдесят.

— Садитесь, садитесь, — приглашал хозяин. — Простите, я не представился. Меня зовут Годлан Амджак, а это — мое хозяйство. Дитя Господа, не согласишься ли ты оказать нам честь и сказать несколько слов но время вечерней службы?

— Я не проповедник и никогда не стремился им стать. Я Воин Господа, и этого вполне достаточно, — поправил его Иаков. — Хорошо, я буду говорить.

— Благодарю тебя.

— Лучше благодари Господа нашего, твоего и моего.

— Да, конечно, конечно. Я благодарю. Я благодарю Господа. Ты, совершенно прав.

Молодые мужчины и женщины в традиционной одежде, белой сверху и темной снизу, робко входили в комнату, неся кувшины с холодной водой и тарелки с маленькими темными лепешками. Некоторое время они сидели, угощаясь лепешками и запивая их водой. Иаков от лепешек отказался, но воды выпил. Когда трапеза закончилась, их провели через дом в прямоугольный внутренний двор с выложенным камнем полом и выбеленными стенами без всяких украшений, за исключением черного креста высотой в человеческий рост, нарисованного тонкими линиями на одной из торцевых стен. Под крестом у стены находилось небольшое возвышение из темного дерева, а перед ним стоял аналой, на крышке которого, однако, ничего не лежало.

Двор уже заполнили люди; несомненно, это были члены многочисленного семейства Годлана Амджака. Построившись рядами, они стояли по обеим сторонам центрального прохода двумя группами. Годлан провел своих гостей по этому проходу к специально оставленному для них свободному пространству впереди группы, стоящей справа, в нескольких шагах от креста и аналоя. Как только прибывшие заняли отведенное им место, Годлан взошел на возвышение и посмотрел вниз на собравшихся. Всю территорию двора уже скрывала глубокая тень, падавшая от окружающих строений, но видимый кусочек неба над головой по-прежнему оставался ярко-голубым, без единого облачка.

На минуту во дворе воцарилась полная тишина, как будто все собравшиеся затаили дыхание. Потом Годлан заговорил.

— Сегодня Господь осчастливил нас тем, что у нас в гостях находятся десять Воинов Господа из отряда, возглавляемого Рух Тамани, в том числе один из ее заместителей. Эти люди сражаются с отродьями самого сатаны — с Иными и с их приспешниками, с теми, кто старается внушить нам, что прежде всего мы должны почитать их, а нашу веру и нашего Господа отодвинуть на второй план. Но особое значение для нас имеет то, что человек, о котором я упомянул, Дитя Господа, будет говорить с нами в этот час молитвы. Это великая честь, и мы не забудем об этом никогда, пока существует наша семья.

Годлан сошел с возвышения и посмотрел на Иакова; тот вышел из первого ряда стоящих перед аналоем и поднялся на возвышение. Его худое лицо, обращенное к собравшимся для молитвы людям, приковало к себе внимание, его голос звучал над их головами, как набат.

— ...И видел я выходящих из уст дракона и из уст зверя и из уст лжепророка трех духов нечистых, подобных жабам: Это — бесовские духи, творящие знамения; они выходят к царям земли всей вселенной, чтобы собрать их на брань в оный великий день Бога Вседержителя...[14].

Он умолк, глядя на всех, кто находился перед ним.

— Вы знаете это место из Откровения?

— Знаем. — Голоса стоящих вокруг Хэла людей слились в негромкий, но дружный хор.

— И он собрал их на место, называемое по-еврейски Армагеддон[15].

Иаков опять помолчал.

— Вы также знаете, — заговорил он снова, — что и этот зверь и этот лжепророк, чей приход был предсказан в Откровении, сейчас находятся среди нас. Но я думаю, что для тебя, для тебя и для тебя их приход не имеет никакого значения. Потому что тот, кто предан Господу, живущему во веки веков, никогда не сможет отступиться от Него, который был всегда и всегда пребудет. Есть всего один день, день Воскресения; и для вас, известных Ему или избранных быть Его слугами, не имеет значения, когда наступит этот день и этот час. Все, кто не такие, как вы, это те, кого Он отторгнет в этот решающий час. Но вам, пребывающим среди тех, кто не будет отторгнут, нет нужды вопрошать: «Когда придет тот час и наступит тот момент, в который я должен буду засвидетельствовать преданность моему Господу?» Ибо всех, кто служит Ему, призовут для такого свидетельства, и когда это случится, не имеет значения.

Последовала долгая пауза, так что Хэл сначала подумал, что Иаков все сказал и сейчас отойдет от аналоя и спустится вниз. Но он продолжал:

— Не имеет значения и то, какую форму примет твое свидетельство. И особенно заблуждается тот, кто надеется представить свое свидетельство легко, и тот, кто мечтает предстать перед Всевышним в ореоле мученика. Важна не форма представления свидетельства, а само свидетельство.

Помни, когда оно от тебя потребуется — ночью или днем, от бодрствующего или спящего, находящегося в уединении или среди толпы, — важным будет только одно, а именно: сможешь ты его представить или нет. Ибо тот, кто есть часть Живого Бога, не может не суметь поднять в тот момент знамя своей веры; тот же, кто не есть, не найдет сил сделать это.

По рядам слушателей пронесся вздох, такой тихий, что Хэл едва уловил его.

— Все, кто не с Господом, обречены. Но те, кто свидетельствует свою преданность Ему, делают это не только в надежде на вечную жизнь. Ибо твой долг перед Ним и деяниями Его лежит вне тебя. Представь себе, что Господь пришел к тебе прежде, чем для тебя наступил момент засвидетельствовать свою преданность Ему, и сказал: «Ты воин мой и слуга. Но мои деяния требуют, чтобы ты был отторгнут вместе с теми, кто не признает меня». И только если ты истинный поборник веры, ты сумеешь тогда ответить ему правильно: «Если такова воля Твоя, Господи, да сбудется она и да будет так. Ибо дать мне засвидетельствовать мою преданность Тебе — это все, о чем я прошу...»

Последнее предложение Иаков произнес почти шепотом, но этот шепот долетел до самой дальней стены во дворе.

— «Ибо Ты, Господь мой, был со мной все мои дни и будешь со мной всегда, и того, что есть Ты, у меня не сможет отнять никто...» — И снова его голос понизился до хриплого, еле слышного и вместе с тем проникновенного шепота:

— «... даже Ты, мой Боже. Ибо как Ты есть во мне, так и я есть в Тебе во веки веков, вне времени и пространства; ибо Ты был прежде этих вещей и будешь после них; и оставаясь с Тобой, люди не могут быть истреблены, но будут пребывать в вечном бессмертии».

Иаков закончил последнюю фразу так спокойно и так естественно, что не только Хэл, но и все остальные, слушавшие его, оказались неподготовленными к тому, что он закончил проповедь. И только когда он отошел от аналоя и, спустившись вниз, возвратился на прежнее место в первых рядах собравшихся, они поняли, что это все. Годлан вышел вперед, поднялся к аналою и повернулся лицом к стоящим перед ним людям.

— Мы споем «Солдат, не спрашивай», — сказал он. Они запели без аккомпанемента, но с тем гармоничным слиянием голосов, которое характерно для людей, привыкших петь сообща. Хэл пел вместе со всеми эту песню, когда-то служившую гимном квакерским наемникам, отправлявшимся воевать на другие планеты. Он услышал ее от Авдия и выучил так давно, что уже не помнил той поры, когда не знал ее.

Солдат, не спрашивай себя,Что, как и почему.Коль знамя в бой ведет тебя,Шагай вослед ему!

Когда песня была допета, Годлан спустился с возвышения вниз. Вечерняя служба закончилась. Померкнувший дневной свет превратил небо над ними из ярко-голубого в темно-синее, но появиться на нем сверкающим искоркам звезд время еще не пришло.

— Идемте со мной, — обратился Годлан к Иакову. Он провел своих гостей обратно в дом и предложил пройти в столовую, где усадил их на почетные места во главе длинного обеденного стола. Сам он занял один из двух стульев здесь же, в его торце. Второй, стул оставался пустым.

— Моя жена, Миа, — сказал Годлан, обращаясь к сидящему рядом с ним по правую руку Иакову и жестом указывая на пустой стул, словно представлял ему призрак.

— Пусть всегда хранит ее Господь, — произнес Иаков.

— В Его руках, — отозвался Годлан. — Прошло шестнадцать лет со времени ее кончины. Этот большой дом, где мы все собрались, построен по ее плану.

Иаков молча кивнул.

— Ты не женат? — спросил Годлан.

— Мы с моей женой прожили с Божьего благословения два года и пять дней, — ответил Иаков. — Потом ее убили милиционеры.

Годлан растерянно посмотрел на него и заморгал глазами.

— Какой ужас!

— Так распорядился Господь.

Вдруг Годлан резко обернулся к открытой двери, находящейся за его спиной, в дальнем конце комнаты, откуда доносились звуки и запахи, характерные для кухни.

— Ну, идите сюда! Живее, живее! — крикнул он. После этих слов в столовую гурьбой вошли взрослые члены семьи; одни уселись за стол, заняв все пустовавшие до этого стулья, в то время как другие внесли подносы, заполненные разнообразными кушаньями.

Угощение было отменным. Хэл насчитал более пятнадцати различных блюд. По сравнению с тем, как их принимали и кормили на других семейных фермах, с тех пор как они спустились с гор, это напоминало настоящий банкет. Очевидно, Годлан расстарался вовсю и не пожалел своих припасов. В числе яств, поданных на стол, было и несколько овощных кушаний, приготовленных с учетом предписаний, определяющих, что могут позволять себе есть люди, подобные Иакову. Хэл ни разу не видел, чтобы тот ел с таким аппетитом, утолив голод, старый аскет стал необычайно общительным и отвечал на вопросы Годлана все более и более пространно. А когда все перешли в просторную гостиную и оба они сели вместе около очага, где в этот прохладный весенний вечер развели огонь, игравший отблесками пламени на лицах, Иаков разразился монологом, по ходу которого Годлан лишь изредка задавал короткие вопросы.

— ...Нет сомнения, — говорил Иаков, — что численность милиции увеличивается день ото дня, по мере того как растут ряды тех, кого удается совратить дьявольским отродьям. Это факт, который нужно признать. И на то есть воля Господа.

— Но... — Годлан замялся. — Но ведь ты сам... Ты же надеешься.

— Надеюсь? — На освещенном пламенем очага худом, изрезанном морщинами лице Иакова отразилось недоумение.

— Ну, надеешься, что в конце концов милиция и все остальные приспешники дьявольских отродий непременно окажутся побежденными и изгнанными из нашего мира.

— Надеяться не входит в мои обязанности, — пожал плечами Иаков. — То, что происходит, угодно Всевышнему.

— Но ведь ему не может быть угодно, чтобы все, что мы здесь создали трудами нескольких поколений, так же как и на Ассоциации, было бы отнято у нас такими, как они?

Чтобы наши церкви закрылись, наши голоса, произносящие слова молитв, умолкли, а все творения наших рук обратились в прах? — взволнованно произнес Годлан.

— Тебе что, известна воля Господа? — резко спросил Иаков. — Может, он возжелал именно этого, а если так, то кто мы такие, чтобы вопрошать Его? Не ты ли всего лишь час тому назад пел вместе со мной и со всеми остальными: «Солдат, не спрашивай...»

Годлан медленно покачал головой:

— Я не могу поверить, чтобы он...

— Ты беспокоишься о своих детях и о детях своих детей, — произнес Иаков уже более примирительным тоном. — Но не забывай, что даже они не твои. Господь лишь ненадолго одолжил их тебе, и он поступит с ними так, как нужно ему.

— Но ведь дела обстоят не так уж плохо, — сказал Годлан. — Конечно, милиция доставляет нам неприятности; правда и то, что в городах те, кто пресмыкается перед Иными, сумели устроить свою жизнь. Однако основа нашей земли — наш народ и наша религия здесь, вдали от городов, — остаются нетронутыми. Мы...

— Ты хочешь сказать, что в твоем маленьком уголке по-прежнему царит мир? — прервал его Иаков. — Но загляни за этот уголок. Когда ты понадобишься, когда твои дети и твои поля станут нужны Иным для своих целей, разве они не придут и не заберут все это себе? Посмотри не только на города этого мира, а на все города всех миров. Всюду дьявольские отродья вторгаются почти без помех, не встречая практически никакого сопротивления. На тех из нас, кто тверд в своей вере, Иные не могут подействовать, но все остальные, однажды встретившись с ними, безоговорочно подчиняются им только потому, что эти новые, фальшивые и лживые кумиры погладили их по голове или обронили слово похвалы в их адрес. Тот зверь и тот лжепророк, о которых говорится в Откровении, уже находятся среди нас, собирают свои силы для Армагеддона по всем мирам.

— Но, когда наступит Армагеддон, Бог победит!

— Да, но по-своему.

Годлан покачал головой и устремил безнадежный взгляд на полыхающий в очаге огонь.

— Я не верю этому, — тихо произнес он, словно обращаясь к очагу. — Я слышал, как многие говорят об этом, но не мог им поверить. Вот почему мне было необходимо поговорить с таким человеком, как ты. Как же можешь ты, посвятивший свою жизнь борьбе с врагами Господа нашего, говорить так, будто последняя битва может оказаться проигранной?

— Ты землепашец и мирный человек, — почти с грустью отвечал ему Иаков. — Но взгляни на окружающий тебя мир. Битва, о которой ты говоришь, уже проиграна. Времена уже изменились. И даже если все те, кого проклял Господь, исчезли бы завтра, все равно прежнего уклада жизни больше не существует, и не они его уничтожили, а мы сами. Разве я не слышал звучание музыкального инструмента — символа непристойности и праздности — в твоем собственном доме, когда я переступил его порог? И тот, кто играл на нем, кем бы он ни был, по-прежнему находится под твоим кровом. А спустя час, во время вечерней службы, он, без сомнения, находился среди нас. И уж если твой собственный семейный очаг настолько погрузился в сточную канаву греха, как можешь ты надеяться на спасение множества людей, если его нельзя найти даже у тебя в доме?

Годлан поднял голову, оторвав взгляд от огня в очаге, и повернулся к Иакову. Пухлые губы на круглом лице шевельнулись, Годлан явно хотел что-то сказать, но из его горла вырвался лишь слабый нечленораздельный звук.

— Нет... Ну кто я такой, чтобы упрекать тебя? — сказал вдруг Иаков с неподдельной добротой в голосе. — Я только стараюсь показать, как обстоят дела в действительности. Тысячелетия Земля процветала, будучи колыбелью человечества, пока ее обитатели не скатились к порочному образу жизни, погрязнув в роскоши, в изобилии вещей, машин и инструментов. Уже тогда за этим мог наступить конец. Но Создатель дал людям еще один шанс, открыв для них новые миры. И все устремились в эти миры, начали их обживать. Каждый или каждая брали с собой тех, кого считали подобными себе, и начинали заново строить под незнакомым солнцем такую жизнь, какую полагали наилучшей для себя. Однако в результате возникло только три новых народа, прежде никогда не существовавших. Это мы, поборники веры, потом те, кого мы называем отрекшимися от Бога, а сами они называют себя экзотами, и, наконец, люди-воины, дорсайцы. Но, как показало время, ни один из этих народов не оправдал надежд Всевышнего, каким бы самобытным он ни казался, а вследствие этой неудачи на свете появились те потомки от смешанных браков, кого мы называем Иными и кто стремится из всех миров сделать для себя увеселительный парк, а всех живущих там мужчин и женщин превратить в своих рабов. Разве ты не способен увидеть все это и понять, что мы снова отвергли данную нам возможность и что Господу теперь ничего не остается, кроме как предоставить нам пожинать то, что мы сами посеяли, и что для всех тех, кто именует себя человечеством, уготован единственный путь — окончательно и навеки сгинуть во мраке и безмолвии?

Годлан в растерянности смотрел на него.

— Но ты ведь продолжаешь бороться!

— Конечно! — ответил Иаков. — Я — приверженец Господа, и останусь им до конца. И я должен доказать ему свою приверженность тем, что буду продолжать встречать врага, пока в моем теле сохраняется жизнь; и еще тем, что буду защищать тех, кого позволят защитить мои слабые силы, пока не наступит мой собственный конец. Какое мне дело до того, что все люди на всех планетах решили направить свои стопы к адской бездне? То, что творят они, погрязшие в своих грехах, меня не касается. Единственное, что для меня имеет значение, — это Господь и судьбы его приверженцев, одним из которых являюсь и я. В конце концов все те, кто устремился к адской бездне, окажутся преданными забвению; но я и все те, кто, подобно мне, жил, сохраняя чистоту веры, останутся в памяти Всевышнего.

Годлан опустил голову, закрыл лицо руками и просидел так несколько секунд. Когда он отнял ладони от лица и снова поднял голову, Хэл увидел, что кожа на его лице обвисла и оно выглядит очень постаревшим.

— Это то, что надо, — прошептал он.

— А тебя заботят твои семейные привязанности, — произнес Иаков почти мягко. — Это мне знакомо, потому что я помню то недолгое время, когда я был женат. Я помню, как мы с женой мечтали о наших будущих детях, которые так и не успели родиться. Именно своих детей тебе предстоит защищать в эти грядущие мрачные дни. И ты надеялся, что я дам тебе повод думать, что ты сумеешь сделать это. Но я не могу оправдать твою надежду. Все, что тебе дорого, погибнет. Иные превратят Молодые Миры в свой грязный вертеп, и ничто не сможет их остановить. Обратись к Господу, брат мой, ибо нигде больше ты не сможешь найти поддержки.

Глава 22

Глубокой ночью, когда после обильного обеда все гости уже крепко спали в отведенной им для ночлега комнате, Хэл проснулся. Он окинул взглядом два ряда матрасов и застывшие на них в различных позах тела спящих. Лунный свет причудливо разукрасил их пятнами. Вокруг было тихо и спокойно.

Хэл приподнялся на локте, явно ощущая внутреннюю тревогу, заставившую его проснуться, но не находя ей объяснения. В следующий момент откуда-то издалека донесся еле слышный, повторяющийся звук, но никаких ассоциаций в его сознании он не вызвал. Звук явно шел снаружи, через окна, оставленные открытыми в дальнем конце длинной комнаты. Он поднялся с постели, прошел босиком к ближайшему открытому окну и выглянул во двор. Внизу, там, где вечером проходила служба, на одной из скамеек виднелась сгорбленная фигура человека, казавшаяся в лунном свете совершенно черной. Человек сидел неподвижно, но вдруг плечи его затряслись, правая рука потянулась ко рту, и снова раздался тот самый звук. Человек кашлял. И теперь по очертаниям фигуры Хэл узнал этого человека; ему незачем было оборачиваться назад, чтобы посмотреть, чей матрас, накрытый одеялом, пустует.

Внизу на скамейке сидел Иаков. Еще дважды приступы кашля сотрясали все его тело, пока Хэл стоял у окна. Не дожидаясь следующего приступа, Хэл вернулся на свою постель. Некоторое время он лежал, не засыпая и прислушиваясь. Но Иаков не возвращался, и в конце концов Хэл снова заснул.

На следующее утро рассвет еще только окрасил небо на востоке в алые тона, а бойцы уже собирались двинуться дальше. Все домочадцы Годлана вышли, чтобы проводить их и снабдить заботливо приготовленными на кухне пакетами с холодной едой, которой они могли бы подкрепиться в пути до вечера, пока не найдут пристанища на ночь в следующей гостеприимной семейной усадьбе. Прощание с хозяевами получилось таким теплым, словно бойцы сами были частью многочисленного семейства Годлана.

Оказавшись снова на дороге, Иаков без лишних слов, как обычно, зашагал во главе группы. Глядя на своего командира, Хэл не заметил ни на его суровом лице, ни в энергичной походке никаких изменений, которые могли бы указать на причину приступов кашля, мучивших его во дворе прошлой ночью. И тем не менее с этих пор он решил понаблюдать за заместителем Рух более внимательно.

Иаков продолжал вести их вперед размеренным шагом, и лишь через несколько недель, проснувшись однажды ночью в комнате, отведенной им для ночлега на очередной приютившей их ферме, Хэл снова обнаружил, что постель Иакова пуста. Выглянув наружу, Хэл увидел, как снова его сгорбленную фигуру время от времени сотрясал тяжелый кашель.

Хэл попробовал осторожно расспрашивать остальных членов группы и убедился, что о ночных бдениях Иакова никто из них ничего не знает, а на любое выражение беспокойства о здоровье заместителя их командира они, как правило, отвечали шутливыми замечаниями вроде того, что сделан он из кожи и металла и что никакая хворь не осмелится к нему подступиться.

Наконец они пришли к назначенному месту встречи — на ферму Молер-Бени, представлявшую собой очень большую усадьбу. Она принадлежала двум семьям, так что там постоянно находилось не меньше ста двадцати работников. Сбор вновь воссоединенного отряда численностью около двухсот человек, а затем и его уход отсюда вряд ли могли привлечь к себе такое же внимание, как если бы все происходило во владениях какого-нибудь хозяйства средних размеров. И кроме того, от фермы Молер-Бени было меньше тридцати километров до Мэйсенвейла, небольшого города, где находились и склад металлов, и завод удобрений — две цели их будущей диверсии.

Группа, Куда входили Хэл и Дитя Господа, прибыла на место встречи последней, к вечеру этого по-летнему жаркого дня. И теперь легкий вечерний ветерок приятно холодил их разгоряченные лица, когда, сложив свое снаряжение в одном из просторных сараев для хранения оборудования и инструментов, временно приспособленном, под казарму, они шли на главную кухню фермы, чтобы утолить голод за поздним обедом.

После обеда Рух подозвала к себе не только Дитя Господа, но и Хэла и увела их в свою личную комнату в жилом доме фермы — спальню для гостей.

— Ховард, — обратилась она к Хэлу, как только дверь за ними плотно закрылась, — я пригласила тебя сюда не для участия в обсуждении наших планов вместе со мной и с Иаковом, а чтобы получить от тебя необходимые нам сведения, которые ты приобрел в процессе своих прежних занятий боевой подготовкой.

Хэл кивнул.

— Теперь вы оба идите сюда, к карте.

Следом за ней они подошли к стоящему у раскрытого окна столу, где лежала крупномасштабная карта здешней местности, прижатая по углам гладкими камнями размером с кулак. Ветер, усилившийся с наступлением вечера, оправдывал эту предосторожность, тем более что насыщенный влагой и электричеством воздух предвещал приближение грозы.

— Иаков, я только что получила сообщение от наших друзей из Мэйсенвейла, — начала Рух. — Они пообещали устроить по меньшей мере полдюжины пожаров и организовать срабатывание охранной сигнализации на четырех предприятиях в южных кварталах, чтобы отвлечь внимание местной милиции от нужных нам объектов. На заводе удобрений мы обязательно столкнемся с каким-нибудь милицейским отрядом, но если эта затея с пожарами и с охранной сигнализацией удастся, а налет на хранилище металлов, в котором ты, Ховард, примешь участие, пройдет, как мы задумали, то милиция на заводе сможет получить какую-нибудь помощь не раньше, чем мы уйдем оттуда, забрав удобрение.

— А теперь взгляните сюда, — повернувшись к столу, сказала она. — Вот ферма Молер-Бени. — Рух указала на точку в нижней части карты. — Почти прямо на юго-западе от нее вы видите Мэйсенвейл, на окраине которого находится завод удобрений. Он лежит на прямой линии, соединяющей ферму с центром города, где расположен склад металлов. А на юго-юго-западе... — Ее палец провел на карте линию, обогнувшую город и продолжившуюся за его пределами. — ...начинаются отроги горного массива Алдос, где мы постараемся скрыться, после того как добудем удобрение и...

Рух внезапно умолкла, услышав за окном гул тяжелых машин на воздушной подушке, и облегченно вздохнула. Хэл пристально посмотрел на нее. Обычно она никогда не позволяла себе проявлять какие-либо чувства, даже в такие важные моменты, как этот, когда наконец стал прибывать транспорт, от которого в большой степени зависел успех всей операции.

— Вот и грузовики, — произнесла она.

Они с тревогой и волнением ждали появления грузовиков с расположенных неподалеку ферм, владельцы которых обладали достаточным состоянием, чтобы иметь эти машины, и настолько одобряли действия отряда, чтобы рискнуть ими, участвуя в операции. Осуществить рейды на завод удобрений и в здание, где размещается склад металлов, без транспорта было бы просто невозможно. Однако до этой минуты не существовало полной уверенности, что добровольцев с грузовиками окажется достаточно. Теперь же, судя по усиливающемуся с каждой минутой гулу, отряду не придется испытывать недостатка в транспорте. Рух снова повернулась к карте.

— Теперь, когда они здесь, — продолжила она, — можно надеяться, что, если нам повезет, мы доберемся до проселочных дорог в предгорьях прежде, чем милиция сможет направить вдогонку за нами сколько-нибудь значительные силы, а оказавшись там, разгрузим грузовики, сведем с них на землю ослов и без особого труда уйдем от любого преследования. Водители заберут оставленные нами машины и...

— А что будет с водителями, если милиция их поймает? — спросил Хэл.

Рух сердито посмотрела на него.

— Я же сказала: ты здесь не для того, чтобы участвовать в обсуждении, а лишь в качестве источника информации. Впрочем... Как только мы разгрузимся, водители разъедутся на своих грузовиках в разные стороны по проселочным дорогам, тропам, а то и прямиком по бездорожью. С пустыми кузовами им нечего опасаться каких-либо обвинений, а не имея в руках достаточных улик, милиция даже не станет особенно усердствовать в попытках допрашивать местное население. Значение этого фермерского региона для выживания Северного Континента, да и остальной части Гармонии, Иные прекрасно понимают. Вот почему они позволяют жителям этой центральной равнины так свободно нарушать ограничения, которые повсеместно неукоснительно соблюдаются.

Шум от прибывающих грузовиков начал стихать.

— Они тут разжирели на тучных землях, которые почти не требуют обработки, — заметил Иаков. — Хотя надо сказать, что и среди них встречаются поборники веры.

— Во всяком случае, я ответила на твой вопрос, Ховард. Больше не перебивай. А теперь посмотрите сюда, на карту, на горный массив Алдос. Он простирается на юго-восток. Я думаю, мы сможем идти вдоль него в относительной безопасности до тех пор, пока не окажемся вблизи Ару мы, где находится геостанция с расположенным вокруг энергетическим комплексом. После этого нам придется покинуть предгорья и двигаться дальше по открытой равнине. Но это не очень далеко, и мы должны суметь совершить туда бросок часа за два и за такое же время вернуться обратно, после того как совершим диверсию на геостанции. Для этого, разумеется, нам снова понадобятся грузовики и помощь местного населения... Закрой, пожалуйста, окно, Ховард. Что-то они там расшумелись.

Повернувшись, чтобы подойти к окну, Хэл взглянул на Дитя Господа. Тот пристально смотрел в окно, его лицо было напряженным и злым. Когда Хэл потянулся к защелке на нижнем торце фрамуги, поворачивающейся на расположенных вверху шарнирах, на фоне общего гомона голосов он неожиданно услышал хриплые звуки какого-то музыкального инструмента, скорее всего концертины или аккордеона. В ту же секунду он рывком закрыл окно, но, обернувшись, увидел, что Иаков идет к двери с явным намерением выйти из комнаты.

— Иаков! — резко окликнула его Рух. Но ее заместитель уже закрыл за собой дверь. Она резко вздохнула, не пытаясь скрыть своего раздражения, затем выпрямилась и повернулась к Хэлу.

— Послушай, пока у меня есть такая возможность, — торопливо начал Хэл, опасаясь, что она может отправить его следом за Иаковом, — я хочу спросить тебя — он болен?

Рух замерла, удивленно глядя на него, по-прежнему держа руку на карте.

— Болен? — переспросила она. — Иаков?

— По дороге сюда у меня возникло предположение, — пояснил Хэл извиняющимся тоном. И он сообщил ей о ночных уединениях Иакова, о приступах кашля, мучивших его. Когда он закончил, несколько секунд она молча, почти холодно смотрела на него.

— Ты рассказывал об этом еще кому-нибудь? — наконец спросила она.

— Нет, — покачал головой Хэл.

По тому, как чуть изменилась поза Рух, Хэл понял, что своим ответом немного успокоил ее.

— Это хорошо. — Некоторое время она снова молча рассматривала его изучающим взглядом, а когда заговорила, ее голос звучал ровно и бесстрастно. — Он стар. Уже слишком стар для такого образа жизни, и к тому же с детских лет нагружал свой организм сверх его физических возможностей. Но остановить его невозможно. Его единственная цель в жизни — служить Господу до конца своих дней так, как он считает для себя наиболее правильным, и мы не окажем ему услуги, если попытаемся вмешаться в этот процесс.

— Разве этот кашель — только от старости? — спросил Хэл.

Потемневшие глаза Рух продолжали испытующе смотреть в его глаза.

— Этот кашель возникает оттого, что в его легких скапливается жидкость, когда он слишком долго лежит, распростершись ниц, — ответила она. — Его сердце изношено, изнашивается и его тело. Для него нельзя ничего сделать, пока он продолжает подвергать себя всем тяготам нашей жизни наравне с гораздо более молодыми людьми, а прекращать этого он не намерен. И кроме того, он нужен нам. Его жизнью в первую очередь распоряжается Господь, во вторую — он сам, и только в третью — тот, кто может ему приказывать.

— Я понимаю, — сказал Хэл. — Но...

Музыка за окном внезапно смолкла. Только откуда-то издалека доносился резкий, раздраженный голос Иакова; расстояние и эхо от стоящих вокруг построек делали его слова неразборчивыми.

— Но что произойдет, если отряд попадет в такое положение, когда судьба людей будет зависеть от того, насколько здоровье позволит ему выполнять его обычные обязанности, и... — Начав еще раз излагать свою мысль, он снова не договорил, видя, что Рух не слушает его, а старается уловить звуки, доносящиеся со двора. Несколько секунд он стоял, наблюдая за ней, словно невидимый соглядатай.

«Учись прочитывать все сигналы, — говорил ему Уолтер, — и не только те, которые ты сам улавливаешь глазами, ушами и носом, но также и те, которыми могут служить жесты и позы окружающих, являющиеся их реакцией на происходящее. Разобраться в ситуациях, представляющихся сложными из-за недостатка собственного опыта, может помочь наблюдение за теми, кто в данный момент находится рядом с тобой. Следовательно, учись воспринимать вторичную информацию. Дети и животные поступают так постоянно, инстинктивная способность к этому заложена во всех нас, однако привычки и стереотипы поведения взрослого человека, а также наш здравый смысл подавляют эту способность».

Сейчас Хэл прочитывал в позе Рух, что шум во дворе вызывает у нее необычайное беспокойство, однако причины этого беспокойства оставались для него неясными. Но в данном случае его непонимание не имело значения, важно было увидеть реакцию Рух.

Внезапно, хотя Хэл не уловил никаких изменений в голосе Иакова, беспокойство Рух переросло в тревогу, побудившую ее к действиям. Не говоря ни слова, она повернулась и устремилась к двери. Хэл последовал за ней.

Вместе они вышли на широкий боковой двор фермы, территорию которого в наступившей уже ночи сверху освещали фонари, укрепленные на строениях, окружавших с трех сторон, двор. Вдоль одной из них вытянулась вереница тяжелых грузовых фургонов, а перед ними собралась молодежь из отряда вместе с парнями, одетыми как местные фермеры, — видимо, теми, кто пригнал сюда грузовики.

Большинство собравшихся теснились около одного из водителей, у которого через плечо на широком ремне висел аккордеон, по виду явно самодельный. Но аккордеон молчал, молчали и стоящие вокруг люди, кроме Иакова, который говорил, обращаясь ко всем сразу, и все смотрели на него. Теперь, когда Хэл увидел их лица, ему стала понятна реакция Рух; бойцы отряда казались растерянными, а на лицах водителей отражались различные чувства: у кого молчаливое неприятие, а у кого и откровенная злость.

Увидев Рух, Иаков замолчал.

— Что здесь происходит? — спросила она.

— Танцы! — выпалил он. — Как вавилонские блудницы...

— Иаков! — Окрик Рух прозвучал весьма резко. Обведя взглядом остальных, она остановила его на водителях, которые придвинулись плотнее друг к другу и сбились тесной кучкой вокруг парня с аккордеоном.

— Это не праздник, — отчетливо проговорила она, — и не детская игра. Сейчас не имеет значения, что вам позволяет делать ваша община. Это понятно всем, кто согласился нам помочь?

Водители продолжали стоять молча. Аккордеонист, широкоплечий парень с буйно вьющимися каштановыми кудрями, сбросил инструмент с плеча и, перехватив рукой ремень, осторожно опустил аккордеон на землю у своих ног.

— Ну хорошо, — сказала Рух, не дождавшись иной реакции на обращенные к ним слова. — Прошу всех водителей подойти к своим машинам и встать около них. Бойцы нашего отряда уже разбиты на группы, каждая из них должна разместиться в одном фургоне. Начнем отсчет с этой стороны. Тогда группа номер один из подразделения, направляющегося на завод удобрений, занимает этот фургон, группа номер два — следующий, и так далее, пока все группы не будут распределены по фургонам. Затем следующий по счету фургон занимает группа номер один из подразделения, совершающего рейд на склад металлов, и так далее. Сейчас каждая группа подойдет к своему фургону, чтобы познакомиться с водителем. И он, и члены его группы должны знать друг друга в лицо.

Она повернулась, чтобы идти обратно.

— Иаков, Ховард! — позвала она. — Идемте со мной наверх, нам надо закончить наши...

— Подождите минутку!

Перебивший ее голос принадлежал аккордеонисту. Остановившись, Рух обернулась, и тот, оставив на земле свой аккордеон, подошел к ней и ее спутникам. За ним потянулись остальные водители.

— Это он, — сказал аккордеонист, стоя в метре от Рух и глядя мимо нее на Хэла. — Это тот, кого они ищут, верно? А если это он, то разве мы не должны были знать об этом?

— О чем ты говоришь? — спросила Рух.

— Вот о нем, — ответил аккордеонист, указывая на Хэла и глядя ему прямо в глаза. — Разве не из-за него поднялась вся эта кутерьма? А если из-за него, то почему он здесь вместе с нами и собирается принимать участие в деле, ведь само его пребывание среди нас может оказаться очень опасным?

— Этот человек — один из бойцов нашего отряда, Ховард Иммануэльсон, — произнесла Рух. — Если милиция разыскивает его, то она разыскивает и всех нас.

— Но не так, как его. — Аккордеонист взглянул в сторону Иакова, который подошел ближе и встал около Рух с другой стороны. — Они повсюду распространяют его изображения; кроме того, один офицер из Избранных по имени Барбедж, лет сорока, только тем и занимается, что ведет эти поиски. Он поднял на ноги весь район, пытаясь поймать этого Иммануэльсона. Вот я и говорю: держать его в вашем отряде очень опасно, а тем более брать с собой в этот рейд. Он должен убраться отсюда.