ЧУЖАЯ АГОНИЯ

Сборник научно-фантастических рассказов

СТУК В ДВЕРЬ

Фредерик Браун

Есть одна короткая страшная история, которая состоит всего из двух предложений:

«Последний человек на Земле сидел в комнате в полном одиночестве. Раздался стук в дверь…»

Всего два предложения и многоточие. Весь смысл заключается, конечно же, не в самой истории, а в многоточии: кто постучал в дверь.



***



Последний человек на Земле — или во Вселенной, не все ли равно — сидел в комнате в полном одиночестве. Она была весьма необычна, эта комната.

Уолтер Фелан был профессором антропологии в Натанском университете до того, как два дня назад это учебное заведение прекратило свое существование. Он имел худощавое телосложение и мягкий характер. Его вид не привлекал внимания, и он сам хорошо знал об этом.

Однако в данный момент его волновал отнюдь не внешний облик. Он знал, что два дня назад за один час все человечество было полностью истреблено, за исключением его и еще одной женщины. Но факт существования женщины ни в коей мере не интересовал Уолтера Фелана.

Женщины в его жизни не играли никакой роли с тех пор, как полтора года назад умерла Марта. Она отнюдь не была хорошей женой, скорее наоборот. Но он любил ее, хотя находился у нее под каблуком. Ему было всего сорок лет сейчас и всего тридцать восемь, когда умерла Марта, но с тех пор он даже ни разу не задумывался о женщинах. Его жизнь заполнили книги. Одни он читал, другие писал. Теперь, после гибели мира, писать книги не стоило, и ему оставалось провести остаток своей жизни за их чтением.

Конечно, хорошая компания сейчас не помешала бы, но он мог вполне обойтись и без нее. Может быть, через какое-то время он и не отказался бы от общения с каким-нибудь заном, хотя представить себе такое было трудновато. Их образ мышления так отличался от его собственного, человеческого, и невозможно было представить, что они смогут найти тему для разговора. Уолтеру казалось, что заны по интеллекту подобны муравьям, хотя внешнего сходства не наблюдалось. И он также догадывался, что сами заны смотрели на род человеческий подобно тому, как он смотрел на обыкновенных муравьев. В самом деле, совершенное ими на Земле напоминало разоренный людьми муравейник.

Заны дали ему множество книг, как только он сказал, что не может жить без них. К тому же он понял, что ему суждено провести всю оставшуюся жизнь в одиночестве, в этой самой комнате. Всю оставшуюся жизнь, или, как необычно выразились заны, на-всег-да.

Даже изощренный ум, а у занов был именно такой, может иметь свои характерные особенности. Заны выучились земному английскому за несколько часов, но упорно продолжали говорить по слогам. Однако мы отклонились от темы.

Раздался стук в дверь. После этой фразы нет многоточия, и я хочу заполнить это место и доказать вам, что это совсем не страшно.

Уолтер Фелан произнес: «Войдите», и дверь открылась. Это оказался, конечно же, всего лишь зан, выглядевший точь в точь, как другие заны; если и существовал способ отличать их друг от друга, то Уолтер еще не нашел его. Зан был около четырех футов ростом и не был похож ни на кого из ныне живущих на Земле и ни на кого из тех, кто жил на ней до прихода занов.

— Привет, Джордж, — сказал Уолтер. Когда он узнал, что у занов нет имен, то решил называть их всех подряд этим именем, и, похоже, заны не возражали.

— При-вет, Уол-тер, — произнес зан.

Это был ритуал — стук в дверь и обмен приветствиями. Уолтер ждал.

— Пункт пер-вый, — сказал зан. — От-ны-не, по-жа-луй-ста, сиди в сво-ем кре-сле ли-цом в дру-гу-ю сто-ро-ну.

— Я тоже так думал, Джордж, — отозвался Уолтер. — Эта голая стена прозрачна с другой стороны, не так ли?

— Она про-зрач-на.

— Я знал это, — вздохнул Уолтер. — Это простая голая стена, около которой нет никакой мебели. И сделана она из какого-то другого материала, нежели остальные стены. А если я останусь сидеть спиной к ней, что тогда? Вы убьете меня? Я спрашиваю с надеждой.

— Мы от-бе-рем у те-бя кни-ги.

— Ты попал в самую точку, Джордж. Все правильно. Я буду смотреть в другую сторону, когда сяду и начну читать. Сколько еще животных, кроме меня, в этом вашем зоопарке?

— Две-сти шест-над-цать.

Уолтер покачал головой.

— Мало, Джордж. Даже самый захудалый земной зоопарк переплюнет вас — я имею в виду, переплюнул бы, если бы на Земле остались захудалые зоопарки. Вы отбирали нас случайно.

— Слу-чай-ный от-бор, да. Все эк-зем-пля-ры бы-ло бы слиш-ком мно-го. Са-мец и сам-ка от сот-ни ви-дов.

— Чем же вы их кормите? Я имею в виду плотоядных.

— Мы де-ла-ем корм. Син-те-ти-чес-кий.

— Великолепно. А флора? Ведь вы же собрали ее коллекцию, не правда ли?

— Фло-ра не по-вреж-де-на виб-ра-ци-я-ми. Она все еще рас-тет.

— Тем лучше для флоры. Вы не столь жестоко отнеслись к ней, как к фауне. Итак, Джордж, ты начал с пункта первого. Я делаю вывод, что есть еще пункт второй. Каков же он?

— Про-и-зо-шло что-то, чего мы не по-ни-ма-ем. Дво-е дру-гих жи-вот-ных спят и не про-сы-па-ют-ся. О-ни хо-лод-ны-е.

— Это случается даже в самых лучших зоопарках. Возможно, с ними все в порядке, за исключением того, что они мертвы.

— Мерт-вы? Э-то зна-чит ос-та-но-вить-ся. Но их ни-что не ос-та-нав-ли-ва-ло. Каж-дый из них был в о-ди-но-чес-тве.

Уолтер пристально посмотрел на зана.

— Значит, Джордж, вы не знаете, что такое естественная смерть?

— Смерть — э-то ког-да су-щест-во у-би-то, его жизнь ос-та-нов-ле-на.

Уолтер Фелан прищурился.

— Сколько тебе лет, Джордж? — спросил он.

— Шест-над-цать… ты не знаешь сло-ва. Тво-я пла-не-та за это вре-мя об-хо-дит вок-руг сво-е-го солн-ца око-ло се-ми ты-сяч раз. Я еще мо-лод.

Уолтер тихо присвистнул. — Ты еще грудной ребенок, — произнес он и на несколько секунд задумался. — Послушай, Джордж, тебе следует узнать кое-что о планете, на которой ты находишься. Здесь есть один человек, которому наплевать, откуда вы. Это старик с бородой, косой и песочными часами. Ваши вибрации не убили его.

— Что он со-бой пред-став-ля-ет?

— Зови его «Старик с косой», Джордж. Старик Смерть. Наши люди и животные живут до тех пор, пока кое-кто, а именно Старик Смерть, не останавливает их жизнедеятельность.

— Это он ос-та-но-вил два су-щест-ва. Он ос-та-но-вит кого-нибудь еще?

Уолтер открыл было рот, чтобы ответить, но передумал. Что-то в голосе зана свидетельствовало о том, что если бы у него было лицо, то на нем появилось бы беспокойное выражение.

— Как насчет того, чтобы проводить меня к тем животным, которые больше не проснутся? — спросил Уолтер. — Или это против правил?

— Пойдем, — произнес зан.

Это произошло на второй день пополудни. На следующее утро к Уолтеру пришли сразу несколько занов. Они начали передвигать мебель и перебирать книги. Когда они закончили, то взяли его с собой. Он очутился в более просторной комнате примерно в ста ярдах от прежней.

В этот раз он тоже сидел и ждал. Когда в дверь постучали, он уже знал, в чем дело, и встал, вежливо говоря: «Войдите».

Зан отворил дверь и отступил в сторону. В комнату вошла женщина.

Уолтер слегка поклонился. — Уолтер Фелан, — представился он, — если Джордж еще не сказал вам, как меня зовут. Джордж старается быть вежливым, но пока еще не знает всех правил нашего этикета.

Женщина вела себя спокойно, он с удовлетворением отметил это про себя.

— Меня зовут Грейс Эванс, мистер Фелан, — сказала она. — Что все это значит? Зачем меня сюда привели?

Уолтер рассматривал ее, пока она говорила. Она была высокого роста, почти как он, и хорошо сложена. На вид ей было чуть более тридцати лет, примерно столько же, сколько и Марте. В ней чувствовалась та же спокойная уверенность, что была у Марты и всегда ему нравилась.

— Мне кажется, вы уже догадались, зачем вас сюда привели, но давайте обсудим немного создавшееся положение, — сказал он. — Вы знаете, что случилось с остальными людьми?

— Вы имеете в виду, что они… убили всех до одного?

— Да. Присядьте, пожалуйста. Вы знаете, как им это удалось?

Она села в стоявшее поблизости мягкое кресло.

— Нет, — ответила она, — не знаю. А разве это имеет какое-либо значение?

— Не особо. Но я вкратце расскажу, что узнал, после того, как разговорил одного из них и свел воедино все полученные сведения. Занов немного — по крайней мере здесь. Я не знаю, насколько они многочисленны там, откуда прилетели, равно как и где они живут, но думаю, что за пределами солнечной системы. Вы видели космический корабль, на котором они прилетели?

— Да. Он огромный, как гора.

— Видите ли, на нем имеется некое оборудование, испускающее что-то подобное вибрации, — так они называют это на своем языке, но я думаю, что это скорее напоминает радиоволны, — которая уничтожает всю земную жизнь. Сам корабль защищен от вибрации. Я не знаю, достаточен ли радиус ее действия для того, чтобы сразу уничтожить все живое на планете или они летали вокруг Земли, посылая вибрационные волны. Убили они всех в один момент и, надеюсь, безболезненно. Единственная причина, по которой мы и еще две сотни животных в этом зоопарке остались живы, та, что нас взяли в качестве образцов и поместили внутри корабля. Вы знаете, что это зоопарк, не правда ли?

— Я… я подозревала это.

— Фасадные стены прозрачны с наружной стороны. Заны весьма предусмотрительно начинили каждую комнату всем жизненно необходимым для существа, которое в ней находится. Эти комнаты, вроде той, в которой сейчас находимся мы с вами, сделаны из пластика, и у них есть машина, строящая одну такую комнату всего за десять минут. Если бы на Земле была такая машина и такая технология, нехватка жилья была бы полностью ликвидирована. И мне кажется, что человечество — в данном случае мы с вами — может перестать беспокоиться о водородной бомбе и возможности новой войны. Заны решили многие из наших проблем.

Грейс Эванс слегка улыбнулась.

— Еще один случай, когда операция прошла успешно, но пациент все же умер. Все произошло совершенно непонятным образом. Вы помните, как вас взяли в плен? Я — нет. Однажды вечером я уснула, а проснулась уже в клетке на борту космического корабля.

— Я тоже не помню, — сказал Уолтер. — Догадываюсь, что вначале они использовали волны небольшой интенсивности, лишь для того, чтобы мы потеряли сознание. Затем они летали вокруг Земли, подбирая образцы для своего зоопарка более или менее случайно. После того, как они собрали, на их взгляд, достаточное количество образцов и на корабле уже не осталось свободного места, они включили излучение на полную мощность. Вот и все. И до вчерашнего дня они так и не знали, что совершили ошибку, переоценив наши возможности. Они думали, что мы бессмертны, как и они сами.

— Что мы…?

— Их можно убить, но им неизвестно, что такое естественная смерть. Было неизвестно до вчерашнего дня. Вчера двое из нас умерли.

— Двое из… О!

— Да, двое из нас — животных в этом зоопарке. Два вида безвозвратно утеряны. А по меркам времени занов, каждому из сохранившихся представителей каждого вида осталось жить всего несколько минут. Они же считали, что земные животные бессмертны.

— Вы имеете в виду, что они не осознавали, как недолго мы живем?

— Правильно, — сказал Уолтер. — Одному из них, совсем молодому, семь тысяч лет, как он мне сам сказал. Они, между прочим, двуполые, но размножаются, пожалуй, один раз в десять тысяч лет или вроде того. Когда они узнали, как смехотворно коротка жизнь наших животных, то были поражены до глубины души, если таковая у них вообще имеется. Так или иначе, но они решили реорганизовать свой зоопарк — по паре, а не по одному представителю. Они считают, что мы дольше протянем коллективно.

— Ах, так! — Грейс Эванс встала, слегка покраснев. — Если вы думаете… Если они думают… — она направилась к двери.

— Она наверняка закрыта, — спокойно сказал Уолтер Фелан. — Но не волнуйтесь. Может быть, они и думают об этом, но я — никогда. Вам даже не стоит говорить, что вы не вступите в связь со мной, даже если я окажусь последним человеком на Земле; это прозвучало бы старомодным при данных обстоятельствах.

— Но они собираются держать нас взаперти вдвоем в этой маленькой комнате?

— Она не столь уж мала; мы как-нибудь устроимся. Я могу вполне удобно спать в одном из этих чересчур набитых чем-то кресел. Но не думайте, что я полностью соглашусь с вами, дорогая. Если отбросить в сторону все личные соображения, то мы окажем самую плохую услугу роду человеческому, если он исчезнет вместе с нами с лица земли и не будет продолжен, хотя бы ради показа в зоопарке.

— Спасибо, — сказала она еле слышно, и краска сошла с ее лица. В глазах еще оставался гнев, но Уолтер знал, что она злится не на него. Сейчас, когда глаза ее блестели, она, как ему показалось, очень походила на Марту.

Он улыбнулся ей и произнес. — В противном случае…

Она встала, и в какой-то момент ему даже показалось, что она подойдет к нему и даст пощечину. Но она устало села обратно.

— Если бы вы были мужчиной, то подумали бы о том, как… Вы сказали, их можно убить? — в ее голосе чувствовалась горечь.

— Занов? О да, конечно. Я изучал их. Они чертовски не похожи на нас, но я думаю, что у них примерно такой же обмен веществ, такой же тип кровеносной системы и, возможно, такая же система пищеварения. Думаю, что то, что может убить кого-нибудь из нас, убьет и кого-нибудь из них.

— Но вы говорили…

— Ну конечно же, существуют определенные различия. У них нет того вещества, которое вызывает старение организма у людей. А может быть, у них имеется какая-нибудь железа, которой нет у людей и которая обновляет клетки. Гораздо чаще, чем раз в семь лет, как я полагаю.

Грейс совсем забыла свой гнев и с жадностью усваивала все то, о чем говорил Уолтер.

— Думаю, что так оно и есть. Однако, как мне кажется, они совсем не чувствуют боли.

Он надеялся на такой поворот событий.

Секретная история вампиров

— Почему вы так считаете, дорогая? — спросил Уолтер.

Даррелл Швейцер

— Я натянула кусок проволоки, которую нашла у себя в комнате, поперек двери так, чтобы кто-нибудь из занов упал. Так и произошло, и зан порезал ногу.

Предисловие

— У него выступила кровь?



Вампиры шествуют через столетия,
Пятная кровью летопись событий…



— Да, но было похоже, что это его ничуть не обеспокоило. Он совсем не испугался и не пожаловался, лишь убрал проволоку. Через несколько часов порез прошел. Точнее говоря, почти прошел. Я заметила след и поняла, что это был тот же самый зан.

Все время, пока я работал над этой антологией, я ломал себе голову над продолжением начатого стихотворения. Невозможно не восхищаться способностью зрелого Айзека Азимова легко сочинять стихи на ходу, просто в процессе разговора. Но хотя мое спонтанное остроумие и способно стать причиной для долгой и трудной работы, в короткой шутливой форме можно выразить сущность серьезных вещей, и две строчки незаконченного стихотворения в полной мере передают тему этой антологии.

Уолтер Фелан медленно кивнул головой.

Вампиры. События прошлого. Таинственное прошлое. Вот о чем повествуется в этой книге. Описываемое во всех историях реально, но на фоне реальных событий выступают несколько десятков бессмертных героев ночных кошмаров. «Таинственное прошлое» — это особый жанр, совершенно отличный от более привычных форм альтернативной истории, это фантазии на тему того, что «происходило на самом деле». Задумайтесь об этом над великолепным эпизодом из «Красного карлика», в котором приводится оригинальное и довольно странное объяснение убийства Джона Кеннеди и описывается личность стрелка с зеленого травяного холма. Еще более наглядные примеры можно найти во многих превосходных новеллах Тима Пауэрса, как, например, в «Declare», где раскрывается таинственная и загадочная сущность холодной войны.

Мы достаточно хорошо знакомы с внешними атрибутами истории, такими как результаты известных сражений, знаем, кто и как долго правил той или иной страной — и множество других фактов, но, как известно, в исторические книги попадает далеко не все. Почему Тедди Рузвельт не расставался с массивной тростью, для чего она служила ему на самом деле? Ответ можно отыскать в произведении Майка Резника. А откровения Гарри Тертлдава в области таинственного прошлого настолько невероятны, что я не рискну испортить вам впечатление ни единым намеком. Лучше все прочитайте сами. Кэрри Вон дает довольно правдоподобное объяснение болезненному состоянию принца Артура, старшего брата будущего Генриха VIII. После смерти Артура Генри женился на его вдове Екатерине Арагонской со всеми вытекающими отсюда последствиями для Англии и всего христианского мира. А что произошло

— Он, конечно, не разозлился. Они не знают эмоций. Если бы мы убили одного из них, они, возможно, даже не наказали бы нас. Они бы стали давать нам еду через решетку и держаться подальше точно так же, как люди относятся к животному, которое убило служителя зоопарка. Они лишь стали бы следить за тем, чтобы мы не напали еще на кого-нибудь.

А еще я хочу обратить ваше особое внимание на рассказ Кейта Тейлора, в котором автор раскрывает зловещие особенности весьма необычного архитектурного строения большой пирамиды Хеопса. Его выводы производят неизгладимое и жуткое впечатление.

— Сколько же их здесь всего?



— Около двухсот, — сказал Уолтер. — Здесь, на этом самом корабле. Но, без сомнения, их гораздо больше там, откуда они прилетели. Мне кажется, однако, что это всего лишь авангард, посланный для того, чтобы очистить нашу планету и сделать ее безопасной для заселения занами.

Вера в вампиров живет в нас с давних пор. В большинстве культур сохраняется страх перед ненасытными мстителями, злобными духами или мертвецами, восставшими из могил ради охоты на живых людей. В Японии, согласно утверждениям Лафкадио Херна, это вампиры, чьи головы летают в ночной тьме отдельно от туловищ. В фольклоре Таиланда, по сведениям С. П. Сомтау, вампиры представляют собой только голову и клубок внутренностей. Такие существа или парят в воздухе, или ползают по земле. Древние римляне испытывали страх перед стрикс (в переводе с греческого — сова), кровожадной колдуньей-призраком. Флегон, вольноотпущенник Адриана (в начале второго века), описывал в своем отчете призрак невесты, который не имеет никакого отношения к сюжету недавнего фильма Тима Бартона. Эта невеста-призрак похитила привлекательного молодого мужчину и унесла бы его к себе в могилу, если бы ей не помешали. Немецкий поэт Гете, основываясь на донесениях Флегона, написал свою поэму «Невеста из Коринфа».

— Они уж точно устроили неплохой…

А как близка этой теме паника, объявшая Австро-Венгерскую империю в середине восемнадцатого века. Когда прогнали турок и области Восточной Европы, такие как Трансильвания, стали вновь доступны для жителей западного мира, Вену захлестнула волна донесений о мертвецах, нападавших на живых людей, и крестьянах, которые раскапывали и оскверняли могилы. Для расследования были направлены имперские агенты. Полученные результаты оказались противоречивыми. Кто-то считал, что имеют место действительно необъяснимые явления. Другие видели лишь невежественных и перепуганных людей, совершавших необычные и отвратительные поступки. (Подробности можно узнать в изумительных произведениях Поля Барбера, изданных Йельским университетом в 1988 году, которые называются «Вампиры», «Погребение» и «Смерть».)

Раздался стук в дверь, и когда Уолтер Фелан произнес: «Войдите!», зан открыл дверь и встал в проходе.

В результате задолго до появления историй о вампирах на английском языке европейская публика уже была наслышана об этих существах. У меня сохранился номер «The New Monthly Magazine» (Лондон, 1823) со статьей о неприятных последствиях (в основном для молодых чувствительных леди) излишнего увлечения литературой о вампирах. Кто-то может подумать, что журналисты слишком раздули эту тему. Но книга Джона Полидори «Вампиры: сочинения» вышла в свет только в 1819 году, а «Камилла» Шеридана Ле Фаню появилась не раньше 1872-го, из чего можно сделать заключение, что молодых леди тревожили истории о вампирах, основанные на донесениях императору Габсбургу и широко переводимые на французский язык. Современной публике подобное явление знакомо по примерам статей о летающих тарелках.

— Привет, Джордж, — сказал Уолтер.

Настоящий вампир из фольклора балканских народов совсем не похож на персонажа Фрэнка Лангеллы, которого моя подруга как-то раз назвала «привлекательным Дракулой». Это самый настоящий труп крестьянина, и он вовсе не откидывает с треском крышку гроба, чтобы появиться перед людьми, а чаще всего спокойно остается в своей могиле и лишь на духовном уровне — мы могли бы назвать это астральной формой — проникает в дома своих жертв, после чего они начинают чахнуть и в конце концов умирают. Если вскрыть могилу, вампира можно узнать по неразложившемуся, но раздутому трупу с кроваво-красными губами. Тогда в сердце трупа забивают кол, и он с жутким криком испускает последний вздох и взрывается фонтанами зловонной крови.

— При-вет, Уол-тер, — тот же самый ритуал. Тот же самый зан?

Как утверждает Поль Барбер, в подобных донесениях правительственных чиновников была немалая доля правды, поскольку при определенных условиях некоторые трупы действительно сильно распухают, но не разлагаются. А затем, когда тело протыкается колом, газы с «криком» вырываются наружу. И не наблюдалось ни единого случая, чтобы после подобной экзекуции мертвец снова вставал из гроба.

— Что там у тебя?



Следовательно, наибольшее распространение произведений о вампирах является продуктом девятнадцатого столетия. Начало было заложено Полидори, а затем и Ле Фаню, но первое место, безусловно, занимает «Дракула» Брэма Стокера, написанный в 1897 году. Вся современная фантастика о вампирах в той или иной степени происходит от этой книги и поставленного по ней фильма. Я хоть и не пытаюсь подчинить эту книгу каким-то стандартным «правилам», сам в отношении к вампирам все же остаюсь фундаменталистом. Я предпочитаю видеть своих вампиров жестокими, злобными и проклятыми существами, хотя и не отрицаю, что они могут обладать некоторыми привлекательными чертами. Должен признать блестящую работу Челси Куинн Ярбро в серии книг о графе Сен-Жермене, насчитывающую уже множество томов. В этих произведениях вампир совсем не злобный и, фактически, предстает перед читателем настоящим героем. Редактор должен настаивать на соблюдении только одного условия — высокого качества сочинений.

— Еще од-но су-щест-во за-сну-ло и не про-сы-па-ет-ся. Ма-лень-кое, по-кры-тое шер-стью, на-зы-ва-е-мое гор-но-стай.

Серия книг Ярбро о Сен-Жермене — прекрасный пример таинственного прошлого, касающегося вампиров. Ее персонаж часто оказывается в центре наиболее важных событий, происходивших за два последних тысячелетия в Риме, Византии, средневековой Европе, Италии эпохи Возрождения и так далее.

Уолтер пожал плечами.

Если, в отличие от раздувшихся балканских трупов и даже графа Дракулы — а он более всего близок к человеку, когда повествует Джонатану Харкеру о своей семейной истории и многовековой борьбе против турок, — вампиров интересует что-либо, кроме добычи очередной порции питания, эти невероятно могущественные ночные охотники могли бы сильно влиять на мировые события. Насколько нам известно, они могли бы даже стать главной движущей силой истории, как, например, в блестящей, но, к сожалению, уже не печатающейся и ставшей невероятной редкостью новелле Мишеля Тальбота «Деликатная зависимость» (1982). Если вампир живет невероятно долго и его ум продолжает совершенствоваться, он может превратиться в намного превосходящее человека сверхсущество. Как полагает Стокер, граф Дракула, живущий более четырех сотен лет, обладает дьявольской мудростью и нечеловеческим умом. Смертные по сравнению с ним все равно что дети. И в рассказе Мишеля Тальбота есть превосходная сцена, когда его персонаж начинает просматривать содержимое книжных полок с множеством безделушек, принадлежащих интеллигентному и артистичному двухсотлетнему вампиру, и приходит к заключению, что их владелец, в отличие от большинства окружающих, склонен к научным исследованиям.



— Бывает, Джордж. Старик Смерть. Я же тебе рассказывал о нем.

Это превосходная идея. Если среди нас бродят бессмертные вампиры, чего они хотят? Если бы они хотели захватить контроль над всей планетой, возможно, им бы это удалось. Если, как Дракула Стокера, они еще сохранили интерес к национальным отношениям, какой могла бы быть их

— Еще ху-же. У-мер о-дин из за-нов. Се-год-ня ут-ром.

Вот обо всем этом и написано в этой книге.

Да, кстати, ко мне наконец-то пришло вдохновение. Вот и окончание стихотворения:

— Разве это хуже? — в упор посмотрел на него Уолтер. — Ну, Джордж, вам придется привыкнуть к этому, если вы намерены остаться здесь.



Кол, вбитый в тело,
Только лишь полдела
В войне против злодейского проклятия.



Зан ничего не сказал. Он не двигался.

Наконец Уолтер произнес. — Ну, так что же?

— О гор-но-ста-е. Ты со-ве-ту-ешь то же са-мо-е?

Гарри Тертлдав

Уолтер пожал плечами.

Под собором Святого Петра

— Возможно, это вовсе не поможет. Но почему бы не попробовать?

Воздух пропитан ладаном, им пахнет даже здесь, за закрытыми дверями. Ладан и мирра — запахи из далекого прошлого, запахи тех дней, когда он еще мог выходить на солнечный свет.

Зан ушел.

Печальные латинские песнопения. Он узнавал их до сих пор, несмотря на то что певчие произносили латинские слова совсем не так, как когда-то римские легионеры.

И голод. Вечный голод.

Уолтер слышал, как шаги инопланетянина затихли вдали. Он ухмыльнулся. — Это может сработать, Марта, — сказал он.

Сможет ли он когда-нибудь наконец утолить свой голод? Прошло столько времени. Так много времени… Он уже не помнил, приходилось ли ему когда-либо ждать так долго.

— Map… Меня зовут Грейс, мистер Фелан. Что может сработать?

Но он не погибнет от истощения. Не сможет умереть от истощения. Он расхохотался, и дикое эхо поскакало по стенам темницы, подхватив его хохот. Нет, он не может умереть, потому что мертвецы больше не умирают. Он может лишь желать себе смерти. Желать смерти — что он и делал каждое мгновение своего существования, от заката до рассвета, ежечасно, отныне и вовеки.

— А меня зовут Уолтер, Грейс. Вам также следует привыкнуть к этому. Знаете, Грейс, вы мне очень напоминаете мою жену Марту. Она умерла пару лет назад.

Но что толку напрасно желать.

— Извините меня. Но что может сработать? О чем вы говорили с заном?

Он ждал и предавался воспоминаниям. А что еще оставалось делать? Ничего. тщательно об этом позаботились.

— Мы узнаем об этом завтра, — ответил Уолтер. Больше она не смогла вытянуть из него ни слова.

Воспоминания с момента его смерти и воскресения были четкими. Он мог воспроизвести в памяти любой день, любой час — до мельчайших деталей, с высочайшей точностью.

Что от этого толку.

Это был третий день пребывания занов на земле. Следующий день оказался последним.

Ему больше нравилось вызывать в памяти те дни, когда он был всего лишь смертным человеком. (А был ли он вообще когда-нибудь простым человеком? Он знал, что многие ответили бы: нет. Возможно, они были правы, но ведь ончто был человеком — человеком. Впрочем, воспоминания о том времени уже стали смутными, как это бывает у людей, так что он мог и ошибаться. Возможно, он и не был таким, как все, с самого начала.)

Было около полудня, когда пришел один из занов. После обычного ритуала приветствий он встал в дверях. Он выглядел более враждебно, чем когда-нибудь. Было бы интересно описать его, но слов не хватит.

За свои тридцать с небольшим лет он успел многое. Беглец, плотник, реформатор, бунтарь… Осужденный. До сих пор у него в ушах звучали глухие удары молотка, вгонявшего гвозди в ладони. Он все еще помнил, как кричал от боли, когда гвозди пронзали его тело. Тогда он и помыслить не мог, что дело может дойти до такого — что, в общем, только показывало, как глубоко он мог ошибаться.

— Мы у-ле-та-ем, — сказал он. — Наш со-вет со-брал-ся и при-нял ре-ше-ние.

Он также не мог помыслить и о том, что дело может дойти до Что опять же показывало, насколько он мог заблуждаться.

— Умер кто-нибудь еще из вас?

Если бы он действительно был тем, кем его считали люди, то разве допустил бы, чтобы дошло до такого? Этот этап — нет, не жизни, а существования — он помнил до мельчайших подробностей, как не может ни один смертный. Он постоянно анализировал свои воспоминания. И как ни старался, не видел ничего, что мог бы сделать по-другому.

— Вче-ра ве-че-ром. Это пла-не-та смер-ти.

Даже если он и видел нечто такое, то все равно сейчас уже было слишком поздно и это не имело значения.

Уолтер кивнул. — Вы сделали свое дело. Вы оставляете в живых двести тринадцать существ, но это все, что осталось от нескольких миллиардов. Не спешите возвращаться.

* * *

«Habemus papam!»[1]

— Что мы мо-жем сде-лать для вас?

Вы слышите эту латинскую формулу, и вы знаете, что она про вас… Может ли еще какое-нибудь чувство сравниться с этим? Говорят, что когда-то один православный патриарх умер от счастья, когда узнал, что избран. Такого ни разу не было в истории Католической церкви после раскола в 1054 году,[2] однако представить подобное было несложно. Целая жизнь, проведенная в надеждах и ожиданиях, в молитвах и терпеливом предвкушении… И вот наконец выпадает возможность примерить сандалии Рыбака.[3]

— Поторопиться. И можете оставить нашу дверь незапертой, но у прочих этого делать не надо. Мы сами о них позаботимся.

«Они запомнят меня», — первая мысль, мелькнувшая у него в голове. Для человека, которому по роду своей деятельности предпочтительнее не иметь детей, это была единственная возможность увековечить себя. Кардинал может управлять делами из-за кулис в течение многих лет и в результате стать величайшей силой в этой самой древней из постоянно действующих мировых организаций, но через пять минут после его смерти никто, даже ученые схоласты из папской курии, не вспомнит его имени.

Зан кивнул и ушел.

А вот если вам суждено услышать «Habemus papam!»…

Грейс Эванс вскочила с места, ее глаза сияли.

Всю оставшуюся жизнь ему придется иметь дело с итальянцами. Всю оставшуюся жизнь придется вдыхать запах чеснока. Когда скончался его покровитель и друг, то часть его личности нашептывала ему сложить с себя полномочия и возвращаться домой, в Северные Альпы, чтобы вести тихое, незаметное существование.

— Как?! Что?! — только и смогла произнести она.

Однако этого желала только часть его личности. Другая же ее часть… он руководил делами из-за кулис. Получить возможность выйти на сцену и управлять открыто, быть замеченным, отмеченным было бы… приятно. Да и его коллеги-кардиналы недолго ломали голову, прежде чем остановить выбор на нем. Есть ли на свете большая честь, чем одобрение равных по положению? Они лучше, чем кто-либо, понимали, что означало избрание. Некоторые из них желали того же самого для себя. Пожалуй, желало большинство, но большинство желавших также осознавали, что не имеют шансов получить то, чего они хотят.

— Подождите, — предостерег ее Уолтер. — Давайте послушаем, как они улетят. Я хочу услышать и навсегда запомнить этот звук.

Выйти из тени, чтобы стать лицом Церкви, было непростой задачей для человека, который провел столько времени на заднем плане. Но он уже доказал, что может представлять Церковь перед обществом, когда был выбран, чтобы прочесть панегирик по усопшему Папе. Он написал прощальное слово на своем родном языке и затем перевел на итальянский. Итальянский не стал церковным каким когда-то была латынь, но, так или иначе, человек, не говорящий свободно по-итальянски, не мог рассчитывать на то, чтобы занять место святого Петра.

Звук послышался всего через несколько минут, и Уолтер Фелан, только сейчас осознавший, в каком напряжении он находился все эти дни, плюхнулся в кресло и расслабился.

Да, он говорил медленно, не скрывая, что итальянский для него неродной язык, — что из этого? Это только облегчило задачу для переводчиков во всем мире. А произнесение панегирика по Папе означало, что люди по всему свету увидели его и узнали, кто он. Когда коллегия кардиналов собралась для избрания, то этот факт уже жил в умах некоторых из них.

Его правление не продлится столько же, сколько правил его предшественник, — при условии, конечно, что он не проживет за сто лет. Но, как когда-то говорил Ахилл, слава важнее, чем долгота дней. А Иоанн XXIII доказал, что не обязательно править долго,[5] чтобы оставить свой след в истории Церкви.

— В саду Эдема тоже была змея, Грейс, — тихо произнес он, — и из-за нее человечество попало в беду. Но эта змея выручила нас, тем самым загладив вину своей предшественницы. Я имею в виду партнера той змеи, которая умерла позавчера. Это была гремучая змея.

Второй Ватиканский собор[6] очистил вековые мхи с древа Церкви. Отказались даже от традиционной мессы на латыни. Не без причины, конечно. Кто в современном мире говорил на латыни? Римская империя давно канула в Лету, хотя церемониальное облачение кардиналов, ведущее происхождение от регалий византийского двора, могло создать впечатление, будто мало что меняется.

— Вы имеете в виду, что она укусила тех двоих занов, которые умерли? Но…

Уолтер кивнул.

И все же перемены всегда порождали сонм требований еще больших перемен. Священнический сан для женщин? Разрешение на брак для священнослужителей? Лояльность к гомосексуализму? Одобрение абортов и контрацепции? Когда? Никогда? Мир в полный голос требовал всего этого. Мнение мира, однако, было изменчиво, словно положение флюгера, следующего за направлением ветра. А Церковь призвана была стоять за то, что чем бы оно ни было.

«Если перемены наступят, то благодаря мне. Если нет, то опять же благодаря мне, — размышлял новый святейший отец. — От меня зависит то, каким путем пойдут более миллиарда человек».

— Они здесь растерялись, как дети в лесу. Когда они привели меня посмотреть на первых животных, которые «заснули и никак не проснутся», и одно из них оказалось гремучей змеей, у меня, Грейс, появилась идея. Я подумал, что, может быть, ядовитые животные являются специфической особенностью Земли, и заны ничего не знают об этом. И, кроме того, может быть, обмен веществ у занов настолько похож на наш, что яд окажется для них смертельным. В любом случае я ничего не терял. И оба предположения оказались правильными.

Он не представлял, зачем человеку могла такая работа. То, что он сам ее хотел, точнее, хотела большая часть его личности, было правдой, несмотря на всю странность этого желания. Столько решений предстоит принять… И так мало времени.

* * *

— Как вам удалось заставить их взять…

Какая-то таверна ближе к вечеру. Все они чем-то обеспокоены. Даже хозяин разволновался: он не ожидал, что вечером будет такое сборище. Посетители ели, пили, разговаривали, и не было похоже, что они собираются скоро уходить. Если они не уйдут, то ему придется зажечь светильники, а оливковое масло стоит недешево. А они так и продолжали запускать руки в миски с нутом[7] и тертым чесноком, которые он для них выставил, и ели все больше хлеба, и просили все больше вина. Один из них уже прилично напился…

Уолтер Фелан усмехнулся.

Сейчас причина того, почему он пил, была вполне понятна. Смотреть в прошлое всегда просто. А в будущее? В те дни это называли предвидением. Был ли у него такой дар? Он помнил плохо. Но он почти забыл очень многое. Именно поэтому попытки проследить разные нити, сплетавшиеся в полотно памяти, не надоедали вовек.

— Я объяснил им, что такое любовь. Они совсем не знали этого, но были заинтересованы в том, чтобы сохранить оставшихся особей каждого вида как можно дольше, отснять и записать издаваемые ими звуки до того, как они погибнут. Я сказал им, что животные умрут немедленно после потери партнера, если их не будут постоянно любить и ласкать.

Он пожалел, что в мыслях промелькнуло это слово — Он все-таки продолжал надеяться, что это не навсегда. Он был заперт здесь на очень, очень, очень долгий срок, но не навеки. Он не останется здесь навечно. Не могло быть такого.

— Я показал им, как это надо делать, на примере утки, которая и была вторым животным, потерявшим своего партнера. К счастью, утка оказалась ручной, и я без труда прижал ее к своей груди и погладил, показав им, как это делается. Затем я оставил ее вместе с гремучей змеей на попечение занов.

Или могло?

Он встал, потянулся, затем вновь сел, устроившись поудобнее.

Он был невыносимо голоден.

Ах да, таверна. В мыслях он снова туда вернулся. Вот тогда он голоден не был. Он уже съел свою порцию и выпил много вина, красного, как кровь.

— Ну что же, нам придется планировать, как жить всему этому миру, — сказал он. — Нам надо будет выпускать животных из ковчега, а это все надо как следует продумать. Диких травоядных можно отпустить прямо сейчас, предоставив им самим решать собственную судьбу. Домашних лучше оставить себе и заботиться о них, они нам еще понадобятся. Но плотоядные, хищники… да, нам придется подумать. Однако я боюсь, что начнется всеобщий хаос. По-видимому, до тех пор, пока мы не найдем и не запустим машины, которые они использовали для производства пищи.

Каково было вино на вкус? Он помнил сладость, помнил, как оно затуманивало голову… почти так же, как теперь любая пища. Но вкус? Вкус был воспоминанием воспоминания о воспоминании — до такой степени расплывчатым, что и вовсе перестал быть воспоминанием. Он забыл вкус вина, так же как вкус хлеба или нута. Но вот чеснок — чеснок он все еще узнавал.

Уолтер взглянул на нее.

Он помнил, какие ощущения были при пережевывании твердой пищи — какой бы она ни была на вкус — и как она превращалась в массу, которую было легко проглотить. Окруженный мраком, он почти улыбнулся: ему не приходилось заботиться о пережевывании чего-либо уже очень давно.

— И еще род человеческий. Нам следует принять решение насчет этого. Весьма важное решение.

Так что же он только что вспоминал? Как легко мысли разбредались здесь, во тьме! Но ничего не поделать… Ах да, таверна. Вино. Ощущение чаши в руках. Напиток распространял аромат, почти такой же упоительный, как… Нельзя позволять мыслям двигаться в этом направлении, а то их будет уже не собрать. Голод был невыносимым.

Ее лицо, как и вчера, опять слегка порозовело. Она неподвижно сидела в кресле.

Значит, таверна. Вино. Чаша. Последняя чаша. Он помнил, как произнес: «Сказываю вам, что не буду пить от плода сего виноградного до того дня, когда буду пить с вами новое вино в царстве отца моего».

— Нет, — произнесла она.

Они кивали. Он не мог вспомнить, внимательно ли они его слушали и воспринимали ли всерьез. Как долго можно воздерживаться от вина? И что можно пить вместо вина? Воду? Молоко? Только в этом случае вы заработали бы несварение…

Он сделал вид, что пропустил ее ответ мимо ушей.

А он сдержал данное тогда обещание. Он держал слово дольше, чем предполагал, и даже дольше, чем надеялся. Он все еще держал слово и сейчас, по прошествии стольких лет.

Скоро, совсем скоро у него будет чем утолить жажду.

— Это был красивый биологический вид, несмотря на то, что почти никто из его представителей не уцелел. Сейчас все начнется сначала, если мы, конечно, предпримем определенные усилия. Род человеческий может на какое-то время отстать в своем развитии, пока вновь не наберет силы, но мы можем собрать книги и сохранить основной объем знаний в неприкосновенности, по крайней мере самое основное. Мы можем…

* * *

Если верить телевизионщикам, то можно подумать, что он — первый Папа Римский, который когда-либо выбирался. Его предшественник правил долго. Настолько долго, что никто из журналистов не помнил предыдущего избрания. Им, похоже, казалось, что ничего подобного раньше не происходило. Один из них — естественно, американец — по наивности заявил, что, мол, «нового Папу назвали вслед за предыдущим».

Он остановился, когда она встала и направилась к двери. Точно так же, подумал он, поступала и Марта, когда он ухаживал за ней перед женитьбой.

Он не был весельчаком, но в тот момент не смог сдержать смеха. Что, по мнению этого растяпы, означает римская цифра после его имени? Его назвали не вслед за предыдущим Папой, а вслед за пятнадцатью предшественниками!

В скором будущем ему предстоит решить, что делать с Соединенными Штатами. Слишком многие американцы полагают, что могут оставаться верными католиками, несмотря на то что пренебрегают канонами, которые им не по душе. Но чем они тогда отличаются от протестантов? Как бы сказать им, что так нельзя, иначе они автоматически превращаются в протестантов? Хорошо, что не приходится решать прямо сейчас,

— Подумай, моя дорогая, и не принимай скоропалительных решений, — сказал он. — Но в любом случае возвращайся.

В этот первый день его правления произошло столько всего. Если этих событий недостаточно, чтобы переполнить душу человека, то ее вообще ничто не сможет переполнить. Скоро он научитсяПапой. Скоро, но не сразу.

Дверь захлопнулась. Он сидел в ожидании, продумывая все, что ему предстоит, если приняться за дело, но пока он не спешил приниматься.

Как будто в ответ на его мысли к нему приблизился маленький коренастый итальянец, даже не священник, а дьякон. Подойдя, он стал ждать, когда его заметят. Новый Папа уже видел этого человечка раньше, только не помнил, когда именно и сколько раз. Вернее, он помнил не то, что его, — этот дьякон был, пожалуй, самым неприметным из людей, — но помнил его присутствие по сильному запаху чесночных колбасок, который тот словно носил с собой.

Через какое-то время он услышал ее неуверенные шаги. Грейс возвращалась.

Когда стало ясно, что дьякон не уйдет, Папа едва заметно вздохнул:

— Что вы хотели, Джузеппе?

Он слегка улыбнулся. Видите? Это вовсе не было ужасно.

— Прошу извинить меня, святейший отец, но осталось еще кое-что, что должен исполнить каждый новый ключник.

— Вот как? — на этот раз Папа заинтересовался. — А я полагал, что знаю все ритуалы. — Сказать по правде, он был уверен, что знает все ритуалы. Точнее, был уверен до настоящего времени.

Последний человек на Земле сидел в комнате в полном одиночестве. Раздался стук в дверь…

Дьякон Джузеппе только покачал головой. Он выглядел очень уверенно, даже самоуверенно.

— Нет, ваше святейшество. Этот ритуал известен только Папе. Только ему и членам ордена Пипистреля.[9]

— Какого ордена?! — Новый Папа также находился в уверенности, что знает все ордены Ватикана, будь то религиозные, или почетные, или и то и другое одновременно.

— Ордена Пипистреля, — терпеливо повторил Джузеппе. — Нас мало, и о нас не слышно, но мы здесь самый древний орден. Мы стоим почти у самого истока всего. — В голосе Джузеппе звучала гордость.

— Вот как. — Папа постарался придать своему тону безразличие. Любой орден, дата основания которого была неопределенной, требовал, чтобы его признали старше, чем у людей имелись основания верить. Несмотря на это, он никогда не слышал об ордене, амбиции которого заходили бы столь далеко. Они находятся у самого истока?

ИМИТАЦИЯ

— Получается, что вы пришли сюда вместе со святым Петром?

Алан Е. Нурс

— Совершенно верно, ваше святейшество. Мы занимались его поклажей, — сказал дьякон Джузеппе совершенно без всякой иронии. Он либо сам твердо веровал в то, что говорит, либо его настоящим призванием были театральные подмостки.



— А мой друг и предшественник… Он тоже исполнял этот ритуал? — спросил Папа.

Рассекая черноту звездных трасс, космический корабль летел в направлении орбиты третьей планеты. Его путешествие было долгим. Он возвращался домой.

— Да, синьор, как и все до него. И если вы не исполните это, то не сможете быть Папой Римским в полном смысле. Вы не сможете понять, что такое папство.

«Масонство. У нас здесь свое собственное масонство. Кто бы мог подумать!» Масонский орден, естественно, был не таким древним, как хотели верить его члены. Но это не имело — вероятно, не имело — отношения к делу.

Дональд Шейвер сидел с серым лицом, уставившись в навигационную панель. Он рассматривал полетные карты, но его узкие плечи сотрясала мелкая дрожь.

— Ладно, — сказал Папа. — Нужно идти до конца, что бы от меня ни требовалось.

Дьякон Джузеппе поднял правую руку в почтительном жесте.

Высокий блондин рывком открыл люк и буквально впрыгнул в штурманскую каюту, излучая радость. — Хей, Донни, — взревел он.

— Мы покинули, наконец, эту чертову дыру. А? Что скажешь? Он привычно глянул на яркую красную точку на навигационной панели, затем повернулся и поглядел радостно в иллюминатор, потирая руки от удовольствия.

— святейший отец,— сказал он. — Я знал, что вы человек… основательный. — Он кивнул, довольный тем, что подобрал правильное слово.

— Хотел бы я сейчас быть дома, — сказал Шейвер угрюмо.

Папа также кивнул, признав справедливость высказывания.

Блондин засмеялся. — Ты и 80 других! Не волнуйся, парень, мы летим домой. Еще неделя и…

Дьякон Джузеппе повел его по длинному нефу собора Святого Петра, придерживая за локоть. Вдаль от папского престола и в направлении главного входа. Мимо почитаемой всеми статуи святого Петра и алтаря святого Иеронима, мимо капеллы Святого причастия и — по правую руку от Папы — надгробий Иннокентия VIII и Пия X.

В голосе Дональда зазвучала тоска. — Хотел бы я сейчас быть дома. — Он сделал вдох, дрожь прошла по его телу. Блондин повернулся, его глаза расширились тревожно.

Недалеко от главного входа в пол был вмурован красный порфирный диск, отмечавший место, где в старом здании собора, предшествовавшем великолепному творению Бернини, Карл Великий был коронован и стал римским императором. Сейчас, к великому удивлению Папы, диск окружали красные шелковые драпировки, скрывая его из виду.

Папа снова удивился:

— Донни, — сказал он мягко. — В чем дело, парень?

— Я прежде никогда не видел этих драпировок.

— Я болен, Скотти!.. О, Скотти, пожалуйста, позови Дока, мне очень плохо! — Внезапно лицо его свела судорога, руки его соскользнули со стола, и он упал вперед.

— Они принадлежат нашему ордену, — сказал Джузеппе так, как будто этот факт все объяснял. Ему, конечно, все было ясно, в отличие от его спутника. Заметив это, он добавил: — Мы нечасто их используем. Следуйте за мной.