— Есть ли возможность контролировать яхклу, сделать эту способность такой, какой она должна быть?
— Смольский его заснял на всякий случай. Фотки мы при надобности быстро перекидываем по сотовому — там проверили, вопросов нет.
Чужак взял монету, величественно шагнул к хромированной кассе, которую Орр принял за антикварный предмет, предназначенный для продажи, Касса звякнула.
— Ясно. Конец связи.
— Одна ласточка не делает лета, — сказал чужак, — Многие руки делают нелегкую работу.
— Погодите. Это к нам.
— Кого еще принесло?
Он замолчал, очевидно, неудовлетворенный своей попыткой преодолеть коммуникативную пропасть, постоял с полминуты, потом подошел к витрине и точным, осторожным рассчитанным движением достал одну из древних пластинок.
Глеб поднялся с места, чтобы подойти вплотную к окну. По привычке он подходил к нему сбоку, чтобы не светиться самому.
Это была запись «Битлз» «С помощью друзей».
Чужак протянул пластинку Орру.
В свободном ухе раздался голос Прилукской:
— Подарок, — сказал он. — Принят ли подарок?
— Уважаемый, вы там, кажется, оторвались от стула. Может, все-таки забросите нам пепельницу?
— Да, — ответил Орр и взял пластинку. — Вы очень добры. Я признателен.
— Приятно, — сказал чужак.
И чистое блюдце заодно. И вообще, нам бы хотелось задать пару вопросов.
Хотя его механический голос был абсолютно лишен выражения, а внешность не менялась, Орр был уверен, что Тьюа’к Эпнпе Эннбе действительно приятно. Он сам был тронут.
Слепой проигнорировал это заявление из трех пунктов, потому что Каланцов как раз ответил по линии связи:
— Смогу проиграть на старом проигрывателе моего домоуправляющего, — сказал Орр. — Большое спасибо.
— Жанна из светской хроники. Нас заставили запомнить всех, с кем компания может пересечься.
Они снова обменялись рукопожатием, и Орр вышел.
Глеба направили на задание в такой спешке, что он не получил и десятой доли необходимых инструкций. Пришлось в очередной раз консультироваться у подчиненного:
— Для нее доступ закрыт?
«В конце концов, — думал он, идя к Корбетт-авеню, — неудивительно, что чужаки на моей стороне. Ведь я их создал. Их, наверняка, не существовало, пока я не придумал их во сне. И вот они есть. Конечно, — продолжал он неторопливо рассуждать, — в таком случае весь мир должен быть на моей стороне, потому что пногое в нем я тоже увидел во сне. Что ж, они и так на моей стороне. Я его часть. Я не отделен от него. Я хожу по земле, дышу воздухом. Я связан со всем миром. Только Хабер другой и с каждым днем становится все более другим. Он против меня, моя связь с ним негативна. И тот аспект мира, за который он отвечал, который он внушил мне, — от него меня отталкивает. Он не чужой человек. Он по-своему пытается помочь людям, но аналогия с лекарством от змеиного яда неправильная. Он говорил о человеке, встретившем другого человека. Тут большая разница. Возможно, то, что я сделал четыре года назад в апреле было справедливо».
— В общем-то, всех велено пропускать. Даже Жанну.
Но мысли его, как всегда, отшатнулись от горячего места.
Садовник уже открывал ворота, и новенький миниатюрный «Ситроен» веселого ярко-зеленого цвета вкатился на участок. Известив сигналом о своем прибытии, журналистка выскочила наружу — такая же миниатюрная, как машинка, с «художественным беспорядком» на голове, который наверняка потребовал долгого сидения в парикмахерском кресле.
«Нужно помогать другим людям, но нельзя играть в бога перед человечеством. Быть богом — значит знать, что ты делаешь. А просто считать, что ты хочешь добра — недостаточно. Нужно понимать других, чувствовать их. Он не чувствует. Для него ничего не имеет значения. Он видит мир только через свои действия. Больше этого нельзя допускать. Он безумен. Если он получит способность видеть эффективные сны, он всех погубит. Что мне делать?»
Дойдя до этого вопроса, он дошел и до старого дома на Корбетт-авеню.
Через минуту она уже здоровалась со всеми по очереди, исполняя заведенный ритуал приветствия — соприкоснуться щеками, целуя воздух.
Внизу он задержался, чтобы одолжить у Мэнни Аренса, управляющего, старый проигрыватель. Пришлось выпить чая. Мэнни всегда угощал Орра чаем, потому что Орр не курил и не выносил дыма. Они немного поговорили. Мэнни ненавидел спортивные шоу.
Он оставался дома и смотрел образовательные программы МПЦ для Детских Центров.
— Эта кукла — крокодил Дуби — хорошая штука, — сказал Мэнни.
В беседе случались долгие перерывы, соответствующие пробелам в мозгу Мэнни, изношенном многолетним приемом наркотиков. Но в его комнате царили мир и уединение, а слабый чай успокоительно действовал на Орра. Наконец он отнес наверх проигрыватель и вставил вилку в розетку. Поставив пластинку, он задержался, прежде чем опустить адаптер с иглой. Чего он ждет?
Он не знал. Помощи, вероятно. Любая помощь приемлема, как сказал Тьюа’к Эпнпе Эннбе.
Он осторожно опустил иглу и лег рядом с проигрывателем на пыльный пол.
Чего ты хочешь?
Я хочу любить кого-нибудь.
Проигрыватель автоматический: проиграв пластинку, он возвратился к ее началу.
Я получу свою любовь.
С помощью друзей.
Во время одиннадцатого повтора Орр заснул.
Проснувшись в высокой, голой, сумрачной комнате, Хитзер почувствовала смущение.
Она уснула прямо на полу, вытянув ноги и прислонившись ногой к пианино. От марихуаны она становилась сонливой и к тому же глупела. Но нельзя было обижать Мэнни, отказавшись от его марихуаны. Джордж лежал на полу рядом с проигрывателем, который медленно доигрывал «С помощью друзей».
Хитзер выключила его. Джордж не пошевелился, рот его приоткрылся, а глаза оставались закрытыми. Забавно. Они оба уснули, слушая музыку. Она пошла на кухню готовить обед.
Свиная печень. Печень питательна. Лучшего не получишь на мясные карточки.
Она получила ее вчера. Что ж, нарезать потоньше, поджарить с соленым салом и луком.
Она достаточно голодна, чтобы есть свиную печень, а Джордж не привередлив.
Он ест все, что она приготовит. У него хороший характер.
Расставляя посуду, чистя картошку и капусту, она время от времени останавливалась. Она себя странно чувствовала, это конечно, от марихуаны. Уснуть прямо на полу!
Вошел Джордж, небритый, грязный. Он посмотрел на нее. Она сказал:
На боку у Жанны висело сразу два фотоаппарата в дорогих кожаных футлярах. Слепой подозревал, что они будут пущены в дело. Это уже серьезный вопрос. «Великолепная пятерка» проводит здесь много времени, их фотографии в журнале на фоне здешних стильных интерьеров могут сослужить противнику хорошую службу.
— Ну, с добрым утром!
Он продолжал смотреть на нее и улыбался широкой радостной улыбкой. Никогда в жизни она не получала такого комплимента. Ее смущала эта радость, которую она сама вызвала.
По всем правилам Сиверов обязан был запретить съемку. Отобрать у Жанны все ее средства производства и вернуть только при отъезде. Но охраняемый контингент был особенным. У ФСБ с давних пор деликатные взаимоотношения не только с МВД, но и с МИДом. Раз уж его, Глеба, не успели проинструктировать во всех подробностях, придется обратиться самому.
— Дорогая жена, — сказал он.
Он взял ее за руки, рассмотрел руки, ладони и тыльную их сторону, и прижал их к своему лицу.
Он уже знал фамилию и звание непосредственного руководителя «охранных мероприятий» — подполковник Звонарев. Глебу показалось странным, что Федор Филиппович прямиком отправил его на задание, даже не упомянув о подполковнике. Предшественник оставил рабочий номер Звонарева, и Глеб уже час назад собирался позвонить подполковнику с отчетом о своем вступлении на дежурство. Но решил еще чуточку повременить, узнать побольше деталей, чтобы достойнее выглядеть.
— Ты должна быть коричневой, — сказал он.
Она, к своему отчаянию, увидела слезы на его глазах. Всего на мгновение она поняла, что происходит, она не помнила, что была коричневой. Она вспомнила ночную тишину на даче, урчание ручья и многое другое — все мгновенно. Но Джордж требовал внимания. Она держала его, как он ее.
Теперь возникла срочная нужда. Услышав в трубке четкий голос, Глеб представился и сделал паузу, предоставив старшему по званию первому задать вопросы.
— Ты устал, — сказала она, — расстроился и уснул прямо на полу. Это все проклятый Хабер. Не ходи больше к нему, просто не ходи. Пусть вызывают в суд. Ты не можешь больше ходить к нему, он тебя губит.
Вопрос оказался самым общим:
— Никто не может меня погубить, — сказал он.
Он слегка рассмеялся. Его глубокий смех напоминал рыдание.
— Как у вас, порядок?
— Не может, пока мне помогают друзья. Я пойду к нему, но ненадолго. Меня это больше не беспокоит. И ты не тревожься.
— В целом да. Один технический момент: съемки для журнала в доме. Разрешать, запрещать?
Они обнимали друг друга, сливаясь в совершенное единство, а печень с луком шипели на сковороде.
— Ничего страшного, главное — самим не попадать в объектив. Статью мы проконтролируем, о нашей работе там упомянуто не будет. День-два освойся, и мы плотно поговорим по теме. Лады?
— Я тоже уснула, разбирая каракули старого Ратти, — сказал она ему. — Ты купил хорошую пластинку. Я очень любила «Битлз», когда была ребенком. Жаль, что правительственные станции больше их не передают.
— Так точно.
Слепой никогда не стремился выслужиться за счет чинопочитания. Сам его статус секретного агента за рамками штата предполагал иную психологию. Его «так точно» звучало спокойно и нейтрально, без радостного звона в голосе.
— Это подарок, — сказал Джордж.
Печень подпрыгнула, и Хитзер вынуждена была оторваться от разговора и заняться едой. За обедом Джордж все время следил за ней. Она тоже смотрела на него. Уже семь месяцев, как они поженились. Ни о чем важном они не разговаривали. Они вымыли посуду и легли.
Поговорив со Звонаревым, он успокоился и вернулся на насиженное место на кухне, откуда открывался наилучший обзор. Жанна уже тараторила, засыпая компанию последними сплетнями. По ее данным, «Лимпопо» закрыли совсем не из-за наркотиков, это была только версия для общего пользования. В клубе даже поленились устроить серьезную облаву, чтобы подкрепить обвинение. На самом деле… Тут она понизила голос до шепота. Она знала, чем здесь занимается незнакомый для нее человек, и не хотела, чтобы сотрудник ФСБ услышал продолжение истории.
Они любили друг друга. Любовь нужно выращивать все — время, как хлеб, заново. Потом они лежали в объятиях друг друга, засыпая. Во сне Хитзер слышала журчание ручья и пение неродившихся детей.
Слепой сильно не напрягал слух. История о закрытии клуба ничего не могла добавить к характеристике его подопечных, а значит, не представляла большого интереса.
Джордж во сне видел глубины открытого моря.
— Держу пари, его откроют через неделю, — прервал шепот Жанны Мирон. — Кто надо заплатит!
— Последнее время у тебя классный загар, — похоже, Жанна делала комплимент Денису. — Начал пользоваться кремом?
Хитзер была секретарем в старой бесполезной конторе «Понтер и Ратти». На следующий день, уйдя с работы в четыре тридцать, в пятницу, она не поехала на троллейбусе домой, а поднялась на фуникулере в парк Вашингтона. Ока сказала Джорджу, что встретит его в ХУРАДе. Его сеанс должен был начаться в пять. Они вместе поедут в Нижний город, и может быть, пообедают в каком-нибудь ресторане.
— Я даже знаю каким. «Sunshine Medium», — вставила Вероника.
— Все будет в порядке, — сказал он, поняв ее беспокойство.
— Чушь собачья! Сама ты им пользуешься!
Она ответила:
«Конспиратор из Воротынцева никакой», — оценил Глеб. По возмущенному тону сразу стало ясно, что Вероника угадала или просто оказалась свидетельницей.
— Я знаю. Мне хочется пообедать вместе с тобой. Я сэкономила несколько монет. Мы еще не были в «Наса Боливиана».
— Неплохой крем, — прощебетала Жанна. — Ничего зазорного. Можешь признаться не для прессы.
Она резко подошла к башне ХУРАДа и ждала на широких мраморных ступенях Он приехал на следующей машине. Хитзер видела, как он вышел вместе с остальными. Невысокий, аккуратный человек, вполне уверенный в себе, с дружелюбным выражением лица, как большинство людей, работающих за письменным столом. Когда он увидел ее, его светлые глаза стали еще светлее. Он улыбнулся все той же улыбкой неудержимой радости. Она отчетливо видела, что отчаянно любит Джорджа. Если Хабер снова причинит ему боль она разорвет его на куски. Ярость обычно была чужда ей но не тогда, когда дело касалось Джорджа.
— Давайте сменим пластинку, — проворчала Прилукская, и журналистка решила переключить внимание на нее.
И вообще сегодня все было как-то иначе.
— Я могу написать, откуда взялось у тебя то зеленое платье с вышивкой?
Она чувствовала себя тверже, храбрее.
— На фига? С какой стати делать бесплатную рекламу салону и самому гражданину Kenzo.
Дважды за работой она вслух сказал «сволочь» и заставила покраснеть старого мистера Ратти. Она никогда раньше так не говорила и не собиралась в будущем, но тут как будто прорвалась какая-то старая привычка.
— С Kenzo мы ничего не сорвем, а с салона можно.
— Хелло, Джордж, — сказала она.
— Деньги я брать не буду. Если только подарок.
— Хелло, — ответил он.
Он взял ее за руки.
— Ты прекрасна.
— Борзыми щенками, — усмехнулся Мирон.
Как можно считать его больным? Ладно, у него бывают странные сны, но это лучше, чем питать злобу и ненависть, как добрая четверть всех ее знакомых.
— Кстати, Мирон. Я должна написать о твоей последней пассии, — обернулась к нему Жанна.
— Уже пять, — сказала она. — Я подожду внизу. Если пойдет дождь, я зайду в вестибюль. Тут как в могиле Наполеона, все мраморное… ну и прочее. Но красиво. Слышно, как ревут львы в зоопарке.
— Про Аленку? Какая к черту пассия — пару раз трахнулись после клуба и все дела.
— Пошли со мной, — сказал он. — Уже идет дождь.
— Но дело-то ведь прошлое.
И действительно бесконечный теплый весенний дождик — лед Антарктиды, падавший на головы тех, кто ответственен за его таяние.
— Вот и не стоит тащить всякую рухлядь в твой свежий номер. ; ; , — Тогда напишу, как тебя не пустили последний раз в казино.
— У него хорошая комната ожидания. Ты там будешь, вероятно, со множеством шишек и тремя-четырьмя главами государств. Все ходят на цыпочках перед директором ХУРАДа. А я каждый раз должен проходить мимо них. Любимый псих доктора Хабера, его пациент-талисман.
— Ни в коем случае, — в голосе Мирона появился металл. — Это их не пристыдит и не исправит.
Он провел ее через большой вестибюль под куполом Пантеона на движущиеся дорожки, на невероятный, бесконечный спиральный лифт ХУРАДа.
Только даст сигнал другим последовать их примеру.
— ХУРАД действительно правит миром, — сказал он. Не понимаю, зачем ему еще нужны другие формы власти. Он уже и так имеет достаточно. Почему он не остановится? По-видимому, как Александр Великий. Все время нужны новые страны для завоевания. Я этого никогда не понимал. Как сегодня работалось?
— Что-то вы сегодня не в духе. Цензура хуже, чем у эфэсбэшников.
Он был напряжен, поэтому и говорил так много, но не казался угнетенным или расстроенным, как в прошлые недели. Что-то восстановило его естественное спокойствие. Она никогда не верила, что Орр утратил его надолго, но все же он был так несчастен.
— Вот про охоту за нами можешь писать сколько угодно. Тираж точно взлетит.
А теперь нет, Изменение было таким неожиданным и полным, что она задумалась, чем это вызвано. Ей приходило в голову только одно: они вместе сидят на полу, слушают Битлз и засыпают. С тех пор он снова стал самим собой.
— Какой ты щедрый. Прекрасно знаешь, что не пропустят.
В большой и роскошной приемной Хабера никого не было. У входа Орр назвал себя похожей на стол машине.
— А ты подай жалобу в Европарламент, в Комиссию по правам человека, — предложил Денис. — Цензуры у нас нет, так пусть не воняют.
— Автосекретарь, — объяснил он Хитзер, на что она немного нервно заметила, что скоро дело дойдет до полной автоматики, и тут раскрылась дверь, на пороге стоял Хабер.
— Что ты предлагаешь человеку? — возмутилась Вероника, как девушка с юридическим образованием. — Надо всегда понимать, что твои слова могут воспринять всерьез.
Она лишь раз встречалась с ним раньше, и недолго, когда Хабер впервые принимал Джорджа в качестве пациента. Она забыла, какой он большой, какая у него большая борода, как впечатляюще он выглядит.
— А я без шуток.
— Входите, Джордж! — загремел Хабер.
— Чего ж ты сам не подашь жалобу? Тебе нравится вечная свора под боком? Нравится, что нам разрешают отлучаться только поодиночке?
Она застыла в благоговении и страхе и сжалась.
— Больше всего мне нравится быть рядом с тобой. Ради этого я готов все вытерпеть, — с театральным придыханием ответил Воротынцев.
Он заметил ее,
— Давайте не ссориться, — взмолилась Жанна. — Иначе фотки не покатят. Машенька, лапочка, пересядь вот сюда, к свету.
— Миссис Орр, рад вас видеть. Рад, что вы пришли. Входите тоже.
— О, нет. Я только…
Глава 10
— Да, да! Вы понимаете, это, возможно, последний сеанс Джорджа. Он вам говорил? Сегодня мы заканчиваем. Вы обязательно должны присутствовать. Входите. Я всех отпустил пораньше. Видели столпотворение в лифте? Я хотел вечером остаться один. Садитесь сюда.
Веденеева повели на допрос только к середине дня. Человек с усиками ниточкой выглядел еще более довольным, чем в прошлый раз, двое его помощников тоже посматривали на Олега без агрессии, с превосходством победителей.
Начали с опознания. Справа и слева от задержанного поставили двух арабов. По сравнению с основной массой населения Катара они возможно и выглядели «белокурыми бестиями». Но множество признаков, в частности форма носа и линия рта, позволяли легко сделать выбор между ними и россиянином.
Он продолжал говорить, отвечать ему не было никакой необходимости. Ее очаровало поведение Хабера, своеобразная экзальтация, которую он распространял.
Протестовать не имело смысла. Вся процедура была и так шита белыми нитками, свидетелю — настоящему или мнимому — наверняка показали заранее, кого он должен опознать. Чистая формальность для протокола. Олег дождался, пока в него ткнули пальцем, и с некоторым облегчением вернулся в прежнюю, уже знакомую комнату для допроса. Ритуалы с заранее известным финалом всегда наводили на него тоску, а теперь особенно.
Невероятно, чтобы такой человек, мировой лидер и великий ученый, целые недели посвятил лечению Джорджа, который был никем, но, конечно, случай Джорджа очень интересен с научной точки зрения.
— Последняя сессия, — говорил Хабер.
Прежде чем начать допрос, ему передали стопку газет на русском языке.
Он регулировал что-то, похожее на компьютер, у изголовья кушетки.
\"Сегодня утром в МИД России был вызван посол Катара Аль-Кубейси, где ему было сделано официальное заявление: \"В ночь с 18 на 19 февраля в городе Доха местными спецслужбами были арестованы трое российских граждан, находившихся в служебной командировке. Арест был произведен с применением оружия и грубой физической силы.
Указанные российские граждане, один из которых имеет дипломатический паспорт, являются сотрудниками российских спецслужб. В рамках своего статуса они пребывали в Катаре на законных основаниях и выполняли задачи информационно-аналитического характера, связанные с противодействием международному терроризму. Эти действия полностью вписываются в усилия государств — участников антитеррористической коалиции по выявлению источников и каналов финансирования, организационных механизмов и иных средств поддержки террористических организаций. Власти Катара не только пошли на насильственный захват российских граждан, но и вопреки элементарным нормам межгосударственных отношений не проинформировали российское посольство. Более того, в нарушение международного права российским гражданам отказывают во встрече с представителями посольства России\"\".
Вот это был действительно удар ниже пояса, причем от своих. Почему в МИДе решили так радикально изменить «легенду»? Они хоть консультировались с ФСБ или правая рука понятия не имеет, что делает левая?
— Последний контролируемый сон и, я думаю, проблема решена. Ваша игра, Джордж.
Он часто называл ее мужа по имени.
К чему громкие заявления о том, что «Российское государство предпринимает самые энергичные меры с целью защиты своих граждан»? Для начала не надо этих самых граждан топить. Приказывали выдавать себя за инженеров, а теперь признают в них сотрудников спецслужб. Беспредел, да и только!
Она вспомнила, как несколько недель назад Джордж сказал ей: «Он обычно зовет меня по имени, я думаю, чтобы напомнить себе, что кроме него в кабинете присутствует еще кто-то».
\"Катарская сторона пытается инкриминировать российским гражданам ответственность за недавнее покушение на небезызвестного 3. Яндарбиева.
— Конечно, я играю, — сказа Джордж.
Такие попытки лишены основания — арестованные к этому инциденту никоим образом не причастны.
Он сел на кушетку и слегка запрокинул голову. Один раз он взглянул на Хитзер и улыбнулся. Хабер немедленно начал прилаживать к его голове какие-то маленькие штуки, разделяя для этого густые волосы.
Что касается личности 3. Яндарбиева и его пребывания в Катаре…\"
Хитзер вспомнила, как сама подвергалась тому же во время снятия отпечатков мозга — это обычная процедура, которой подвергаются все граждане. Но все же смотреть на то, как это делают с ее мужем, было беспокойно; как будто электроды — маленькие пиявки, которые будут высасывать мысли Джорджа и переносить их на бумагу.
Перечисление всех его грехов можно пропустить. \"…Катарское руководство не только не выполняло свои международные обязательства по борьбе с терроризмом, но и фактически взяло 3. Яндарбиева под опеку, предоставив ему полную свободу передвижения, общения с представителями различных террористических и экстремистских религиозных организаций, сбора средств для совершения новых терактов в различных странах.
На лице Джорджа теперь застыло выражение сосредоточенности. О чем он думает?
Подобная линия попустительства международному терроризму…\"
Неожиданно Хабер положил рук на горло Джорджа, как будто хотел задушить его.
Тем не менее «давайте жить дружно»:
Другой рукой он включил запись. Послышался его собственный голос, произносящий гипнотическое заклинание:
«Россия выступает за развитие ровных отношений с Катаром, что отвечает интересам наших государств и народов. Этого можно добиться на основе строгого уважения Устава ООН и других норм международного права…»
— Вы входите в состояние гипноза…
Через несколько секунд Хабер остановил запись и проверил — Джордж был под гипнозом.
— Хорошо, — сказал Хабер.
Конечно, при современной компьютерной верстке ничего не стоило вставить в номер нужный материал и отпечатать липовые газеты в местной типографии. Но Веденеев слишком хорошо узнавал родной бардак, украшенный чайными розочками бюрократического стиля. Арабам никогда не проникнуться всеми тонкостями «великого и могучего» в его казенном варианте.
Он остановился, как вставший на задние лапы гризли, он стоял между ней и пассивной фигурой на кушетке.
— Слушайте внимательно, Джордж, и запоминайте. Вы глубоко загипнотизированы и точно выполните все мои указания. Сейчас вы уснете и увидите сон. Это будет эффективный сон. Во сне вы увидите себя совершенно нормальным, таким же, как все остальные. Вам будет сниться, что когда-то вы обладали способностью к эффективным снам, но теперь это неправда. Отныне ваши сны станут самыми обычными, значительными только для вас, не имеющими никакой власти над реальностью. Все это вам приснится. Эффективность вашего сна проявится в том, что больше у вас не будет эффективных снов. Сон будет приятный, И вы проснетесь здоровым и отдохнувшим. После этого у вас никогда больше не будет эффективных снов. Теперь ложитесь поудобнее, Вы засыпаете. Антверп!
Нота заканчивалась красивой виньеткой: «МИД требует от властей Катара незамедлительно освободить незаконно удерживаемых российских граждан и предоставить им возможность беспрепятственно вернуться на Родину».
Когда он произнес последнее слово, губы Джорджа дрогнули, и он пробормотал что-то слабым далеким голосом говорящего во сне.
— Что скажете, това-рищ Види-ниев? — слово «товарищ» следователь с усиками ниточкой произнес на ломаном русском.
Хитзер не слышала, что он сказал, но сразу вспомнила прошлую ночь. Она уже засыпала, прижавшись к нему, когда он сказал что-то вслух. «Эрпераниум», кажется, или еще что-то. «Что?» — спросил она, но он ничего не ответил, уснул, как сейчас.
Сердце ее сжалось, когда она посмотрела на него, такого беззащитного, уязвимого, спящего с раскинутыми руками.
Они уже знают их с Володей настоящие фамилии. Отлично! Веденеев попробовал представить себе последствия нокаута для своего напарника. Коломийцева тоже арестовали, но ему в любом случае легче. Он твердо знает, что задница его прикрыта диппаспортом. Против международного права арабы не попрут. Денька три-четыре промаринуют и вышлют из страны.
Хабер встал, нажал белую кнопку на машине в изголовье кушетки: туда отходили некоторые провода электродов, а другие — к ЗЭГ, который она узнала. Эта штука в стене, должно быть, и есть Усилитель.
— Правду о вас пишут?
Хабер подошел к ней, к ее глубокому кожаному креслу. Настоящая кожа. Она уже забыла, на что похожа настоящая кожа. Такая же, как виникожа, но более приятная на ощупь. Она испугалась. Она не понимала, что происходит. Она искоса посмотрела на стоящего перед ней большого человека, на медведя-шамана, бога.
— Я не буду говорить без адвоката.
— Это кульминация, миссис Орр, — говорил он приглушенным голосом, — кульминация среди внушительных снов. Мы готовились к этому сеансу, к этому сну несколько недель. Я рад, что вы пришли. Ваше присутствие помогает ему чувствовать себя в безопасности. Он знает, что в вашем присутствии я не стану проделывать ничего сомнительного. Верно? Я абсолютно уверен в успехе. Привычка к снотворному совершенно пройдет, как только прекратится страх перед снами. Сейчас он будет видеть сны, мне нужно следить за ЗЭГ,
— Нет вопросов, — следователь сделал такой жест, будто адвокат давно стоит за дверью и готов войти по первому зову.
Быстрый и массивный, пошел он через комнату. Она сидела неподвижно, глядя на спокойное лицо Джорджа, с которого сошло напряжение и вообще всякое выражение. Он выглядел, как мертвец.
Доктор Хабер занялся своими машинами, что-то регулировал, переключал, наблюдал.
— Без адвоката, которому я могу доверять. Я хочу видеть представителя посольства, остальное потом.
На Джорджа он не посмотрел.
— Значит, вы отказываетесь давать показания?
— Вот, — негромко сказал он.
— Временно вынужден отказаться.
— На что вы вообще рассчитываете? Пусть даже все лучшие еврейские адвокаты соберутся здесь, они не сумеют вас выгородить. Единственная надежда — милосердие эмира. Признайте свою вину, подайте прошение. Пока еще наши власти рассматривают вас как исполнителя, вынужденного выполнять преступный приказ. Если вы долго будете упорствовать, эмир окончательно уверится в необходимости самого сурового наказания.
Она подумала, что Хабер сказал это, обращаясь не к ней. Он был своей собственной аудиторией.
— Вот оно, Теперь короткий перерыв, вторая стадия сна, между сновидениями.
Он что-то делал с оборудованием на стене.
\"А Яндарбиева как рассматривали ваши власти? — хотелось спросить Олегу. — Надо и ему дать исчерпывающее определение. Святой мученик?
Борец за веру? Светоч ислама?\"
— Это будет маленькой проверкой.
Он промолчал, не собираясь метать бисер. Как сотрудник ФСБ, он понимал всю тщетность споров о политике.
Он снова подошел к Хитзер. Она не хотела, чтобы он обращал на нее внимание или делал вид, что разговаривает с ней.
* * *
Казалось, он не знает, что такое тишина.
Увидев, что яркий свет не мешает Олегу расслабляться и отдыхать в камере, под самым потолком подвесили пару динамиков и двадцать четыре часа в сутки крутили арабскую музыку вперемежку с богословскими проповедями. Американцы в Ираке изводили пленных трансляцией «металла». Здесь тоже решили, что чуждая музыка будет давить арестанту на мозги.
— Ваш супруг обладал возможностью и оказал бесценную услугу нашим исследованиям, миссис Орр. Уникальный пациент. То, что благодаря ему мы узнали о сновидениях, об их значении для здорового и больного организмов, отразится на всем образе жизни. Вы знаете, что значит ХУРАД: польза человечества, исследования и развитие. То, что мы благодаря Джорджу узнали, необыкновенно полезно для человека. Поразительно, что все это проявилось в, казалось бы, самом обычном случае наркомании. Еще поразительнее, что у людей из Медицинской школы хватило ума заметить что-то необычное и послать его ко мне. Редко встретишь такую проницательность у врачей.
Возможно, для Пашутинского это оказалось бы пыткой, но Веденеев давно был связан с Арабским Востоком по профилю своей работы, понимал и любил здешние песни. Он даже на слух научился различать лад песни: рас или истиклаль, сигах или хиджаз. И даже сейчас, в трудные для себя дни, принимался отбивать пальцами на стене сложный ритм.
Он все время следил за часами и наконец сказал:
— Вернемся к бэби.
При этом он не забывал строить мучительные гримасы, зажимать уши ладонями или снимать с себя верх тренировочного костюма, чтобы закутывать голову. Тюремщики должны удостовериться, что они ему действительно досаждают, иначе придумают еще что-нибудь новенькое.
Он снова быстрыми шагами пересек комнату, пощелкал что-то в Усилителе и сказал:
Раз за разом его выдергивали из камеры проверить на прочность — держится или начал уже скисать? Эти короткие допросы проводил не следователь с тонкими усиками, а другие — мелкая сошка.
— Джордж, вы спите, но слышите меня и понимаете. Кивните слегка, если вы мня слышите.
Спокойное лицо не изменилось, но голова слегка кивнула, как у куклы на ниточке.
Они по сто раз повторяли одни и те же вопросы из короткого вызубренного списка. Повторяли скороговоркой, даже не дожидаясь ответа.
— Хорошо. Теперь слушайте внимательно. У вас снова будет ясный сон. Вам приснится, что в моем кабинете здесь на стене висит большая фотография Маунт-Худ покрытой снегом. Вам снится, что вы видите фотографию на стене как раз над столом. Теперь вы уснете и увидите сон. Антверп.
— От кого получил задание, от кого получил задание, от кого получил задание? Как провез бомбу через границу, как провез бомбу через границу, как провез бомбу через границу?
Он снова занялся своими аппаратами.
— Вот, — прошептал он, — Вот так. Хорошо. Верно.
Тишина. Машина затихла. Джордж лежал неподвижно. Даже Хабер перестал двигаться и говорить.
На арабском и на русском, «взрывное устройство» было слишком длинным словосочетанием, и для громкой речевки «бомба» лучше годилась.
Ни звука в большой, мягко освещенной комнате, с ее стеклянной стеной, глядящей в дождь. Хабер стоял у ЗЭГ, глядя на стену за столом.
Ничего не произошло.
— С кем здесь имел дело, с кем здесь имел дело, с кем здесь имел дело?
Хитзер пальцем левой руки начертила кружок на ручке кресла на коже, которая когда-то была шкурой живого существа, промежуточной поверхностью между коровой и вселенной. Ей вспомнился мотив старой пластинки, которую она слушала вчера:
— С парикмахером.
Что ты видишь, когда выключаешь свет?
Не могу тебе сказать, но знаю, это мое.
«Декламатор» осекся от неожиданности и вперил в арестанта удивленный взгляд. Секунд десять Олег наслаждался тишиной, пока оба катарца продолжали молчать в каком-то ступоре. Они явно не имели статуса, чтобы принимать признательные показания. Их задачей было просто вносить в пытку некоторое разнообразие. Музыка, проповеди и на закуску монотонное повторение вопросов.
Она и представить себе не могла, что Хабер способен так долго сохранять молчание. Только раз его пальцы притронулись к шкале, и он снова застыл, глядя на пустую стену.
Здесь не сомневались, что Олег — профессионал, и не ждали быстрых результатов. И вдруг упоминание о парикмахере — первое конкретное слово, которое удалось выдавить из русского.
Джордж вздрогнул, сонно поднял голову, снова опустил ее и проснулся. Он помигал и сел. Глаза его тут же устремились к Хитзер, как бы проверяя, на месте ли она.
Один из катарцев выскочил за дверь, чтобы срочно позвонить. Другой остался в помещении и неловко нажал под столом кнопку — запустил диктофон.
Хабер встрепенулся и резким движением нажал нижнюю кнопку Усилителя.
— Что за дьявол! — сказал он.
— Очень хорошо. Продолжайте.
Он посмотрел на экран ЗЭГ.
— Мне очень нравится, как у вас бреют.
— Усилитель питает Вашу j-стадию. Как вы проснулись?
— Не знаю.
Веденеев говорил правду. При своей аккуратности, любви к чистоте и порядку он дважды доставил себе удовольствие провести время в парикмахерской.
Джордж зевнул.
В каждом ближневосточном городе — большом или малом — парикмахерских пруд пруди. Они всегда раздельны: вы не найдете заведений со смежными залами — мужским и женским. Если в Европе роль клубов играют бары и пабы, то на Востоке — кофейни и парикмахерские. Уважающий себя мужчина заходит к парикмахеру раза три в неделю. Подправить усы и волосы на висках, побриться, узнать о том, чего не прочтешь в газетах, обсудить то, о чем в газетах пишут на первых полосах.
— Просто проснулся. Разве вы не велели мне скорее проснуться?
— В общем да, по сигналу, но как вы преодолели влияние Усилителя? Нужно было усилить мощность. Я это делал слишком робко.
Оба раза Веденееву сделали горячий компресс — сложенный вчетверо белоснежный платок опускали в разогретую воду и прикладывали к лицу. Оба раза его щеки любовно мылили кисточкой, оба раза парикмахер вскрывал бумажную упаковку, извлекал оттуда новое лезвие, ломал его на две половинки и вставлял в держатель бритвы с красивой тонкой изогнутой рукояткой.
Почему-то Олегу всегда доставляла удовольствие мысль о горизонтальном движении руки, при котором острая бритва перерезает горло. Брадобрей может убить клиента за долю секунды, но он относится к его коже как к величайшей на свете ценности.
Веденеев не собирался давать точный адрес парикмахерской. Он притворился, что плохо знает город, но, оказавшись на улицах города, сумеет воспроизвести свой маршрут. Катарец кивнул, не удосужившись пораскинуть мозгами: если парикмахер работал на русских, Веденеев просто обязан был знать и точный адрес заведения и четкие ориентиры.
Теперь он, несомненно, разговаривал с Усилителем. Когда разговор закончился, он резко повернулся к Джорджу и сказал:
Появился прежний следователь с усами ниточкой, разбуженный посреди ночи. Пять минут послушал речи арестованного, все понял и уехал обратно. Веденеев продемонстрировал, что он в состоянии так же дергать ответственных лиц, как дергают его самого.
Наутро к нему допустили второго секретаря посольства Астафьева. Тот явился с кислым лицом, недовольный теми, кто затеял операцию, кто привел приговор в исполнение, кто сумел вычислить и задержать сотрудников ФСБ. Жили себе не тужили, посещали с женами дипломатические тусовки и светские приемы во дворце эмира. А теперь?
— Хорошо. Что вам снилось?
Теперь посольство запачкано всей этой историей. Чертов Коломийцев, проработавший три года под посольской крышей, получил наконец возможность проявить себя и благополучно сел в лужу.
— Фотография Маунт-Худ на стене как раз за моей женой.
Сидит теперь под домашним арестом в ожидании высылки в Москву.
— Что еще? А предыдущий сон? Помните его?
Но Коломийцевым дело не ограничится. Эмир не тот человек, которого так уж сильно заботят добрые отношения с Москвой. Он сидит на своих нефтяных скважинах при полной поддержке американцев. Вдруг теперь никого кроме полномочного посла и его жены не будут приглашать на приемы? Это еще самый мягкий вариант. Хуже, если кого-то еще за компанию с Коломийцевым объявят персоной «нон грата» и отправят на Родину.
— Кажется, да. Подождите. Мне снилось, что я вижу сон… Очень смутно помню. Я был в магазине «У Мейера и Франка», покупая новый костюм, синий, потому что у меня была новая работа. Что-то в этом роде. Не помню. У них там такая табличка, где указано, сколько вы должны весить, если у вас такой-то рост, ну и прочее. И я как раз оказался посредине шкалы веса и роста для среднего человека.
Вдобавок навесили заботу об арестованных.
— Нормальный, иными словами, — сказал Хабер.
Он рассмеялся. У него был громкий смех. После напряжения и тишины Хитзер испуганно вздрогнула.
Как-то надо защищать их интересы, хотя он, Астафьев, не виноват, что они удосужились проколоться. По старому законодательству могут навесить на двух исполнителей по пожизненному сроку. Даже смертную казнь — как раз недавно статьи за террор ужесточили во всех странах Персидского залива.
— Отлично, Джордж! Просто отлично!
— Нас могут прослушивать, — с самого начала предупредил Веденеев. — Я ни в чем не виноват, но все равно лучше соблюдать осторожность.
Он хлопнул Джорджа по плечу и начал снимать с его головы электроды.
— Как вы? Держитесь?
— Мы это сделали. Вы чисты. Знаете ли вы это?
Ни переживаний, ни заботы в голосе не звучало.
— Да, — спокойно ответил Джордж.
Словно занятого человека на выходе из офиса поймал докучливый нищий с болячками, живописно намалеванными краской. Но репортеры рядом, и никак нельзя отпихнуть проходимца.
— Большой груз спал с ваших плеч. Верно?
— Держусь. Подавляют, но держусь. Можно, я задам несколько вопросов?