На следующий день я поехала в Олимпию на встречу с шерифом Редмондом, его помощником, Дуайтом Кароном, начальником отдела уголовных расследований и детективом, сержантом Полом Барклифтом. Весь день мы занимались разбором отчетов, просмотром слайдов и чтением составленного судмедэкспертом протокола вскрытия по делу об убийстве 15-летней Кэтрин Мерри Девайн.

  Кэти Девайн пропала с улицы на северной окраине Сиэтла 25 октября. Красивая девушка-подросток, выглядела она не на пятнадцать, а скорее на восемнадцать лет. Живой ее в последний раз видели, когда она ловила попутку. Подругам она сказала, что собирается сбежать в Орегон. Более того, они видели, как она села в пикап к мужчине. Она помахала им на прощание и исчезла. До Орегона она не доехала.

  6 декабря тело Кэти нашла пара, нанятая для уборки мусора в парке Маккинни в окрестностях Олимпии. Лежала она в мокром лесу лицом вниз. Она была полностью одета, джинсы разрезаны сзади острым инструментом от талии до шагового шва. Из-за необычно теплой зимы тело довольно сильно разложилось, а дикие звери утащили ее сердце, печень и легкие.

  В предварительном заключении патологоанатома говорилось, что ее задушили или, возможно, перерезали горло: прижизненные ранения на шее. Состояние одежды позволяло предположить, что Кэти изнасиловали анально. Она была убита вскоре после того, как ее видели в последний раз.

  Помимо тела девушки шериф Редмонд и его следователи нашли пальто из искусственной замши с меховой отделкой, синие джинсы, белую блузку в крестьянском стиле, тяжелые туристические ботинки и несколько дешевых ювелирных украшений. Промежуток времени между исчезновением и обнаружением тела сделал почти невозможным найти ее убийцу.

  – Это чертов новый закон об автостопе, – сказал Редмонд. – Детки могут махнуть рукой и залезть в машину к кому угодно.

  Информации было мало, но я сделала много заметок и все выходные восстанавливала хронологию дела Девайн, перечисляя все, что нам известно, и пришла к выводу, что Кэти Девайн, скорее всего, убил шофер попутки. Случай казался единичным. Уже несколько лет мне писать о подобных убийствах не доводилось.

  Все выходные, кроме субботнего вечера, когда я поехала на вечеринку центра психологической поддержки, я писала тридцати страничный отчет. Два помощника шерифа из Олимпии приехали за отчетом в воскресенье вечером. Как временный помощник шерифа я получила сто долларов из фонда отдела расследований.

  Тем не менее о деле Девайн я не забыла. Несколько месяцев спустя я написала о нем в журнале «Настоящий детектив» и просила тех, кому что-то известно, связаться с управлением шерифа округа Терстон. Таковых не нашлось, и дело осталось нераскрытым.

  С наступлением нового 1974 года я поняла, что мне, чтобы поднять четверых детей, необходимо увеличить писательские доходы. Хотя у их отца, казалось, наступила ремиссия, я не забыла слова первого хирурга о том, что Биллу осталось жить от полугода до пяти лет.

  Большинство дел я получала от отделов убийств городской полиции Сиэтла и полиции округа Кинг. Тамошние следователи были ко мне исключительно добры и давали интервью, когда уровень преступности в Сиэтле падал. Они мало походили на суровых детективов, какими их изображают в телесериалах и книгах, – наоборот, я обнаружила, что это очень сочувствующие мужчины, понимавшие, что, не окажись у меня достаточно дел, о которых можно написать, моим детям будет нечего есть.

  И я тоже никогда их не «подставляла» – не описывала в рассказах не подлежащие оглашению подробности дел. Всегда дожидалась окончания расследования или признания обвиняемого виновным, чтобы мои рассказы не повлияли на решение жюри.

  Они доверяли мне, а я доверяла им. Они знали, а я пыталась узнавать все детали расследований убийств. Поэтому эксперты-правоохранители часто приглашали меня на семинары, а однажды я даже прослушала двухнедельный курс по исследованию места совершения убийства, входивший в базовую программу обучения в полицейской школе округа Кинг. Я выезжала на патрулирование с полицейскими штата Вашингтон, кинологическими подразделениями, полицейскими Сиэтла, подразделениями округа Кинг и бригадами скорой помощи. Я провела 250 часов вместе с командой следователей-пожарных пожарного управления Сиэтла.

  Не самая обычная работа для женщины, но она мне нравилась. С утра я была погружена в материнские заботы. А во второй половине дня занималась изучением методов расследования убийств и способов определения мест поджога.

  Мой дед и дядя были шерифами в Мичигане, а мой опыт службы в полиции лишь упрочил уверенность, что стражи закона – «хорошие парни». И ничто из виденного мною в качестве репортера уголовной хроники их не скомпрометировало, при том, что в начале 1970-х годов нередко всех полицейских поголовно считали свиньями.

  Поскольку в известном смысле я снова стала одной из них, меня посвящали в расследуемые дела – такие как дело об убийстве Девайн. Ни с кем, кроме полицейских, я эту информацию не обсуждала, но была в курсе происходящего в 1974 году.

  Год начался с ужасного нападения на молодую женщину, жившую в комнате в подвале большого старого дома 4325 по 8-й Норд-Истстрит неподалеку от Вашингтонского университета. Произошло оно ночью 4 января и было настолько из ряда вон выходящим, что мне о нем рассказала следователь Джойс Джонсон. В полиции Джойс проработала двадцать два года, ежедневно сталкиваясь с преступлениями, которые шокировали бы большинство стражей закона. Но это нападение сильно потрясло даже ее.

  Восемнадцатилетняя Джони Ленц, как обычно, отправилась вечером спать в свою комнату в подвале, черный ход из которого вел на улицу, но дверь обычно была заперта. Когда утром Джони не вышла к завтраку, соседки подумали, что она еще спит. Однако днем они решили к ней спуститься. Через дверь Джони не откликалась. Когда они подошли к кровати, им открылось страшное зрелище – все лицо и волосы Джони Ленц покрывала запекшаяся кровь. Девушка была без сознания. Ее избили оторванным от рамы кровати металлическим прутом, а откинув одеяло, они оцепенели от ужаса, увидев, что прут злодей затолкал ей во влагалище, жестоко повредив внутренние органы.

  – Она все еще не пришла в сознание, – неделю спустя сказала мне Джойс. – У меня сердце разрывается, когда я смотрю на ее родителей, сидящих у ее кровати и молящихся, чтобы она очнулась. Но врачи считают, что даже если она очнется, у нее наступили необратимые повреждения мозга.

  Джони, вопреки всему, выкарабкалась. Она выжила, но после выхода из комы не помнила ни одного события за десять дней до нападения. Травма мозга осталась с ней до конца жизни.

  Она не была изнасилована, не считая символического изнасилования прутом от кровати. Кто-то, обуреваемый маниакальной яростью, увидел ее спящей и сорвал на ней злобу. Следователи не находили никакого мотива. Потерпевшая – дружелюбная, застенчивая девушка, врагов у нее не было. Жертвой она стала случайно, просто потому, что кто-то знал, что она спала одна в подвальной комнате, или, возможно, увидел ее через окно и обнаружил, что дверь подвала не заперта.

Джони Ленц повезло. Она выжила, одна из немногих.

  «Привет, это Линда с вашим прогнозом погоды на горнолыжных курортах. На перевале Сноквалми температура минус 1,6 градуса, на дороге снег и гололед. Стивенс Пасс – минус 8 градусов, пасмурно, на дороге снег…»

  Голос двадцати однолетней Линды Энн Хили знали тысячи слушателей радио западного Вашингтона, не имея представления, кто она. Голос у нее был такой же милый и сексуальный, каким обычно вещают ведущие музыкальных программ и которым наслаждаются спешащие в семь утра на работу. Фамилии читающих прогнозы погоды девушек никогда не называют, сколько бы заинтересованных мужчин ни позвонили. Они – анонимная голосовая персонификация типичной американской девушки.

  Красота Линды не уступала сладкозвучию голоса: высокая, стройная, с длинными, почти до талии темно-русыми волосами, ясными голубыми глазами и густыми темными ресницами. Она училась на последнем курсе психологического факультета Вашингтонского университета. И на паях с еще четырьмя студентками – Марти Сэндс, Джилл Ходжес, Лорной Мосс и Барбарой Литтл снимала старый, зеленого цвета каркасный дом 5517 по 12-й Норд-Ист-стрит.

  Родители Линды принадлежали к верхушке среднего класса, выросла она в Ньюпорт-Хиллс, на восточном побережье озера Вашингтон. Музыкально одаренная, она играла Фиону в школьной постановке мюзикла «Бригадун»[14] и была солисткой хора Конгрегационалистской церкви[15]. Но больше всего ее интересовала психология, в особенности работа с умственно отсталыми подростками. В Вашингтонском университете у нее было море возможностей изучить мышление психически ненормальных.

Изучить, но не узнать.

  Ни одна из пяти соседок по большому старому дому не отличалась особой наивностью – все они были осторожными молодыми женщинами. Отец Джилл был прокурором восточного округа штата Вашингтон, и как дочь криминалиста она знала о насильственных преступлениях, хоть и лично ни одна из пяти девушек никогда насилию не подвергалась. О нападении 4 января они читали в газетах, до них доходили слухи о появившемся поблизости маньяке. Они приняли надлежащие меры предосторожности: запирали двери, не выходили вечерами поодиночке, отшивали мужчин, казавшихся подозрительными.

И, живя в одном доме впятером, чувствовали себя в безопасности.

  На работу на радио Линде приходилось вставать в полшестого утра и несколько кварталов ехать на велосипеде. Поэтому заполночь она засиживалась редко. Четверг, 31 января, начался для нее вполне обыденно: она записала на радио прогноз погоды, сходила на занятия в университет, а придя домой, села писать письмо. Никаких проблем у нее не было, разве что ее парень подолгу пропадал на работе, времени вместе они проводили мало и порой ее беспокоили неясные боли в области живота. Она писала другу ставшее последним в жизни письмо:

  «Решила черкнуть пару строк, просто сказать «привет». На улице снег, и я пишу, завернувшись в синий плед. Не поверишь, как в нем приятно учить уроки или дремать. У меня дома все в порядке. Я пригласила на ужин маму и папу, Боба и Лору. Думаю, что приготовлю бефстроганов. Я часто катаюсь на лыжах, работаю и учусь… не обязательно именно в таком порядке».

  Полтретьего дня Джилл Ходжес отвезла Линду из университета на занятие в хоре и в пять часов вечера вернулась за ней и Лорной Мосс. Они поужинали, после чего Линда взяла у Марти Сэндс машину съездить в гастроном. Полдевятого она вернулась.

  Затем Линда, Лорна и Марти вместе с приятелем пошли в популярную среди студентов таверну «Данте», на углу 53-й стрит и Рузвельт-вэй. Выпили два кувшина пива на четверых, девушки ни с кем не разговаривали, хотя позже Лорна и Марти вспомнили, что их друг Пит на короткое время подходил к игравшим в кости за соседним столом.

  Час спустя они были дома, и Линде позвонил из Олимпии бывший парень. Соседки вспомнили, что проговорила она с ним около часа. Перед сном девушки смотрели по телевизору «Автобиографию мисс Джейн Питтмен».

  Когда Линда отправилась в свою подвальную комнату, на ней были синие джинсы, белая блузка и ботинки.

  Барбара Литтл в четверг вечером была в библиотеке. Без четверти час она зашла в свою подвальную комнату, отделенную фанерной перегородкой от комнаты Линды. В комнате Линды света не было.

  Полшестого утра Барбара, как обычно, услышала звонок будильника Линды и снова заснула. В шесть часов утра ее разбудил собственный будильник. Ее удивило, что будильник Линды продолжал звонить.

  Зазвонил телефон. Начальник Линды с радиостанции спрашивал, почему Линда не вышла на работу. Барбара зашла в комнату Линды и включила свет. Комната была в идеальном порядке, постель убрана. Это было немного странно, обычно постель Линда заправляла по возвращении из университета, но Барбару это не встревожило. Она выключила будильник, решив, что Линда, скорее всего, уже едет на работу.

  Но Линда Энн Хили не приехала ни на работу, ни на учебу. Она пропала без следа.

  Зеленый десяти скоростной велосипед Линды стоял в подвале, но соседки заметили тревожный знак: дверь из подвала на улицу не была заперта. Они никогда не оставляли дверь незапертой. И дверь сложно – практически невозможно – открыть с улицы, потому, когда требовалось вывести велосипеды, дверь открывали изнутри и запирали снова тоже изнутри, обойдя вокруг дома. Единственное окно с прозрачной занавеской у бетонной внутренней лестницы давно уже наглухо закрасили.

  Днем соседки встретились в кампусе и переговорили. Каждая надеялась, что другая увидит Линду на занятиях, но тщетно. Испугались они, когда к назначенному на вечер того дня ужину приехали родители. Линда была не из тех, кто мог запросто бросить работу, учебу, а главное, не явиться на ею же назначенный ужин.

Они позвонили в полицию Сиэтла и заявили об ее исчезновении.

  Поговорить со встревоженными родителями и соседками приехали следователи отдела убийств Уэйн Дорман и Тед Фонис. Их проводили в опрятную комнату Линды в подвале. Радостная комната с солнечно-желтыми стенами и постерами и фото, где Линда с друзьями катается на лыжах. Там же снимки подростков с задержкой развития из экспериментальной школы Камелот-Хаус, где пропавшая девушка служила волонтером. Фанерная перегородка разделяла кровати Линды и Барбары.

  Детективы откинули покрывало. Бурые пятна запекшейся крови на подушке без наволочки, сквозь простыню большое кровавое пятно просочилось на матрац. Кому бы ни принадлежала кровь, ее количество могло свидетельствовать о серьезном ранении, бессознательном состоянии жертвы, но не смерти от кровопотери.

Лорна и Марти сказали детективам, что кровать стелила не Линда.

  – Она всегда клала простыню поверх подушки, а не под нее, каксейчас.

  С подушки пропала розовая сатиновая наволочка. Ее пару нашли в ящике тумбочки. В глубине шкафа обнаружили ночную рубашку Линды с засохшей у воротника кровью.

  Логично было предположить, что кто-то пробрался в комнату спящей Линды, избил ее до потери сознания, прежде чем она успела закричать, и унес.

  Соседки осмотрели ее шкаф и выяснили, что пропала только та одежда, которая была на ней накануне вечером: синие джинсы, белая блузка и ботинки.

  – А еще пропал ее рюкзак, – сказал Марти. – Красный с серыми лямками. Обычно она носила в нем книги и, может быть, желтую лыжную шапку и перчатки… Ах да, еще в нем была целая куча билетов на концерты молодежного симфонического оркестра и несколько билетных корешков.

  Ночная рубашка Линды была в крови, значит, в момент нападения она была на ней. Детективы пришли к единственно возможному выводу, что похититель ее переодел, прежде чем унести. Тем не менее вся ее верхняя одежда осталась в комнате. Пальто ей не потребовалось, потому что она уже была мертва? А зачем тогда понадобился рюкзак? А наволочка?

  Владелец дома сказал детективам Дорману и Фонису, что перед сдачей новым арендаторам он, как обычно, сменил замки на всех наружных дверях. Разумная мера предосторожности, вот только запасной ключ девушки прятали в почтовом ящике перед парадным входом. Кроме того, Линда и Марти ключи потеряли и пользовались дубликатами.

  Любой мужчина, знавший, что в доме живут пять девушек, понаблюдав и подождав, непременно увидел бы, как одна из них доставала из почтового ящика запасной ключ.

  Теперь четыре оставшихся девушки в страхе из этого зеленого дома съехали, а на их место, проследить за подозрительными происшествиями, вселились их приятели. Но то, что случилось, уже случилось. Из последних подозрительных эпизодов сами девушки смогли вспомнить только три телефонных звонка во второй половине дня после исчезновения Линды. Сняв трубку, они каждый раз слышали на другом конце провода только дыхание, а потом связь обрывалась.

  По соседству обыскали каждый дюйм: и люди, и кинологи с собаками прочесали все укрытые листвой овраги в ближайшем парке Равенна. Но Линда Энн Хили пропала, не нашли и следов похитителя. Никаких. Ни волоска, ни капли крови или спермы. Или он неимоверно умен, или просто невероятно удачлив. Именно таких дел следователи отдела убийств больше всего боятся.

  4 февраля в полицию по телефону экстренного вызова 911 дозвонился мужчина:

  – Слушайте. И слушайте внимательно. Напавший на девушку восьмого числа прошлого месяца и похититель Линды Хили – одно и то же лицо. Он был рядом с обоими домами. Его видели.

  – Кто говорит? – спросил оператор.

  – Вам никогда не узнать моего имени, – ответил мужчина и повесил трубку.

  И бывший, и нынешний парень Линды добровольно и успешно прошли проверку на детекторе лжи.

  Миновали дни, потом недели, и пришло болезненное осознание, что Линда Энн Хили мертва. Ее тело сокрыто настолько умело, что только убийце да Господу Богу известно, где оно. Криминалистической лаборатории полиции Сиэтла было практически не с чем работать. «Одна белая простыня (с пятнами крови – II группы, резус-фактор положительный), одна желтая подушка (с пятнами крови – II группы, резус-фактор положительный), одна короткая ночная рубашка кремового цвета в коричневый и синий цветочек (с пятнами крови – II группы, резус-фактор положительный). Пятно крови на простыне имеет отчетливую «ребристость» по краям». Это все, что осталось от полной жизни девушки, 31 января пожелавшей подругам спокойной ночи и унесшейся в небытие.

  Для раскрытия убийства – а исчезновение Линды Хили явно было убийством – следователям требовалось отыскать связующие нити, то, что объединяет убийцу и жертву, схожий способ действий в ряде преступлений, вещественные доказательства; или обнаружить связи между самими жертвами.

  Здесь детективы оказались в тупике. Никакой связи между Линдой Хили и Джони Ленц не было, не считая того, что на обеих напали во время сна в подвальных комнатах коллективно арендованных домов, стоящих меньше чем в миле друг от друга. Джони били по голове, а следы крови на подушке и ночной рубашке Линды позволяли сделать вывод, что ей тоже нанесли травму черепа. Но никто из жительниц одного дома не знал никого из другого. Даже учились они на разных факультетах.

  За февралем пришел март, а Линда домой так и не вернулась, не нашли и ее пропавшие вещи: рюкзак, блузку в крестьянском стиле, поношенные джинсы с забавной треугольной заплаткой сзади. Не всплыло ни одно из двух колец с бирюзой – круглых с плоской печаткой и маленькими самородками бирюзы, «плавающими» поверх серебряных кругов.

  Еще полгода, и Линда окончила бы университет, устроилась на работу, стала бы бесконечной поддержкой умственно отсталым детям, тем, кому повезло в жизни меньше, чем ей – одаренной умом, красотой, окруженной любящей и заботливой семьей.

  Пока следователи полиции Сиэтла бились над загадкой исчезновения Линды Энн Хили, у шерифа Дона Редмонда и детективов округа Терстон возникли свои проблемы. Пропала студентка колледжа Эвергрин, кампус которого расположен на юго-западе Олимпии.

  Эвергрин – сравнительно новый вашингтонский колледж, чьи огромные сборного железобетона корпуса неестественно торчат посреди густого елового леса. Это учебное заведение жестко критикуют педагоги-традиционалисты за отказ от обязательных курсов, принятой шкалы оценок и поощрения философии «делай что хочешь». Студенты сами выбирают, что хотят изучать: от мультипликации до экологии, сами выбирают предметы на зачет в каждом семестре. Недоброжелатели утверждают, что выпускники Эвергрин не получают никакого настоящего багажа знаний и практических навыков, которые можно предложить работодателям. Они называют Эвергрин «игрушечным колледжем». Тем не менее туда стремятся многие из самых лучших и талантливых.

  Девятнадцатилетняя Донна Гэйл Мэнсон была типичной эвергриновской студенткой, высокоинтеллектуальной девушкой, делающей все по-своему. Ее отец преподавал музыку в средних школах Сиэтла, и от него Донна унаследовала талант и тягу к музыке. Она была флейтисткой, достаточно профессиональной, чтобы играть в симфоническом оркестре.

  Узнав, что в округе Терстон пропала еще одна девушка, я снова поехала в Олимпию встретиться с шерифом Редмондом и сержантом Полом Барклифтом. Барклифт разъяснил обстоятельства исчезновения Донны.

  В дождливый четверг 22 марта 1974 года Донна собиралась пойти на джазовый концерт в кампусе. Соседки по комнате вспоминали, что она несколько раз переодевалась, разглядывая себя в зеркале, пока не выбрала блузку в красно-оранжево-зеленую полоску, синие брюки и длинное ворсистое черное пальто. На ней также были кольцо с овальным коричневым агатом и наручные часы «Булова».

  Затем она – в одиночку – отправилась на концерт, начавшийся чуть позже семи вечера.

  – На концерте ее никто не видел, – сказал Редмонд. – Скорее всего, она до него не дошла.

  Линда Энн Хили и Кэтрин Мерри Девайн были высокими и стройными. Донна Мэнсон была ростом 152 сантиметра и весила около 45 килограммов.

  Детективы округа Терстон и Род Марем, начальник службы охраны Эвергрин узнали о пропаже Донны только шесть дней спустя. Донна нередко пропадала, а потом объявлялась с новым рассказом о путешествии автостопом, иногда добираясь даже до Орегона. Когда от другой студентки пришло сообщение о ее отсутствии, это была всего лишь просьба: «Пожалуйста, попытайтесь с ней связаться». Но дни шли, а вестей от Донны не поступало, и исчезновение начинало приобретать зловещий оттенок.

  Барклифт опрашивал знакомых Донны, хватаясь за все возможные ниточки. Он беседовал с ее лучшей подругой Терезой Олсен, с бывшей соседкой по комнате Селией Драйден и еще некоторыми девушками, живавшими с ней в студенческом общежитии.

  Несмотря на высокий интеллектуальный коэффициент, примерной студенткой Донна Мэнсон не была. До поступления в Эвергрин она училась в колледже Грин Ривер в Оберне, штат Алабама, где средним баллом у нее была тройка с плюсом.

  Учебный план Донна выбрала довольно обширный. Но даже в Эвергрин начала отставать, пропадая целыми ночами и возвращаясь в общежитие под утро. Она просила Селию прикрыть ее на занятиях, а сама отсыпалась. Селию это раздражало, как и одержимость Донны смертью, колдовством и алхимией. Казалось, Донну одолевала депрессия. Донна вечно что-то писала об алхимии, и соседок это тоже раздражало.

  Незадолго до исчезновения Донны Силия попросила ее переехать в другую комнату. Алхимия – это древняя лженаука: «… приготовление эликсира бессмертия и кажущееся магической сила процесса трансмутации». Изобретенная в Древнем Египте, это была не та учебная программа, которая могла быть предложена в более традиционном колледже.

  – Мы подумали, что она могла покончить с собой, – сказал Барклифт. – Однако психиатр, изучив ее записи, сказал, что в них нет ничего особенного для девушки ее возраста. Он считает, если она испытывала страх перед чем-то необычным, то написала бы об этом. Но в ее записях мы ничего подобного не нашли.

  В комнате Донны следователи нашли несколько листов бумаги. На одном из них была надпись «Корпорация “Сила Мысли”». Проверка показала, что это название лицензированного предприятия в Олимпии, расположенного в опрятном старинном доме. Там проходили семинары по позитивному мышлению и дисциплине ума. Незадолго до исчезновения Донны владельцы сменили название на «Институт экстрасенсорного восприятия».

  Почти каждый день Донна курила марихуану, и ее друзья полагали, что она могла употреблять и другие наркотики. Она встречалась с четырьмя мужчинами. Все они были проверены и все оказались чисты.

  В ноябре Донна ездила автостопом до Орегона, но в основном она ездила к друзьям в Селлек – небольшой шахтерский поселок, растянувшейся вдоль дороги, ведущей в Иссакуа и Норт-Бенд и затем соединяющейся с федеральной автострадой, огибающей Сноквалми Пасс.

  – Мы встречались с этими людьми – они не видели ее с 10 февраля, – сказал Барклифт.

  Когда Донна обрела то, что искала, называя это «другим миром, который нельзя объяснить», она стала ближе к родителям. Она провела с ними выходные 23 и 24 февраля, звонила им 9 марта, а на следующий день написала письмо. Она была в приподнятом настроении и собиралась съездить с матерью на пляж.

  Барклифт повез меня вокруг кампуса. Указал на ночные фонари вдоль дорожек, однако в остальном в кампусе, казалось, во многом сохранилась первозданная девственная природа. Над петляющими тропинками часто нависали густые еловые ветви.

  – С наступлением темноты девушки в основном выходят парами или группами, – комментировал Барклифт.

  Кампус заливали весенние дожди. Поисковики с собаками тщательно прочесывали его вдоль и поперек. Будь ее тело спрятано в зарослях салалы, орегонского винограда, папоротника или в буреломе, его бы нашли. Донна пропала так же бесследно, как Линда Хили. Ее вещи – рюкзак, флейту, чемодан и фотоаппарат, который она почти всегда носила с собой, – передали родителям.

  У следователей округа Кинг остались записи Донны о смерти и колдовстве и полученные от ее врача рентгеновские снимки позвоночника, левой лодыжки и левого запястья. Детективы опасались, что лишь по ним, в случае обнаружения, удастся опознать ее тело.

Глава 8

  Весной 1974 года я сняла в Сиэтле под рабочий кабинет плавучий дом: маленькую скрипучую однокомнатную постройку, хлипко плавающую на плоту в воде озера Юнион милей южнее

Университетского района. Теперь я все знала об исчезновении двух девушек из колледжа и убийстве Кэти Девайн, и у меня начало возникать ощущение, что у полиции картина складывается, но общественности она пока недоступна. В среднем в Сиэтле происходит около шестидесяти убийств в год, в округе Кинг это число колеблется от двух до трех десятков ежегодно, в округе Терстон редко превышает три десятка. Для столь густонаселенных районов процент неплохой. Прискорбный, но нормальный.

  У моего бывшего мужа внезапно случился эпилептический припадок: рак дал метастазы в мозг. Его прооперировали, и несколько недель он пробыл в больнице. Моя младшая дочь Лесли, которой в ту пору было шестнадцать лет, ежедневно после школы ездила на автобусе в Сиэтл ухаживать за отцом. Она думала, что медсестры уделяли ему недостаточно внимания. Я за нее боялась. Она была настолько мила, так похожа на тех исчезнувших девушек, что я боялась отпускать ее одну в город даже на полквартала. Но она считала, что это ее долг, поэтому я каждый день пребывала в страхе, пока она не оказывалась дома в безопасности. Вскоре испытываемый мною страх ощутили все родители в округе.

  Как писатель-криминалист я навидалась слишком много насилия и трагедий, и мне повсюду мерещились «подозрительные мужчины». Я никогда не переживала за себя. Только за моих дочерей. Я так часто их предостерегала, что они в конце концов обвинили меня в том, что я становлюсь параноиком. От плавучего дома я отказалась. Не хотела быть далеко от детей даже днем.

  17 апреля пропала еще одна девушка. На сей раз в ста двадцати милях от Сиэтла – далеко за нависающими Каскадными горами, отделяющими лесистое побережье от засушливых пшеничных полей на востоке штата Вашингтон.

  Сьюзен Элейн Ранкорт была первокурсницей Университета Центрального Вашингтона в Элленсберге, городе родео, где еще сохранялся дух Дикого Запада. Одна из шестерых детей в дружной семье, в старшей школе в Ла Коннер, штат Вашингтон, Сьюзен была чирлидером и королевой бала.

  В отличие от других пропавших девушек Сьюзен была голубоглазой блондинкой. Фигура у нее была такая потрясающая – о такой мечтают большинство девочек-подростков, не говоря уже о мальчиках-подростках. Возможно, раннее физическое созревание способствовало развитию застенчивости и затмевало тот факт, что Сьюзен обладала превосходным, научного склада умом.

  Когда ее семья переехала в Анкоридж, штат Аляска, Сьюзен потребовалась смелость, чтобы остаться в колледже в Элленсберге. Она понимала, что с пятью братьями и сестрами рассчитывать может только на себя. У родителей не хватит денег полностью оплатить ее учебу в колледже.

  Летом перед поступлением Сьюзен, чтобы скопить денег на учебу, работала на полную ставку – семь дней в неделю сразу на двух работах. Она всегда знала, что хочет заниматься медициной. В школе она училась на одни пятерки, а ее успехи в колледже подтвердили, что она настоящий самородок. В Элленсберге Сьюзен Ранкорт специализировалась на биологии со стабильным средним баллом 4,0, при этом работая на полную ставку в доме престарелых. Семья могла ею гордиться.

  Если Линда Хили была осторожна, а Донна Мэнсон опасность игнорировала, Сьюзен Ранкорт откровенно боялась темноты и не хотела выходить вечером одна. Без соседки по комнате она после захода солнца не выходила никогда.

  Никогда до того вечера 17 апреля. Неделя у нее выдалась тяжелой. Шли экзамены середины семестра, а еще она узнала о возможности стать администратором общежития. Получи Сьюзен эту работу, она смогла бы покрыть значительную часть расходов, а еще – больше встречаться с другими студентками и вырваться из добровольного заточения в раковине робости. Она решила попытать удачу.

  При росте всего в 157 сантиметров и весе 54 килограмма Сьюзен была крепкой. Она бегала по утрам и занималась карате. И по глупости думала, что ей не составит труда защититься в переполненном кампусе, даже если кто-то начнет к ней приставать.

  В тот вечер в восемь часов вечера она отнесла одежду в прачечную одного из общежитий, а потом пошла на собрание администраторов. Собрание закончилось в девять часов, она договорилась встретиться с подругой и посмотреть немецкий фильм, а к десяти часам вернуться в прачечную положить белье в сушилку.

  Однако после собрания Сьюзен никто не видел. Подруга ждала и ждала и в конце концов пошла на фильм одна, оборачиваясь и поглядывая в сторону входа в надежде увидеть знакомый силуэт.

  Одежда Сьюзен лежала в стиральной машине, пока та не понадобилась другому студенту. Он наспех достал вещи и оставил на столе, где днем позже их и нашли.

  О невозвращении Сьюзен в общежитие сообщили сразу. Парень у нее был, но далеко – в Вашингтонском университете в Сиэтле, а больше она ни с кем не встречалась. Сьюзен была не из тех, кто не приходит ночевать, да и последний экзамен она явно пропускать не собиралась. Она даже ни одного занятия не прогуляла.

  Полиция кампуса установила, в чем она была одета, когда ее видели в последний раз: серые вельветовые брюки, желтый свитер с коротким рукавом, желтое пальто и замшевые ботинки. Попыталась восстановить ее маршрут от места проведения собрания до находившегося в четверти мили общежития.

  Самая короткая и общепринятая дорога шла через аллею мимо строительной площадки, дальше по пешеходному мосту через пруд и под железнодорожной эстакадой у студенческой парковки.

  – Если кто-то за ней наблюдал, шел за ней, а потом похитил, – прокомментировал один из полицейских, – то только тут, под эстакадой, на шестиметровом темном участке.

  В таком случае остались бы следы. У Сьюзен была папка с не подшитыми листами, которые, окажи она – каратистка – сопротивление, разлетелись бы во все стороны. Ее подруги в один голос утверждали, что без боя она бы не сдалась.

  Кроме того, дорогой до Барто-Холл, где демонстрировали фильм, шли большинство студентов, поэтому в девять вечера пешеходов на ней хватало. Что-то необычное заметили бы, но никто не ничего не видел.

  У Сьюзен был только один физический недостаток. Она была близорука. Вечером 17 апреля на ней ни очков, ни контактных линз не было. Она видела достаточно хорошо, чтобы ходить по кампусу, однако чтобы рассмотреть лицо, ей требовалось подойти очень близко, и чужака в темноте под эстакадой она вполне могла не разглядеть.

  После исчезновения Сьюзен Ранкорт пришли заявления других студенток с описаниями происшествий, вызвавших у них смутное беспокойство. Одна девушка сообщала, что 12 апреля у библиотеки кампуса разговаривала с высоким симпатичным молодым человеком чуть за двадцать с рукой на перевязи и металлической скобой на пальце. Он не удержал стопку книг, и несколько из них упало.

  – Он попросил помочь донести книги до машины, – вспоминала она.

  Примерно в трехста ярдах от эстакады стоял «Фольксваген-жук». Она поднесла книги и заметила, что в машине не было пассажирского сиденья. Почему-то – неизвестно почему – из-за этого отсутствующего пассажирского сиденья у нее мурашки побежали по телу. Он выглядел довольно милым, сказал, что травму получил, катаясь на лыжах в Кристал Маунтин, но ей вдруг захотелось оказаться от него подальше.

  – Я положила книги на капот и убежала.

  Историю, похожую на первую, рассказала еще одна девушка. Парня с травмированной рукой она встретила семнадцатого числа и помогла ему донести до машины какие-то свертки в вощеной бумаге.

  – После чего он не смог запустить двигатель и попросил меня сесть в машину, чтобы помочь ее завести. Я его не знала и в машину садиться не захотела. Сказала, что спешу, и ушла.

  Приехавший в кампус в тот же день сын окружного прокурора из Орегона около полдевятого вечера видел перед Барто-Холл высокого мужчину с рукой на перевязи.

  Сообщения не казались такими уж зловещими. При любом преступлении или исчезновении рядовые происшествия обретают важность в глазах стремящихся оказать помощь «свидетелей». Заявления запротоколировали и приобщили к делу. Поиски Сьюзен Ранкорт продолжились.

  В этом, как и во многих других делах, немыми свидетельствами, подтверждающими похищения девушек, стали мельчайшие подробности. В деле Донны Мэнсон это был оставленный ею фотоаппарат. В деле Сьюзен – контактные линзы и очки, скорее всего, бывшие в вечер исчезновения при ней, поскольку она собиралась в кино. А еще зубная нить. Когда ее мать заглянула в ее аптечку и увидела зубную нить, у нее упало сердце:

  – Она была дитя привычки. Никогда никуда не уходила с ночевкой без зубной нити.

  Весной 1974 года отдел преступлений против личности департамента полиции Сиэтла возглавил опытный полицейский, крупный специалист по расследованию убийств, капитан Херб Свинглер. Херба я знала свыше пятнадцати лет. В конце пятидесятых он был патрульным и первым прибыл в Западный Сиэтл по жалобе матери на непристойное поведение в отношении дочери. Из всех вызванных побеседовать с ребенком женщин-полицейских я была самой неопытной. Мне был двадцать один год, и, надо признать, меня смутили вопросы, которые мне предстояло задать этой маленькой девочке о приходившем в семью «добром пожилом дяде».

  Помню, как Херб надо мной подтрунивал, поскольку я покраснела – подкалывать новичков дело обычное, но с ребенком и матерью он вел себя уважительно. Отличный полицейский и дотошный следователь, он быстро рос по службе. И теперь вся ответственность легла на Херба. Большая часть пропавших девушек была родом из Сиэтла: дни и ночи он ломал голову над загадкой, казавшейся неразрешимой. Похититель словно издевался над полицией, упиваясь легкостью, с которой ему удалось похищать женщин, не оставив следов.

  Свиндлер был разговорчив, и ему требовался слушатель. Эту роль исполняла я. Он знал, что дальше меня информация не пойдет, – я блюла те же правила, что расследующие дела детективы. К тому же я была автором, искавшим именно такую громкую историю. А еще матерью двух дочерей подросткового возраста, и весь ужас происходящего и горе родителей лишали меня сна. Он знал, что я не опубликую ни слова до поры до времени, а если потребуется – никогда.

  В те месяцы 1974 года я разговаривала со Свинглером чуть ли не ежедневно – вместе мы пытались отыскать связующую нить. По работе я ездила по всему побережью. Я была в курсе происходящего в других городах, подчас в двухста милях, в штате Орегон, и всегда сообщала об исчезновениях, перекликавшимися с сиэтлскими делами.

  Следующая не вернувшаяся с прогулки девушка жила в Орегоне. Спустя восемнадцать дней после исчезновения Сьюзен Ранкорт, 6 мая в Корваллисе, что в 250 милях южнее Сиэтла, Роберта Кэтлин «Кэти» Паркс целый день тосковала и мучилась от сознания вины в своей комнате в Сакетт-Холл в кампусе Университета штата Орегон. Сакетт-Холл я знала. В пятидесятые я сама проучилась там семестр. Это был большой современный комплекс общежитий в кампусе университета, считавшегося тогда «малоизвестным колледжем».

Даже в ту пору, когда мир не казался таким опасным, ночью ни одна из нас не осмеливалась спускаться в коридор подвала к автомату с закусками.

  В Университете штата Орегон Кэти Паркс тосковала. Она скучала по родным краям – городу Лафайетт в Калифорнии. К тому же она рассталась со своим приятелем, уехавшим в Луизиану. Четвертого мая Кэти поругалась по телефону с отцом, а шестого узнала, что у него плохо с сердцем. Ей позвонила сестра из Спокана, штат Вашингтон, и сказала, что у отца инфаркт, несколько часов спустя она позвонила снова и сообщила, что отец, кажется, выживет.

  Кэти, изучавшая мировые религии, после этого звонка приободрилась и согласилась поучаствовать в тренировке в комнате отдыха Сакетт-Холла вместе с другими проживающими в общежитии.

  Вскоре после одиннадцати часов эта высокая стройная длинноволосая пепельная блондинка вышла из Сакетт-Холла выпить кофе с подругами в здание Студенческого центра. Соседкам по комнате она сказала, что вернется через час. На ней были синие брюки, темно-синяя блузка, светло-зеленая куртка и сандалии на платформе, и из Сакетт она ушла навсегда. До Студенческого центра Кэти так и не дошла. Как и другие, все вещи она оставила: велосипед, одежду, косметику.

  В этот раз никто не видел ничего подозрительного. Никакого мужчины с рукой на перевязи. Ни «Фольксвагена-жук». Кэти никогда не говорила, что испугана, не упоминала о странных телефонных звонках. Однако она была подвержена резким перепадам настроения, и заподозрили самоубийство. Она винила себя в ссоре с отцом, полагая, что спровоцировала инфаркт? Винила настолько сильно, чтобы свести счеты с жизнью?

  Прочесали дно протекающей близ Корваллиса реки Уилламетт, но ничего не нашли. Тело очень скоро бы обнаружилось, выбери она другие способы самоубийства, однако этого не произошло.

  В кампус прибыл возглавлявший расследование лейтенант отдела уголовной полиции штата Орегон Билл Харрис. Несколько лет назад он уже занимался трагическим убийством в Сакетт-Холл, когда в своей комнате нашли забитую до смерти студентку и после успешного расследования арестовали жившего на верхнем этаже студента. Молодой человек сидел в тюрьме штата Орегон.

  После недельных поисков Харрис пришел к выводу, что Кэти Паркс похищена, скорее всего, на заросшей по обе стороны кустами сирени тропинке от Сакетт-Холла до Студенческого центра. Исчезла она, как и другие, без единого крика о помощи.

  Полицейские ориентировки с фотографиями четырех пропавших девушек рядами развесили на стенах служебных помещений всех правоохранительных служб Северо-Запада. Сходство милых улыбающихся лиц было настолько велико, что девушки казались сестрами. Только Херб Свинглер нисколько не сомневался, что Кэти Паркс тоже вписывается в эту схему. Остальные детективы Корваллиса считали, что она находилась слишком далеко, чтобы стать жертвой того же мужчины, который орудовал в кампусе Вашингтонского университета.

  Наступила очень короткая передышка. А двадцать шесть дней спустя исчезла Бренда Кэролл Болл, ровесница моей старшей дочери. Бренде было двадцать два года, она жила с двумя соседками в пригороде Бериена на юге округа Кинг. Ростом 160 сантиметров и весом 50 килограммов она была кареглазой веселой студенткой колледжа Хайлайн.

  Ночью с 31 мая на 1 июня Бренда пошла одна в бар «Флэйм» на пересечении 128-й Саут-стрит и Амбаум-Роуд-Саут. Соседки сказали, что в последний раз видели ее в тот день в два часа пополудни. В ту пятницу она сказала им, что собирается в таверну, а потом, возможно, на попутке приедет в парк штата Сан-Лейкс в восточном Вашингтоне и там встретится с ними.

  В баре Бренда была – несколько знакомых ее там видели. Но никто точно не помнил, во что она была одета: обычно она носила выцветшие синие джинсы и свитер с высоким воротом. Кажется, она неплохо провела время, оставаясь до самого закрытия в два часа ночи.

  Бренда попросила одного из выступавших музыкантов подвезти ее домой, но тот отказался, сославшись на то, что ему в другую сторону. Кто-то вспомнил, что последний раз видел Бренду Болл на парковке, разговаривающей с высоким симпатичным шатеном с перевязанной рукой.

  Поскольку Бренде, как и Донне Мэнсон, вечно не сиделось на месте, прошло немало времени, прежде чем ее официально признали пропавшей. Тревогу соседки забили лишь девятнадцать дней спустя. Они проверили ее счет в банке и узнали, что с него не снято ни цента. Вся одежда оставалась дома. Ее родители, жившие неподалеку, тоже ничего о ней не знали.

  Двадцатидвухлетняя Бренда была самой старшей из пропавших девушек, прежде показавшей себя взрослой и предусмотрительной. Но не сейчас. Казалось, Бренда встретила того, кому не следовало доверять. И пропала.

  Но нападения отнюдь не прекратились. Еще до того, как полиция округа Кинг признала Бренду Болл пропавшей, разыскиваемый правоохранителями мужчина опять вышел на охоту и нанес дерзкий удар на глазах десятков свидетелей, вновь оставшись призраком. Он словно дурачил полицейских, как никогда злых и обескураженных серией пугающих нападений. У многих занятых поиском пропавших девушек детективов тоже были дочери.

  Похититель словно вел некую извращенную игру, бросая им вызов. И если так, то с каждым разом он чуть больше выходил из тени и испытывал удачу, доказывая, что может делать что заблагорассудится, оставаясь непойманным и даже невидимым.

  Восемнадцатилетняя Джорджанна Хокинс была одной из тех счастливиц, кому неизменно улыбалась судьба. Вплоть до необъяснимой ночи 10 июня. Выросшая в Самнере, пригороде Такомы, она была победительницей ежегодного регионального конкурса талантов – «Принцессой Нарциссов» и чирлидером. Она училась в средней школе Лейкс и подобно Сьюзен Ранкорт была отличницей. Живая, пышущая здоровьем Джорджанна воистину обладала красотой и обаянием эльфа. Ее длинные темно-русые волосы блестели, а в карих глазах играла жизнь. Изящная, чуть выше 152 сантиметров и 52 килограмма весом, она была младшей из двух дочерей в семье Уоррена Б. Хокинса.

  В то время как учеба в Вашингтонском университете для многих хорошо успевавших старшеклассников оказывается тяжелее школьной, и они скатываются на тройки, Джорджанна продолжила получать твердые пятерки. На экзаменационной сессии в июне 1974 года ее тревожил только испанский. Она подумывала его бросить, но утром 10 июня позвонила матери и сказала, что будет перед завтрашним экзаменом изо всех сил зубрить, полагая, что ей удастся его сдать. И она уже запланировала работу на летних каникулах в Такоме и примерно раз в неделю говорила об этом с родителями.

  На вступительной неделе в сентябре 1973 года Джорджанну приняли в лучший университетский женский клуб кампуса «Каппа Альфа Тета» и поселили в большом доме в ряду прочих Греческих домов на 17-й Норд-Ист-авеню.

  Взаимные посещения братьев и сестер студенческих обществ Греческого ряда были гораздо свободнее, чем в пятидесятые, когда представителям противоположного пола строго воспрещалось проходить дальше холла, гостиной и столовой первого этажа. Джорджанна часто ходила к своему парню, жившему в «Бета Тета Пи» шести домах от ее общежития «Тета».

  Ранним вечером в понедельник 10 июня Джорджанна с подругой по женскому объединению пошли на вечеринку, где выпили по паре коктейлей. Потом Джорджанна сказала, что ей пора возвращаться, готовиться к экзамену по испанскому языку. Но сначала она собиралась зайти к своему парню пожелать спокойной ночи.

  Джорджанна была осторожна. Одна по кампусу вечерами она ходила редко, но в районе 17-й Норд-Ист-авеню ей было все так хорошо знакомо и так хорошо освещено, а в округе непременно встречались знакомые лица. По обе стороны стоят дома братств, а посередине улицу делит зеленая аллея. В июне деревья покрыты густой листвой и перекрывают некоторые уличные фонари. Деревья посадили еще в двадцатые годы, поэтому они выросли такими высокими.

  В переулке, идущем позади Греческих домов от 45-й Норд-Ист до 47-й Норд-Вест-стрит, светло как днем – фонари стоят примерно каждые три метра. Ночь 10 июня выдалась теплой, и все окна в переулок были открыты. Но из студентов вряд ли кто-то спал. Большинство зубрили перед экзаменом, отгоняя сон черным кофе и таблетками «Ноу-Доз»[16].

  Джорджанна добралась до дома своего парня незадолго до полпервого ночи 11 июня. Провела с ним около получаса, одолжила кое-какие конспекты по испанскому языку, потом пожелала ему спокойной ночи и вышла через заднюю дверь, чтобы пройти до черного входа общежития «Тета».

  Кто-то из обитателей «Беты» слышал, как хлопнула дверь, выглянул в окно и узнал Джорджанну.

– Эй, Джордж, – громко окликнул он. – Как ты?

  Красивая бронзово-загорелая девушка в синих брюках, белой футболке с вырезом на спине и красно-бело-голубой куртке обернулась и посмотрела назад. Она улыбнулась, помахала рукой, перекинулась парой слов об экзамене испанского языка и со смехом сказала на прощание «адьос». Знакомый смотрел ей вслед, пока она не отошла примерно на десять метров. Двое других знакомых ей студентов утверждали, что видели, как она прошла еще пять.

  До дома ей оставалось пройти двенадцать метров – двенадцать метров по ярко освещенному переулку. Конечно, между большими домами были области тени с живыми изгородями и цветущими рододендронами, но Джорджанна стояла посреди переулка.

  Ее соседка Ди Николс ожидала знакомого удара камешка в оконное стекло: Джорджанна потеряла ключ от задней двери, поэтому другим сестрам приходилось спускаться и открывать ей дверь. Но ни звуков, ни криков не было.

  Прошел час. Потом второй. Встревоженная Ди позвонила в дом «Бета»: ей ответили, что Джорджанна ушла около часа ночи. Ди разбудила заведующую общежитием и прошептала: «Джорджанна пропала. Не пришла домой».

  Они прождали всю ночь, пытаясь понять, куда она могла пойти, – не хотели посреди ночи беспокоить ее родителей.

Утром они сразу позвонили в полицию Сиэтла.

  Заявление принял детектив «Бад» Джелберг из подразделения по делам пропавших без вести. Он проверил дом братства, где ее видели в последний раз, а потом позвонил ее родителям. Обычно департамент полиции, прежде чем начать поиски, выжидает сутки, однако из-за событий первой половины 1974 года Джорджанну Хокинс принялись искать немедленно.

  В 8:45 утра детектив сержант Айван Бисон и детективы Тед Фонис и Джордж Катхилл из отдела убийств прибыли в дом 4521 «Каппа Альфа Тета» по 17-й Норд-Ист-стрит. С ними был и Джордж Ишии, один из самых выдающихся криминалистов Северо-Запада. Ишии, шеф криминалистической лаборатории Западного Вашингтона, был гением, разбиравшемся в выявлении, сохранении и проверке вещественных доказательств лучше любого криминалиста на всем западе США. Он был моим первым наставником в работе эксперта-криминалиста на месте происшествия. О вещественных доказательствах я от него за полгода узнала больше, чем за всю предшествующую жизнь.

  Ишии безоговорочно верил в доктрину пионера французской криминалистики доктора Э. Локара, которая гласила: «Каждый преступник непременно что-то оставляет на месте преступления – что-то, пусть ничтожно малое – и всегда что-то уносит». Это известно любому хорошему следователю. Вот почему они так тщательно обыскивают место преступления, пытаясь найти волосок, каплю крови, нитку, пуговицу, отпечаток пальца или ладони, след обуви, каплю спермы, вмятины от орудий или гильзы. И чаще всего находят.

  Криминалист и трое детективов на четвереньках излазали весь переулок от 45-й до 47-й-стрит – все тридцать метров. И не нашли ничего.

  Оставив переулок под охраной оцепления, они пошли в дом, где жила Джорджанна, допросить сестер общества и заведующую общежитием.

  Джорджанна жила в комнате номер восемь с соседкой Ди Николс. Все вещи были на месте, кроме одежды, в которой она ушла, и кожаной рыжевато-коричневой с красноватыми разводами сумки-мешок. В ней она носила несколько долларов, удостоверение личности, флакон духов «Хэвен Сент» с ангелами на этикетке и небольшую расческу.

  – Джорджанна никуда не ходила, не оставив мне номера телефона того места, куда она идет, – сказала Ди. – Я знаю, что прошлой ночью она собиралась вернуться. Ей надо было сдать еще один экзамен, а тринадцатого она собиралась вернуться на лето домой. На голубых штанах – что на ней – не хватало трех пуговиц. Могу дать вам одну из них.

  Как и у Сьюзен Ранкорт, у Джорджанны была сильная близорукость.

  – Прошлой ночью она не надела ни очков, ни линз, – вспоминала ее соседка. – Она проходила в линзах весь учебный день, а когда потом надеваешь очки, все вокруг расплывается, поэтому она их не надела.

  Пропавшая девушка видела достаточно хорошо, чтобы преодолеть знакомый переулок, но на расстоянии дальше трех метров не разглядела бы ничего, кроме мутных очертаний. Если кто-то следил за ней в переулке и слышал, как ее окликнули из окна общежития «Бета», то запросто мог подозвать ее: «Джордж». И ей пришлось бы подойти к нему очень близко, чтобы рассмотреть лицо.

  Возможно, настолько близко, что удалось ее схватить, заткнуть рот и похитить, а у нее не осталось шанса даже крикнуть, позвав на помощь?

  Конечно, любой выглянувший в переулок насторожился бы при виде уносящего ее мужчины. Или нет? В экзаменационную неделю всегда много проделок, всего чего угодно ради снятия напряжения, и сильные молодые люди часто поднимали на руки хихикающих, визжащих девушек, изображая «пещерного человека».

  Однако ничего подобного тоже не заметили. Джорджанна Хокинс могла сразу потерять сознание, оглушенная ударом или хлороформом, или уколом транквилизатора, или ее просто схватили сильные руки, ладонь крепко зажала рот, и она даже вскрикнуть не успела.

  – Она боялась темноты, – проговорила Ди. – Она боялась темноты.Порой из-за темной прогалины на улице мы обходили квартал. Когда он схватил ее, я знаю, что она торопилась сюда. Думаю, шансов у нее не было.

  Сестра Джорджанны по студенческому обществу, с которой она в тот вечер ходила на вечеринку, рассказала, что они расстались на углу 47-й Норд-Ист и 17-й Норд-Ист-стрит.

  – Она постояла, дожидаясь, пока я дойду до нашего дома и, дойдя, я ей крикнула: «О’кей», и в ответ она тоже крикнула «О’кей». Так мы удостоверились, что с нами все в порядке. Она пошла в дом «Бета», и это последний раз, когда я ее видела.

  Для детективов сиэтлского отдела убийств и тогда и сейчас непостижимо, как Джорджанна могла бесследно исчезнуть на отрезке в двенадцать метров. Из всех исчезновений девушек дело Хокинс больше всего сбивало их с толку. Казалось, этого просто не могло произойти – однако произошло.

  Когда новость об исчезновении Джорджанны попала в прессу, объявились два свидетеля, рассказавших поразительно похожие истории о произошедшем ночью 11 июня. Привлекательная девушка из студенческого общества поведала, что шла мимо Греческих домов на 17-й Норд-Ист около 00:30, когда заметила молодого человека, ковылявшего на костылях прямо ей навстречу. Одна штанина джинсов разрезана по боковому шву, нога полностью загипсована.

  – Он нес за ручку портфель и постоянно его ронял. Я предложила ему помощь, только сказала подождать, потому что мне надо зайти в один из соседних домов.

  – И вы помогли?

  – Нет. Я пробыла в том доме дольше, чем собиралась, и когда вышла, его уже не было.

  Студент колледжа видел высокого приятной наружности мужчину на костылях и с портфелем.

  – Я видел, как девушка несла его портфель, а позже снова увидел эту девушку, но уже одну.

  Ему показали фотографию Джорджанны Хокинс, но он сказал, что это точно не она.

  В ту пору данные из дела Сьюзен Ранкорт о мужчине с рукой на перевязи еще не получили широкой огласки. Только после сообщений о мужчине с гипсом на ноге обнаружилась связь двух этих далеких дел. Что же это было: совпадение или коварная уловка, чтобы притупить бдительность девушек?

  Детективы обошли каждый дом по обе стороны 17-й Норд-Ист. В доме 4520 «Пи Сигма Сигма» прямо напротив общежития Джорджанны одна девушка вспомнила, что ночью 11 июня проснулась между часом и двумя ночи.

  – Меня разбудил крик. Высокий… ужасающий крик. Я прислушалась – все было тихо. Подумала, что это резвятся дети, но

теперь я знаю, и мне так жаль… мне жаль, что я не… Больше никто ничего не слышал.

  Линда. Донна. Сьюзен. Кэти. Бренда. Джорджанна. Все они исчезли настолько бесследно, как будто сами пестрые декорации бытия раздвинулись, втянули их и снова сдвинулись, не оставив на поверхности гобелена даже ничтожной заплатки.

  Отец Джорджанны надтреснутым голосом выразил то, что на душе остальных родителей:

  – С каждым днем я все больше опускаю руки. Мне хочется верить,но я реалист. Она была очень дружелюбной, отзывчивой девушкой. Я уже говорю «была». Хотя не должен такого говорить. Растить детей – нелегкое дело. И когда ты думаешь, что самое трудное уже позади…

  Любой детектив убойного отдела хоть раз в жизни сталкивался со страданиями родителей, интуитивно понимающих, что их ребенок мертв, но без тени утешительного знания о местонахождении тела подтвердит – хуже этого неведения нет ничего. Один много повидавший на своем веку следователь сказал мне: «Это ужасно тяжело. Ужасно тяжело сообщать родителям, что ты нашел тело их ребенка. Но для родителей, пребывающих в неведении, мучения не кончаются. Они не знают, не пытают ли где-нибудь их дитя, они не могут устроить похороны, выплакать горе и переживают его снова и снова. А знание, так или иначе, помогает перевернуть страницу и вернуться к жизни».

  Девушки пропали, и все родители пытались с этим смириться, давали информацию, которая поможет опознать их к тому времени, возможно, уже разложившиеся тела. Стоматологические карты периода, когда родители платили за пломбы и ортодонтию, чтобы у дочерей были хорошие красивые зубы. Рентгеновские снимки переломов костей Донны Мэнсон, которые срослись ровно и снова стали крепкими. Рентгенограммы Джорджанны, подростком страдавшей болезнью Осгуда-Шляттера – повреждением апофиза бугристости большеберцовой кости. После нескольких месяцев лечения ее ноги стали длинными и стройными, остались только маленькие утолщения чуть ниже колен.

  Каждый из нас, кто вырастил детей, знает слова Джона Ф. Кеннеди: «Иметь детей – значит готовить заложников для судьбы». Потеряв ребенка из-за болезни или даже несчастного случая, можно со временем справиться с этой болью. Потерять ребенка от рук хищника, безумного убийцы – практически за гранью того, что можно вынести.

  Когда я начала писать основанные на фактах детективные рассказы, я пообещала себе: всегда помнить о том, что пишу о погибших, и никогда об этом не забывать. Надеялась, что моя работа поможет кого-то спасти, предупредить об опасности. Я никогда не упивалась жесткостью, не пыталась сделать сенсацию на чужом горе и оставалась верна своим принципам. Я вступила в Комитет друзей и родственников пропавших без вести и жертв насильственных преступлений. Встречалась со многими родителями жертв и плакала вместе с ними, испытывая чувство вины, что живу за счет их трагедии. Когда я им сообщила им об этом, они взяли меня за руки и ответили: «Нет. Продолжай писать. Пусть люди знают, каково это. Пусть знают, как нам больно и как мы пытаемся спасти детей других родителей, работая над новым законом, предусматривающим обязательное назначение наказания и смертную казнь для убийц».

  Они были намного сильнее меня, и мне никогда с ними не сравниться.

  Итак, я продолжала свою деятельность, пытаясь разгадать эту ужасную головоломку, думая, что убийца, когда его найдут, окажется человеком, который обвинялся в насильственных преступлениях, человеком, которому никогда нельзя было позволять ходить по улицам. Что он будет тем, кто в прошлом наверняка выказал симптомы ненормальности, тем, кого слишком рано выпустили из тюрьмы.

Глава 9

  Я сидела в кабинете капитана Херба Свиндлера, когда в конце июня 1974 года в отдел убийств вошла Джони Ленц с отцом. Фотографии жертв Херб повесил на стене кабинета. Они служили напоминанием, что следствие должно не сбавлять оборотов, пока преступник не будет пойман. Джони сама вызвалась помочь и пришла взглянуть на снимки других девушек – вдруг она кого-то из них опознает, хотя их имена были ей совершенно незнакомы.

  – Джони, – начал мягким тоном Херб. – Взгляни на этих девушек.Ты кого-то из них видела? Может, вы встречались в клубе, вместе гуляли или ходили на занятия?

  Джони изучала фотографии, а отец, оберегая ее, стоял рядом. Эта худенькая девушка все еще не оправилась от черепно-мозговой травмы. Говорила она неуверенно, невнятно, но изо всех сил старалась помочь. Она подошла поближе к стене, внимательно изучила каждое фото и помотала головой.

  – Н-нет, – пробормотала она. – Никогда их не видела. И не знала.Я много чего не помню, но этих девушек точно никогда не знала.

  – Спасибо, Джони, – сказал Херб. – Мы благодарны за то, что ты пришла.

  Попытка была почти безнадежная: вероятность того, что выжившая жертва даст подсказку, была ничтожна. Когда Джони, прихрамывая, пошла к двери, Херб посмотрел на меня и покачал головой. Даже знай она кого-то из девушек, воспоминания об этом, как и обо всех событиях предшествующего года, стерлись у нее из памяти.

  В начале лета 1974 года в газетах написали о том, как пропадали девушки. Теперь информация стала достоянием не только детективов и высокопоставленных лиц. Общество было потрясено. Резко сократилось количество молодых женщин, голосовавших на дорогах, и вообще все женщины, от юных до пожилых, были напуганы.

  Появились рассказы, происхождение которых было невозможно отследить. Десятки раз я слышала разные их варианты. Но они неизменно случились с подругой подруги, кузиной, сестрой или женой.

  Иногда в этих рассказах нападение происходило в торговом центре, иногда в ресторане или театре. Нечто вроде этого: «Тот мужчина с женой (сестрой, дочерью и т. д.) поехал за покупками в торговый центр, и она вернулась что-то взять в машине. Ее долго не было, муж начал беспокоиться и пошел ее искать. И подоспел как раз вовремя и увидел, как какой-то мужчина пытается похитить его жену. Муж закричал, и похититель убежал. Но он ей что-то успел вколоть, и она была без сознания. Ей чертовски повезло, что муж пришел вовремя, поскольку, вы понимаете, с учетом всего происходящего, это, скорее всего, и был тот убийца».

  Впервые услышав эти «правдивые» истории, я попыталась отследить их происхождение, однако выяснилось, что это абсолютно невозможно. Сомневаюсь, что хоть одна из них была правдой. Это был ответ общества, массовая истерия. Если пропавшие девушки могли так бесследно исчезнуть, то это грозит каждому и никак этого не предотвратить.

  Разумеется, давление на правоохранительные органы было громадное. 3 июля более сотни представителей полицейских департаментов со всего Вашингтона и Орегона съехались в колледж Эвергрин в Олимпии на конференцию для «мозгового штурма». Возможно, если они объединят имеющуюся у каждого информацию, им удастся добиться прорыва в казавшейся неразрешимой загадке.

  Пригласили меня, и когда я шла на конференцию по тропинкам, над которыми густой сенью нависали еловые ветки, мне стало жутко. Четыре месяца назад, направляясь в то же самое здание, здесь проходила Донна Мэнсон. Теперь вместо дождей ярко светило солнце, а над головой щебетали птицы, но страх остался.

  Сидя среди следователей полицейского департамента Сиэтла, полицейского департамента округа Кинг, дорожной полиции штата Вашингтон, Управления уголовных расследований Сухопутных войск США, полиции Вашингтонского университета, службы безопасности Университета Сентрал Вашингтон, Департамента полиции Такомы, управления шерифа округа Пирс, управления шерифа округа Малтнома, полиции штата Орегон и десятков менее крупных департаментов, – было почти невозможно поверить, что все эти люди, с десятками лет учебы и опыта работы, не могли узнать больше о подозреваемом, которого они разыскивали.

  Однако вовсе не из-за недостатка старания: его искал каждый участвующий в расследовании департамент и готов был изучить любую зацепку – какой бы эксцентричной она ни была – и арестовать именно того человека.

  Во вступительном слове Дон Редмонд, шериф округа Терстон, высказал общее мнение:

  – Мы хотим показать родителям, что нам действительно не все равно. Мы хотим найти их детей. Народ штата Вашингтон должен протянуть нам руку помощи, обеспечить информацией. Нам нужны глаза и уши людей на улице.

  Департамент Редмонда, расположенный в столице штата Вашингтон, продолжал поиск убийцы Кэтрин Мэри Девайн и местонахождения Донны Мэнсон. Но теперь им предстояло иметь дело с еще одним убийством. Пятнадцатилетняя Бренда Бэйкер путешествовала автостопом, как Кэти и Донна. Из дома она ушла 25 мая. 17 июня ее сильно разложившееся тело обнаружили на границе парка штата Миллерсильвания. Уже невозможно было установить причину смерти и провести быстрое опознание. Сначала следователи подумали, что это Джорджанна Хокинс. Однако сличение со стоматологической картой показало, что это Бренда Бэйкер. Тело Бэйкер нашли в нескольких милях от Маккинни Парк, где обнаружили Кэти Девайн. Оба тела находились на одинаковом расстоянии от федеральной автострады № 5, соединяющей Сиэтл и Олимпию.

  При сравнении дел о похищенных девушках выявили поразительное сходство, которое невозможно игнорировать. Было видно, что похититель раз за разом тщательно выбирал девушек одного и того же типа:

Все с длинными волосами и пробором посередине.

Все белые, со светлой кожей.

Все с умственным развитием выше среднего.

Все стройные, привлекательные и очень талантливые.

  Все исчезли на неделе экзаменов посреди семестра или итоговых экзаменов.

Все из полных благополучных семей.

Все исчезновения произошли в темное время суток.

Ни у одной девушки не было партнера.

Все девушки в момент исчезновения были в брюках или джинсах.

  Ни в одном деле детективам не удалось найти ни единого вещественного доказательства, оставленного похитителем.

  В каждом кампусе, где пропали девушки, шли строительные работы.

  И в двух случаях – рядом с местами исчезновений Сюзан Ранкорт из Элленсберга и Джорджанны Хокинс из Сиэтла – заметили мужчину с гипсом на руке или ноге.

  Все они были молодыми – ни одну из них нельзя назвать зрелой женщиной.

  Это было необъяснимо, извращенно, безумно. И для детективов, пытающихся отыскать этого мужчину, это походило на блуждание по лабиринту, где за каждым новым поворотом их ожидал тупик. Жертвы определенно выбрались неслучайно, что наводило на размышления.

  Даже задались вопросом: а может, надо искать нескольких мужчин? Секту, проводящую ритуальные жертвоприношения девушек? Весной 1974 года из северо-западных штатов сообщали об увечьях скота, брошенного в полях оскопленным. Все это отдавало поклонением дьяволу. Естественным – или неестественным – продолжением подобных обрядов могли стать человеческие жертвоприношения.

  Детективам, собравшимся в колледже Эвергрин, всем этим мужчинам, чья работа и образ жизни требовали мыслить рационально и конкретно, оккультизм был чужд. Я верила в экстрасенсорные способности, но с астрологией знакома не была, кроме ежедневного чтения соответствующих газетных колонок. Однако за пару дней до конференции в Олимпии мне позвонила астролог – моя подруга, которая одновременно со мной работала в центре психологической поддержки и, составляя астрологическую карту, подписывалась инициалами «Р.Л.». Ей было под сорок, она училась на последнем курсе исторического факультета Вашингтонского университета. Я надолго потеряла ее из виду, пока она не позвонила мне в конце июня.

  – Энн, ты общаешься с полицией, – начала она. – Я кое-что разузнала, что могло бы их заинтересовать. Можем мы об этом поговорить?

  Мы встретились с Р.Л. в ее квартире в Норд-Энде, и она провела меня в кабинет, стол, пол и шкафы которого покрывали графики, испещренные непонятными символами.

  Она пыталась составить астрологическую модель исчезновений девушек.

  – Я на что-то наткнулась. Взгляни, – сказала она.

  Я была в полнейшем недоумении. Я смогла разобрать только мой знак, знак Весов, но все остальное было для меня каракулями. Я так ей и сказала.

  – Хорошо, я объясню просто. Ты, конечно, знаешь, что такое знаки зодиака. Всего их двенадцать на каждый месяц в году: Водолей, Скорпион и другие. Но у этих знаков каждый месяц есть и лунные фазы.

  Она показала мне эфемериды, то есть астрологический альманах, и я узнала, что фазы лунных знаков длились около сорока восьми часов каждый месяц.

  – Это я поняла. Но не вижу связи с делами.

  – Получается вот что: Линду Хили похитили, когда Луна находилась в знаке Тельца. Все остальные похищения происходили при прохождении фазы Луны то в знаке Рыб, то в знаке Скорпиона. Шансы на то, что это совпадение, – практически нулевые.

  – Ты думаешь, кто-то намеренно похищает этих девушек, возможно, убивает, потому что знает, что Луна проходит через определенный знак? Я не могу этого понять.

  – Я не знаю, известно ли ему что-нибудь об астрологии, – сказала она. – Он может даже не осознавать силы Луны.

Она достала запечатанный конверт.

  – Хочу, чтобы ты передала его кому-нибудь из начальства. Его не следует вскрывать до выходных дней 13–15 июля.

  – Брось! Полицейские меня засмеют.

  – А что, у них есть другие зацепки? Модель ясна. Я проверяла ее несколько раз. Если бы я знала, кто он или где девушки, или когда это произойдет в следующий раз, – сказала бы. Но я не знаю. Это случилось, когда Луна была в знаке Тельца, а потом между Рыбами и Скорпионом. Думаю, он снова вернется к Тельцу и начнет новый цикл.

  – Ну, хорошо, – сказала я. – Я возьму конверт, но не обещаю, что передам. Я не знаю, кому я могла бы его вручить.

  – Ты найдешь, – твердо произнесла она.

  На совещании правоохранителей в Эвергрин конверт лежал у меня в сумочке, я все еще не решалась рассказать о нем или о предсказаниях Р.Л.

  После обеденного перерыва место за кафедрой занял Херб Свиндлер. Он задал своим товарищам-правоохранителям поразительный вопрос, встреченный раскатами хохота:

  – У кого-нибудь есть еще идеи? Есть схемы, которые мы не рассмотрели? Кто-нибудь из присутствующих знает что-то о нумерологии? Среди присутствующих есть медиумы?

  Я подумала, что Херб шутит, но он не шутил. Он начал писать на доске даты исчезновения девушек, пытаясь проследить какую-нибудь связь.

  Но, казалось, ухватиться было не за что. Между исчезновениями Линды и Донны прошло 42 дня. Донны и Сюзан – 36 дней, Сюзан и Кэти Паркс – 19 дней, Кэти и Бренды – 25 дней, Бренды и Джорджанны – 11 дней. Бросалось в глаза только, что похищения происходили все чаще и чаще.

  – Хорошо, – сказал Херб. – Есть другие предположения? Мне неважно, насколько они покажутся безумными. Мы должны и с ними разобраться.

Письмо готово было прожечь дыру в моей сумке. Я подняла руку.

  – Я ничего не знаю о нумерологии, но моя подруга-астролог утверждает, что существует некая астрологическая закономерность.

  Кто-то закатил глаза, послышались смешки, но я решительно принялась рассказывать о том, что сообщила Р.Л.

  – Он похищает девушек, только когда Луна находится в знаках Тельца, Рыб и Скорпиона.

Свиндлер улыбнулся.

  – Твоя подруга считает это необычным?

  – Она говорит, что это противоречит закону распределения вероятностей.

  – То есть она может сказать, когда это случится снова?

  – Не знаю, но она дала мне запечатанный конверт. Возьми, если хочешь. Но его нельзя вскрывать до 15 июля.

  Я почувствовала, что аудитория начинает нервничать из-за пустой траты времени.

Я передала конверт Хербу, он взвесил его на ладони. – Значит, тут указано время следующего похищения? – Не знаю. Я не знаю, что внутри. Она хочет проверить свою теорию и велела мне не открывать конверт раньше срока.

  Обсуждение переключилось на другие аспекты. Подозреваю, большинство следователей решили, что я очередная сумасшедшая журналистка, да и я сама сомневалась, не попытка ли это найти закономерность там, где ее нет.

  Основным выводом собрания стало то, что за всеми исчезновениями девушек стоит один мужчина, и все старались понять, к какой хитрости он прибегал, чтобы притупить бдительность девушек. Кому большинство молоденьких девушек доверится автоматически? Как маньяк мог маскироваться, чтобы заставить девушек поверить, что он не представляет опасности? Еще с детства большинство из нас приучено доверять священнику, пожарному, врачу, фельдшеру «Скорой помощи» и полицейскому. И последний вариант не исключался, как бы отвратителен он ни был собравшимся полицейским. Возможно, это был негодяй-полицейский или кто-то, переодевшийся в полицейскую форму.

  Также большинство молодых девушек, скорее всего, помогли бы инвалиду – слепому, тому, кому внезапно стало плохо, кому-то в гипсе или на костылях.

  И каков выход? Укомплектовать все кампусы Северо-Запада полицейскими, приказать им задерживать каждого одетого полицейским, пожарным, фельдшером или священником? Или всех мужчин в гипсе? Об этом можно было только мечтать – личного состава правоохранительных органов как штата Вашингтон, так и Орегон не хватило бы.

  Единственное, что можно было предпринять – предостеречь общественность через средства массовой информации, обратиться за помощью к местному населению и неустанно работать даже с малейшими поступающими подсказками. Наверняка похищающий девушек мужчина или группа рано или поздно совершат промах. Наверняка следователям будет оставлена зацепка, которая на него выведет. Все полицейские на совещании 3 июля помолились, чтобы больше ни одна девушка не пострадала.