Соперничество Майкла и Сьюзен продолжалось, пока они не окончили среднюю школу и не поступили в разные университеты: Майкл — в Коннектикутский государственный, Сьюзен — в Джорджтаун с кий. Следующие четыре года они старательно избегали друг друга. Как ни парадоксально, затем их пути пересеклись в доме Сьюзен, когда её родители сделали своей дочери сюрприз — устроили вечеринку по случаю окончания университета. Удивительнее всего было не то, что Майкл принял приглашение, а то, что он вообще пришёл.

– Стой, извозчик! – закричал Семен Трофимович. Извозчик остановился.

Сьюзен не сразу узнала своего бывшего противника — отчасти потому, что он вырос на четыре дюйма и теперь был выше неё. Она предложила ему бокал вина, и Майкл заметил:

– Ну!.. Отдай корзину и вылезай.

— По крайней мере, в этот раз вы не вылили вино мне на голову.

Тут-то она и поняла, кто такой этот красивый юноша.

Сенька отдал ему корзину и неуклюже вылез.

— Боже, я, небось, тогда вела себя ужасно, — сказала Сьюзен, надеясь, что Майкл начнёт это отрицать.

— Да, ужасно, — сказал он, — но я, наверно, это заслужил.

– Постой, – сказал Семен Трофимович. Он достал из кошелька полтинник и сунул ему в руку. – Ты, брат, не сердишься? – спросил он его потом.

— Да, заслужил, — ответила Сьюзен, кусая губы.

Затем они стали болтать, как старые друзья, и Сьюзен даже удивилась, что ей стало досадно, когда её подруга по университету подошла к ним и стала флиртовать с Майклом. В этот вечер они больше друг с другом не разговаривали.

– Чего сердиться? – послышался тихий ответ.

На следующий день Майкл позвонил и пригласил Сьюзен пойти с ним в кино на фильм «Адамово ребро» со Спенсером Трейси и Кэтрин Хепбёрн. Сьюзен уже видела эту картину, но почему-то приняла приглашение и сама удивилась, насколько долго примеряла разные платья перед этим первым свиданием.

– Так будь здоров. Не забудь прийти за тем, что обещал. Извозчик!

Ей ужасно понравился фильм, и она гадала, обнимет ли Майкл её за плечи, когда Спенсер Трейси поцелует Кэтрин Хепбёрн. Он не обнял. Но когда они вышли из кинотеатра и переходили улицу, он взял её за руку и не отпускал, пока они не дошли до кафе. Здесь-то у них и произошла первая ссора — точнее, первое расхождение во взглядах. Майкл признался, что в ноябре он будет голосовать за Томаса Дьюи,[1] а Сьюзен твёрдо считала, что Гарри Трумэн должен оставаться в Белом доме. Когда официант поставил перед Сьюзен мороженое и Сьюзен уставилась на него, Майкл сказал:

Извозчик дернул вожжи, Семен Трофимович глубоко вздохнул, как человек, с которого свалилось бремя, и сани понеслись, оставив посреди мостовой, в глубоком снегу Сеню.

— Даже не думай об этом.

«Как же это так, – шептал Сеня вслед удалявшимся саням. – Обещал кутью, то, другое, третье. А вышло вот что. Уж не посмеялся ли он надо мной? Наверно, посмеялся».

Сьюзен не удивилась, когда он позвонил на следующий день, хотя она больше часа сидела около телефона, делая вид, что читает.

В это утро Майкл за завтраком признался своей матери, что влюбился с первого взгляда. Мать заметила:

И Сенька стал громко ругать Семена Трофимовича, пересыпая свою ругань портовыми эпитетами:

— Но ведь ты же знаешь Сьюзен много лет.

– Ах ты, бочка сальная! Чтоб тебе домой не доехать!

— Нет, — ответил Майкл. — Я вчера встретил её впервые.

И его и её родители были рады, но не удивлены, когда год спустя Майкл и Сьюзен обручились: в конце концов, после той вечеринки они виделись почти каждый день. После университета оба сразу устроились на работу: Майкл — стажёром в страховую компанию «Хартфорд Лайф Иншурэнс», а Сьюзен — учительницей истории в среднюю школу имени Джефферсона, — и решили пожениться во время летних каникул.

Он ругал его, злился несколько минут, а потом от души расхохотался, пошел с полтинником в трактир и поужинал. Из трактира пошел в порт, в баржан и рассказал о своем приключении товарищам. И все хохотали до колик.

Вскоре после свадьбы Сьюзен забеременела, и Майкл не мог скрыть своей радости от того, что станет отцом, а когда на шестом месяце доктор Гринвуд сказал им, что у них будет двойня, он стал вдвое счастливее.

— По крайней мере, это решит хотя бы одну проблему.

1903

— Какую? — спросила Сьюзен.

— Один может быть республиканцем, а другой — демократом.

Николай Вагнер (1829–1907)

— Насколько это будет зависеть от меня, такому не бывать, — сказала Сьюзен, поглаживая свой живот.

Телепень

Сьюзен продолжала преподавать до восьмого месяца, который удачно совпал с пасхальными каникулами. Она прибыла в родильный дом с небольшим чемоданчиком на двадцать восьмой день девятого месяца. Майкл ушёл с работы раньше времени и, приехав в больницу, сообщил Сьюзен, что его повысили в должности, и он теперь будет сотрудником, ведающим счетами клиентов.

I

— Что это значит? — спросила Сьюзен.

— Это — замысловатое название коммивояжёра, — ответил Майкл. — Но мне прибавят зарплату, а это — не лишнее, раз нам придётся кормить ещё два рта.

В старое время жили-были в землях оренбургских помещик и помещица: Ипат Исаич и Марфа Парфеновна Туготыпкины.

Когда Сьюзен положили в родильную палату, доктор Гринвуд предложил Майклу подождать снаружи, потому что при родах близнецов могут быть осложнения.

У Ипата Исаича было трое крепостных: мужик Гавлий, кучер Мамонт и лакей Гаврюшка.

Майкл ходил взад и вперёд по длинному коридору. Когда он доходил до портрета Джозии Престона, висевшего на стене, то поворачивал обратно. В первый раз он не остановился, чтобы прочесть длинную биографию основателя больницы, помещённую под портретом. Но к тому времени, как доктор вышел из палаты в коридор, Майкл знал эту биографию наизусть.

Доктор Гринвуд медленно подошёл и снял марлевую маску. Майкл попытался угадать выражение его лица. Профессия Майкла требовала умения определить, что волнует потенциального клиента, которому предлагают страхование жизни. Однако в данном случае лицо доктора ничего не выражало. Подойдя ближе, он сказал:

У Марфы Парфеновны была одна крепостная душа, кухарка Эпихария, или просто Эпихашка.

— Поздравляю, мистер Картрайт: у вас два здоровых сына.

Сьюзен родила двух мальчиков: Натаниэля — в 4 часа 37 минут и Питера — в 4 часа 43 минуты. В течение следующего часа родители поочередно ласкали их, пока доктор Гринвуд не намекнул, что и матери и младенцам пора отдохнуть.

Было у них прежде у каждого по двадцати душ, но эти души оттягал у них вместе с землицей сосед их, богатый помещик Иван Иванович Травников.

— Кормить двух детей — достаточно утомительно; на ночь я положу их в палату усиленного ухода, — добавил он. — Не беспокойтесь, с близнецами мы всегда это делаем.

Майкл проводил своих сыновей до палаты усиленного ухода, где ему опять предложили подождать в коридоре. Счастливый отец прижался носом к стеклу, отделявшему коридор от рядов колыбелек; он смотрел на спящих младенцев, и ему хотелось сказать всем проходящим мимо: «Оба они — мои». Он улыбнулся медсестре, стоявшей около колыбелек: она прикрепила ярлычки с именами к их крошечным ручкам.

Прежде, еще не так давно, Туготыпкин и Травников жили душа в душу, были друзьями-соседями, да поссорились, и вот из-за чего.

Майкл не знал, сколько времени он простоял у двери, но когда он наконец вошёл в палату жены, то обрадовался, что она спит. Он нежно поцеловал её в лоб.

Вся беда началась из-за барана. У Ипата Исаича было голов сорок овец, и овцы были наполовину русские, наполовину киргизские, с курдюками. И в особенности вышел на диво у него один баран – чернохвостый, морда губастая, рога в два заворота, шерсть косматая, кудря – до шкуры не доберешься.

— Дорогая, я зайду к тебе завтра перед работой, — прошептал он, хотя она не могла его слышать.

В лифте он встретил доктора Гринвуда, который уже переоделся в спортивный пиджак и серые брюки.

А на ту беду как раз Иван Иваныч добыл курдюковых овец. Пристал он к Ипату Исаичу:

— Хотел бы я, чтобы все роды проходили так же благополучно, как у вас, — сказал он гордому отцу, когда лифт остановился на первом этаже. — Всё же я сегодня вечером загляну в больницу, мистер Картрайт, чтобы посмотреть, как себя чувствует ваша жена и близнецы. Но не думаю, что будут какие-нибудь осложнения.

— Спасибо, доктор, — сказал Майкл. — Спасибо.

– Друг сердечный! Ипатушка! Продай барашка мне.

Доктор Гринвуд улыбнулся и пошёл к выходу, но тут в больницу вошла элегантная дама; она была явно на последнем месяце. Это была миссис Рут Давенпорт. Доктор быстро подошёл к ней.

Майкл обернулся и увидел, что тёплая улыбка доктора Гринвуда сменилась озабоченным выражением. Майкл мысленно пожелал доктору, чтобы его новая подопечная родила так же легко, как Сьюзен. Он пошёл к своей машине, думая о том, что ему делать дальше, и всё ещё широко улыбаясь.

– Друг любезный, Иванушка-свет, подарил бы тебе, да самому мне надобен баран. Погоди: осень придет, подарю я барашка тебе, какого душа изволит.

Первое, что он должен сделать, — это позвонить своим родителям.

2

Но был Иван Иванович с гонором и с норовом. На соседушку смотрел свысока. «Я, мол-ста, чуть не бригадир, а ты, мол-ста, кто такое?.. Голопух! Тебе для такого друга и барана жаль отдать. Подавись, мол, им. Щучья душа!»

Рут Давенпорт уже примирилась с тем, что это — её последний шанс. Доктор Гринвуд по профессиональным соображениям не говорил этого, но после двух выкидышей в течение двух лет он не мог порекомендовать своей пациентке пойти на риск новой беременности.

С другой стороны, её муж, Роберт Давенпорт, не был связан профессиональной этикой, и когда узнал, что его жена в третий раз забеременела, то предъявил ультиматум: «На этот раз чрезмерно не усердствуй»; это был эвфемизм, означавший: «Не делай ничего, что могло бы помешать рождению сына». Роберт Давенпорт почему-то был уверен, что его первенец будет мальчиком. Он также знал, что его жене будет трудно, если не невозможно, «не усердствовать». Ведь она была дочерью Джозии Престона, и часто говорили, что если бы Рут родилась мальчиком, то не её муж, а она в конце концов сменила бы своего отца на посту президента фармацевтической компании «Престон Фармасьютикалс». Но Рут пришлось довольствоваться утешительным призом, когда она унаследовала от своего отца пост председателя больничного треста «Сент-Патрик Хоспитал Траст», с которым семья Престонов была связана в течение четырех поколений.

– Нет, говорит, коли теперь барана не продашь, так мне и не надо-ти.

Хотя некоторые старые члены треста сначала сомневались, что Рут Давенпорт слеплена из того же теста, что и её отец, всего через несколько недель они признали, что она унаследовала не только энергию и рвение своего отца, но и его знания и здравый смысл.

Замолк и пожевал губами, а это уж самый дурной знак был у него. Если он губами пожует, то, значит, он крепко в обиду вошел.

Рут вышла замуж, когда ей было тридцать три года. До этого, конечно, у неё не было недостатка в поклонниках, многие из которых делали всё возможное, чтобы выказать беспримерную преданность наследнице престоновских миллионов. Джозии Престону не пришлось объяснять своей дочери, что такое охотники за приданым, просто потому, что она ни в одного из них не влюбилась. Рут даже начала сомневаться в том, что она вообще на такое способна. Пока не встретила Роберта.

Роберт Давенпорт пришёл в «Престон Фармасьютикалс» с факультета бизнеса Гарвардского университета — отец Рут называл это «ускоренным курсом». В двадцать семь лет Роберт стал вице-президентом, а в тридцать три — самым молодым заместителем председателя компании в её истории, побив рекорд, некогда поставленный самим Джозией Престоном. Тогда-то Рут и влюбилась в человека, которого не прельщали и не повергали в трепет ни фамилия Престона, ни престоновские миллионы. Когда Рут предположила, что она, возможно, должна стать миссис Престон-Давенпорт, Роберт просто спросил:

Был Иван Иванович вдовец. Жену любил крепко и схоронил молодую. Оставила она ему девочку лет пяти, и этой девочкой он жил и дышал, но и она через два года померла. Остался Иван Иваныч бобылем круглым и с горя сделался сутягой и кляузником. Тяжб у него была гибель, со всеми соседями – и ближними, и дальними. И разоренье от этих тяжб всем было немалое.

— Когда я смогу встретить этого парня по фамилии Престон-Давенпорт, который надеется помешать мне стать вашим мужем?

У Ипата Исаича и Марфы Парфеновны детки не жили. Только одна и выжила дочка Нюша. Шестой годок ей шел. Живая, бойкая, Юла Ипатовна – утешение старичкам на старости.

Рут забеременела через несколько недель после свадьбы, и её выкидыш был единственным чёрным пятном в безоблачном существовании молодой четы. Однако даже это превратилось всего лишь в мимолётную тучку на голубом небе, когда через одиннадцать месяцев Рут снова забеременела.

Она председательствовала на собрании больничного треста, когда начались схватки, так что пришлось лишь подняться на лифте на два этажа, чтобы доктор Гринвуд произвёл необходимое обследование. Однако даже его знания, опыт медсестёр и новейшее медицинское оборудование не смогли спасти преждевременно родившегося ребёнка. Кеннет Гринвуд не мог не припомнить, как молодым врачом он столкнулся с той же проблемой, когда родилась сама Рут и целую неделю весь персонал больницы не верил, что она сможет выжить. А теперь, тридцать пять лет спустя, её семье предстояло пережить ту же травму.

Кроме крепостных душ жила у них и вольная душа, только башкирская.

Доктор Гринвуд решил в частном порядке поговорить с мистером Давенпортом и предложить ему обдумать вопрос об усыновлении какого-нибудь ребёнка. Роберт неохотно согласился и сказал, что обсудит это со своей женой, когда она оправится.

Прошёл ещё год, и Рут наконец согласилась посетить общество усыновления. Но тут произошло одно из тех совпадений, которые устраивает судьба и которые писателям придумывать запрещено: Рут снова забеременела — как раз в тот день, когда собиралась пойти в приют для подкидышей. На этот раз Роберт был твёрдо намерен бросить вызов судьбе, которая мешала его ребёнку появиться на свет.

Надо сказать, что земля Ипат Исаича к башкирским землям подошла. И башкиры частенько к батьке Пат-Саичу приходили в своих нуждах жалиться.

Рут последовала совету мужа и ушла с поста председателя больничного треста. Она даже согласилась нанять медсестру на полный рабочий день, чтобы, как сказал Роберт, было кому присматривать за ней. Мистер Давенпорт побеседовал с несколькими претендентками и выбрал из них нескольких, обладавших, как он считал, высокой квалификацией. Его окончательный выбор зависел от того, имеет ли эта медсестра достаточную силу воли, чтобы заставить Рут подчиняться его совету «не усердствовать» и воздержаться от привычки организовывать всё, с чем она сталкивается.

Один раз, в морозный, крещенский вечер: стук! стук! стук! в оконце.

После третьего раунда собеседований Роберт остановился на некой мисс Хезер Никол, которая была старшей медсестрой в родильном отделении больницы «Сент-Патрик». Ему понравился её серьёзный подход к делу и тот факт, что она была не замужем, а внешность её не обещала, что в обозримом будущем это положение изменится. Однако решающим обстоятельством было то, что мисс Никол уже успешно приняла роды у тысячи с лишним женщин.

Отворила оконце с молитвой Эпихария:

Роберт с удовлетворением наблюдал, как быстро мисс Никол освоилась в доме, и с течением времени совершенно уверился, что в третий раз всё обойдётся хорошо. Когда без всяких осложнений прошёл пятый, шестой и наконец седьмой месяц беременности Рут, Роберт даже занялся проблемой поиска подходящего имени для новорождённого. Рут выразила лишь одно желание: чтобы, если родится мальчик, его назвали Флетчер Эндрью; но мечтала она только об одном — родить здорового ребёнка.

– Кто, мол, тут такой?

Роберт был в Нью-Йорке на какой-то медицинской конференции, когда мисс Никол позвонила и, вызвав его из конференц-зала, сообщила, что у его жены начались схватки. Он сказал, что немедленно вернётся поездом и прямо с вокзала на такси приедет в «Сент-Патрик».

Вошли два башкира. Совсем обмерзли. Малахаи заиндевели. Армяки закуржевели. Старший Бахрай привел брата своего Тюляй-Тюльпеня.

Повалился в ноги Бахрай и брат туда же за ним.

Доктор Гринвуд уходил из больницы, успешно приняв роды у миссис Картрайт, когда увидел, что в больницу входит Рут Давенпорт в сопровождении мисс Никол. Он вернулся и встретил их у лифта.

– Сделай милость! – плачется слезно. – Добра чиловек! Пат-Саич! возьми брат мой. Совсем возьми… В батрак возьми… Землю нет… Верблюда нет… Ашать нечего… Юрта нет… Баран нет… Жена нет… Девать куда нет… Сделай милость, бери… Пожал иста, бери!.. – И плачет Бахрай – разливается.

Поместив роженицу в отдельную палату, доктор Гринвуд поспешно собрал лучшую акушерскую группу родильного отделения. Будь миссис Давенпорт обычной роженицей, он и мисс Никол могли бы принять ребёнка без всякой посторонней помощи. Однако, осмотрев Рут, он решил, что для того, чтобы она родила без осложнений, ей потребуется сделать кесарево сечение. Он поднял глаза к потолку и мысленно взмолился, чтобы всё обошлось благополучно, сознавая, что это для неё — последний шанс.

Посмотрел Ипат Исаич на Тюляй-Тюльпеня и видит – он башкир здоровенный, в плечах косая сажень.

Роды заняли чуть больше сорока минут. Взглянув на голову ребёнка, мисс Никол издала вздох облегчения, но только после того как доктор перерезал пуповину, она сказала:

«Куда, мол, я его дену?»

— Аллилуйя!

А Марфа Парфеновна шепчет ему: «Возьми, авось не объест. Все при доме лишний человек будет…»

Рут, которая всё ещё была под наркозом, не могла видеть довольную улыбку на лице доктора Гринвуда. Он быстро вышел из операционной и сказал ожидавшему в коридоре отцу:

– А что ты умеешь? – допрашивает Ипат Исаич.

– Всеумешь… Кумыс делать умешь… Шашлык стряпать умешь.

– А пахать умешь? – спрашивает Тюляй-Тюльпеня.

— У вас мальчик.

– Лядна! Лядна!.. ашать умешь.

– Коней пасти умешь?

Пока Рут мирно спала, мисс Никол отнесла Флетчера Эндрью в палату особого ухода, где ему предстояло провести несколько часов вместе с несколькими другими младенцами. Положив ребёнка в колыбельку, она оставила его на попечении другой медсестры и вернулась в комнату Рут, где села в удобное кресло, стоявшее в углу, и начала бороться со сном.

– Лядна! Лядна. Коней ашать умешь…

– Рубить дрова умешь?

Глубокой ночью мисс Никол вдруг проснулась, услышав, как Рут сказала:

– Лядна! Лядна!.. дрова курить умешь.

— Могу я увидеть своего сына?

– Ну! Лядна!.. – говорит Ипат Исаич. – Поживешь, посмотрим. Авось что-нибудь и увидим. Оставайся, батрак будешь.

— Конечно, миссис Давенпорт, — ответила мисс Никол, поднимаясь с кресла. — Сейчас я его принесу. Я вернусь через несколько минут.

И остался Тюляй-Тюльпень. Только сперва Эпихашка, затем Гавлий, кучер Мамон и лакей Гаврюшка, и все назвали его просто Телепнем. «Так, – говорят, – складней, да короче будет!»

Идя по коридору, мисс Никол взглянула на часы. Была половина пятого. Она спустилась на пятый этаж и пошла к палате особого ухода. Она тихо открыла дверь, чтобы не разбудить никого из спящих младенцев. Войдя в палату, освещённую небольшой флюоресцентной лампочкой, она увидела медсестру, дремавшую в углу. Мисс Никол не стала её будить: может быть, это были для неё лишь несколько минут сна во время долгой восьмичасовой смены.

И стал жить Телепень у Ипата Исаича.

Мисс Никол на цыпочках прошла между двух рядов колыбелек, лишь на минуту остановившись, чтобы взглянуть на двух близнецов, спавших в колыбельке рядом с Флетчером Эндрью Давенпортом.

II

Нагнувшись, чтобы поднять ребёнка, она похолодела. Если вы приняли роды у тысячи с лишним женщин, вы можете с одного взгляда определить смерть. Достаточно было увидеть бледность кожи и пустоту в глазах младенца, чтобы даже не измерять пульс.

Мгновенные решения, принятые другими людьми, могут порой изменить нашу жизнь.

Сперва, как взяли Телепня, так Эпихашка принялась было его обрабатывать. Поднимет его ни свет ни заря и заставит печку топить, и Телепень добросовестно натолкает дров, так что всю печку доверху битком набьет. Просто крысе повернуться негде. Придет Эпихашка, всплеснет руками. Давай ругать Телепня на чем свет стоит.

3

А он слушает, ухмыляется, головой кивает и только приговаривает:

Когда доктора Гринвуда разбудили глубокой ночью, чтобы сообщить ему, что один из только что родившихся младенцев умер, он сразу понял, о каком младенце идёт речь. Он также понял, что ему нужно немедленно вернуться в больницу.

– Лядна! Лядна!

Кеннет Гринвуд всегда хотел стать врачом. Проведя всего несколько недель на медицинском факультете, он уже знал, в какой области медицины хочет специализироваться. Каждый день он благодарил Бога за то, что ему позволено следовать своему призванию. Но иногда ему приходилось говорить матери, что она потеряла своего ребёнка. Это всегда бывало нелегко, но сказать это Рут Давенпорт в третий раз…

Раз он Эпихашку совсем огорчил.

В пять часов утра на дорогах было так мало машин, что уже через двадцать минут доктор Гринвуд смог припарковаться около больницы. Он быстро прошёл через приёмную и вошёл в лифт до того, как кто-нибудь из персонала больницы успел ему что-то сказать.

— Кто ей сообщит? — спросила медсестра, которая ожидала у лифта на пятом этаже.

После обеда, на Масленой, вздумала она по-праздничать, а Телепня заставила посуду убирать. Принялся он, как всегда, с усердием, так что все чашки, горшки, ложки и плошки и пищат, и трещат.

— Я сам скажу, — ответил доктор Гринвуд. — Я много лет был другом их семьи.

Медсестра удивлённо взглянула на него.

Отлучилась Эпихашка за малым делом на полминутки. Прибежала, заглянула, руками всплеснула, ахнула.

— Наверно, мы должны благодарить Бога, что другой младенец выжил, — сказала она.

— Другой младенец? — повторил доктор Гринвуд. — Что вы имеете в виду?

Расставил Телепень все чашки, тарелки чинно рядком на полу, а Кидай и Ругай – два пса здоровенных, волкодавы – все это взапуски лижут; а Телепень смотрит, руки в боки, и любуется.

— Я имею в виду, что Натаниэль совершенно здоров. Это Питер умер.

Доктор Гринвуд с минуту помолчал, пытаясь осмыслить услышанное.

– Батюшки мои! Что ты делаешь, окаянный!

— А как мальчик Давенпортов? — спросил он.

— Насколько я знаю, здоров, — ответила медсестра. — Почему вы спрашиваете?

– Не замай!.. Лядна… Она лишет… чисто трет… А-яй! Больно хороша будет…

— Он родился перед тем, как я уехал домой, — сказал он, надеясь, что медсестра не уловила нерешительности у него в голосе.

Завыла Эпихашка, побежала к Марфе Парфеновне, в ножки кинулась.

Доктор Гринвуд медленно прошёл между рядов колыбелек, где одни младенцы мирно спали, а другие — громко ревели, как бы пытаясь доказать, что у них есть лёгкие. Он остановился, дойдя до двойной колыбельки, в которой несколько часов назад оставил близнецов. Натаниэль мирно спал, а его брат лежал неподвижно. Доктор взглянул на табличку в изголовье соседней колыбельки — «Давенпорт, Флетчер Эндрью». Этот младенец тоже мирно спал.

– Матушка барыня!.. Всю посуду нехристь опоганил… Всю псам дал вылизывать.

— Конечно, я не могла убрать тельце, пока доктор, который принимал роды…

И пошел дым коромыслом. Накинулись все на Телепня: зачем посуду перепортил?!

— Вы можете не напоминать мне о больничных правилах, — необычно резко прервал её доктор Гринвуд. — В какое время вы заступили на смену?

— В двенадцать часов ночи.

А чем Телепень виноват?

— И с тех пор вы всё время были здесь?

— Да, сэр.

– У нас, – говорит, – добра чиловек… всегда так живет… собакам даем… собака его лижет… языком трет… А-яй чиста быват!..

— Кто-нибудь входил в палату?

— Нет, доктор, — ответила медсестра. Она решила не упоминать, что примерно час назад она сквозь дрёму слышала, что дверь как будто открылась, — особенно сейчас, когда доктор был явно в дурном настроении. Доктор Гринвуд взглянул на двойную колыбельку, у изголовья которой значилось «Картрайт, Натаниэль и Питер». Он знал, в чём состоит его обязанность.

Вот и толкуй с ним.

— Уберите ребёнка в морг, — сказал он негромко. — Я сейчас же напишу отчёт, но матери я до утра ничего не скажу. Нет смысла будить её так рано.

— Да, сэр, — покорно сказала медсестра.

И сколько было с ним проказ, что и в год не расскажешь. Один только мужик Гавлий стоял за Телепня горой, из уважения к силище его необычайной, да из-за любви его к коням.

Доктор Гринвуд вышел из палаты, медленно прошёл по коридору и остановился перед дверью палаты, в которой спала миссис Картрайт. Он неслышно открыл дверь и убедился, что пациентка крепко спит. Поднявшись на шестой этаж, он дошёл до палаты миссис Давенпорт и сделал то же самое. Рут тоже спала. Он оглядел комнату, увидел, что мисс Никол спит в углу в кресле; ему показалось, что она на секунду открыла глаза, но он решил её не тревожить и тихо вышел. Он прошёл по коридору и спустился вниз по пожарной лестнице, выходившей на автомобильную стоянку. Он не хотел, чтобы дежурный в приёмной видел, как он вышел из больницы. Ему нужно было подумать.

– Ты, – говорит Гавлий, – животину уважь! Она тебе больше, чем человек, надо будет.

Через двадцать минут доктор Гринвуд снова лежал в постели, но уснуть он не мог.

А Телепень любил «животину». С лошадьми и спал в хлевушке. Встанет чем свет. Уж он чистит, чистит, так что несчастную лошадь точно ветром качает, до десятого поту прошибет. И в особенности любимый конь у Телепня был Гнедко. С Гнедком он постоянно беседовал по-башкирски, иной раз даже до слез договорится. Говорит, говорит и расплачется. А не то, так песню ему башкирскую споет. Уж он тянет, тянет, – так жалобно, что даже мужик Гавлий слушает, слушает и, наконец, плюнет с досады.

Когда в семь часов зазвонил будильник, он всё ещё не спал. Теперь он точно знал, что ему следует делать, но опасался, что последствия его действий будут ощущаться ещё много лет.

* * *

– Ишь, поди ты! – скажет. – Ажно нутро все вынудил!..

Доктору Гринвуду потребовалось гораздо больше времени, чтобы во второй раз в это утро добраться до больницы, — и не только потому, что движение на дорогах было более оживлённым. Его пугала мысль о том, как сказать Рут Давенпорт, что её ребёнок ночью умер, и он надеялся, что это можно будет сделать без скандала. Он знал, что ему нужно пройти прямо в палату Рут и с ходу объяснить, что случилось, иначе он никогда на это не решится.

— С добрым утром, доктор Гринвуд, — сказала медсестра в приёмной, но он не ответил.

В первую весну, как стал жить Телепень у Ипата Исаича, то послали его в поле пар пахать на Гнедке.

Выйдя из лифта на шестом этаже, он направился к палате миссис Давенпорт, но по мере приближения его шаг всё замедлялся. Перед дверью он остановился, надеясь, что Рут ещё спит. Открыв дверь, он увидел, что Роберт Давенпорт сидит у постели жены. Рут держала на руках младенца. Мисс Никол в палате не было.

Роберт кинулся навстречу доктору Гринвуду.

Показал Гавлий, как надо пахать, и ушел. Приходит через час и диву дался. Телепень на поручни у сохи доску приладил, вожжами укрепил и навалил он на эту доску камней пудов пять, впрягся сам в соху и пашет, а Гнедко под кустиком привязан стоит, травку жует.

— Кеннет, — сказал он, тряся его руку, — мы у вас навеки в долгу!

Захохотал мужик Гавлий, руками всплеснул:

– Ах ты, дурень, дурень! Что ты творишь?!

— Вы мне ничего не должны, — тихо ответил доктор Гринвуд.

А дурень весь как есть взмок, и пот у него с бритой головы в три ручья льет.

— Конечно, должны! — воскликнул Роберт и добавил, повернувшись к жене: — Рут, сказать ему, что мы решили?

– Я, добри чиловек, мала-мала пахал… Добри чиловек… Гнедко пущай отдохнет… А я за него пахал… Добри чиловек!

— Почему нет? Тогда у всех нас будет что отпраздновать, — ответила она, целуя ребёнка в лобик.

Хохотал, хохотал мужик Гавлий.

— Но сначала мне нужно вам сказать… — начал доктор.

– Ну, – говорит, – башкирское чучело. Давай вместе пахать. Ведь ты все равно что скот. А?

— Никаких «но», — сказал Роберт, — потому что я хочу, чтобы вы первым узнали: я попрошу совет престоновского фонда финансировать строительство нового родильного отделения; вы ведь всегда мечтали, что оно будет построено до того, как уйдёте на пенсию.

И начал Гавлий пахать на Телепне, сбросил камни, взялся за поручни.

— Но… — повторил доктор Гринвуд.

— Как себя чувствует твоя госпожа? Она снилась мне сегодня ночью. Скажи мне, хорошо ли ей? Как дела у маленьких сироток? Сколько любви в этом сердце, сколько красоты! Все Фивы обожают ее! Я слышу дорогое имя повсюду, когда хожу по городу, и звуки его вонзаются в мое сердце как острие копья!

— Кажется, мы согласились, что никаких «но». В конце концов, планы этого строительства составлялись уже несколько лет, — сказал Роберт, взглянув на своего сына. — Так что я не вижу причин, почему мы не можем начать строительство сейчас же. Конечно, если вы не…

– Ну! ну! пошла, башкирска чучела!

— Очень скоро тебе придется любить двоих вместо одного человека, — сказал я, и Тан уставился на меня, разинув рот, как будто внезапно лишился чувств. — Ведь в гробницах Траса не только самум прикоснулся к моей госпоже.

Доктор промолчал.

И пошел Телепень пахать. Пахали, пахали, дополдень чуть не полдесятины вспахали. Вот так «башкирское чучело»!

Он вдруг обнял меня с такой силой, что перехватило дыхание.

Когда мисс Никол увидела, что доктор Гринвуд выходит из палаты миссис Давенпорт, у неё ёкнуло сердце. Неся в руках младенца, он направился к лифту, чтобы пойти в палату особого ухода. Когда они прошли друг мимо друга по коридору, их глаза встретились, и хотя он ничего не сказал, у неё не было сомнения: он знает, что она сделала.

— Что еще за загадки? Говори ясно, или я выброшу тебя в реку! Что ты несешь, старый болтун? Перестань играть словами!

И с этих самых пор Телепень каждую весну и лето вперемежку с Гнедком, вместе с Гавлием и пахал, и орал, и боронил поля Ипата Исаича.

— Госпожа Лостра беременна от тебя. Она послала сказать тебе об этом, чтобы ты узнал первым, раньше самого царя, — выдохнул я. — А теперь отпусти, пока не покалечил.

Сам барин и барыня и все соседи ближние и дальние приходили и приезжали, ахали и дивовались, как мужик Гавлий на «башкирском чучеле» землю пашет.

Минувшей ночью, отнеся младенца обратно в палату особого ухода, она вернулась к миссис Давенпорт и села в углу, думая о том, разоблачат её или нет. Когда доктор Гринвуд заглянул в палату, она пыталась сделать вид, что спит. Она ожидала, что он вызовет её из палаты и скажет ей, что знает правду. Но он вышел так же тихо, как вошёл, и она не знала, что и думать.

Тан отпустил меня настолько внезапно, что я чуть не упал за борт.

Один раз, осенью, заставили Телепня навоз убирать, на поле вывозить. Он не только навоз весь счистил, но и землю под ним до самого сухого места всю выскреб и все на поле свозил.

Хезер Никол продолжала идти, не отводя глаз от пожарной лестницы в конце коридора. Проходя мимо палаты миссис Давенпорт, она постаралась не убыстрять шаг. Ей оставалось до пожарной лестницы два или три ярда, когда она услышала голос, который сразу же узнала:

— Мой ребенок! Мой сын! — вскричал он. Поразительно, как оба одновременно решили, какого пола будет их малютка. — Это чудо, это дар самого Гора! — Очевидно, Тан в тот момент решил, что никто, кроме него, за всю историю человечества еще не становился отцом.

Приходит Эпихашка: где коровы? где барашки? Чуть из земли видны. Глядь! Они в яме стоят. Во всю длину сарая Телепень вырыл под ними громадную яму.

— Мисс Никол?

– Ах ты, дурень, дурень! – накинулась на него Эпихашка. – Хоть бы догадался, дурень, нам к избе навозу навозить. Стены бы прикрыл. Все зимой, чай, теплей бы было… А он, гля-кось, и навоз, и землю, все на поле стащил.

Она застыла на месте, всё ещё устремив взгляд на пожарную лестницу, думая, как ей поступить. Повернувшись, она взглянула на мистера Давенпорта.

— Мой сын! — Он затряс головой от удивления, улыбаясь, как слабоумный. — Моя жена и мой сын! Я должен немедленно пойти к ней. — И тут же зашагал прочь по палубе, а мне пришлось бегом догонять его. Понадобилась вся моя изворотливость, чтобы помешать ему ворваться во дворец, а затем и в царский гарем. В конце концов я отвел его в ближайший прибрежный кабачок, чтобы обмыть головку ребенка. К счастью, там уже выпивала группа свободных от службы воинов синих. Я заказал целый бочонок лучшего вина и оставил их наедине с этим бочонком. В кабачке находились также воины из других отрядов, так что позже там будет драка. Ведь Тан был в весьма шумном настроении, а синих не нужно уговаривать, чтобы подраться с кемнибудь.

– Лядна! – говорит Телепень.

— Мне кажется, нам нужно поговорить с глазу на глаз, — сказал он.

Из кабачка я отправился прямо во дворец, и фараон был очень рад видеть меня.

Просыпается на другой день Эпихашка.

Мистер Давенпорт отступил в нишу на другой стороне коридора, полагая, что мисс Никол последует за ним. Она думала, что упадёт: ноги ей не повиновались, и она тяжело опустилась на стул перед мистером Давенпортом. Она не могла понять по его лицу, знает ли он о её проступке. Но по лицу мистера Давенпорта никогда ничего нельзя было понять: такой уж он был человек, и это невозможно было изменить, даже когда дело касалось его личной жизни. Мисс Никол боялась взглянуть ему в глаза, она смотрела куда-то через его левое плечо и видела, как дверь лифта закрылась за доктором Гринвудом.

— Я собирался послать за тобой, Таита. Я решил, что мы с тобой были слишком скупы, когда планировали главные ворота моего храма. Мне хочется что-нибудь более величественное…

– Что это, батюшки, на кухне-то как темно!.. Петухи давным-давно пропели, а свету нет как нет.

— Я думаю, вы знаете, о чём я хочу вас попросить, — сказал мистер Давенпорт.

— Фараон! — вскричал я. — О, величие и божество Египта! Я принес удивительную весть. Богиня Исида сдержала свое обещание. Твоя династия будет вечной! Пророчества лабиринтов Амона-Ра сбудутся. Луна моей госпожи была растоптана копытами могучего быка Египта! Госпожа Лостра беременна, у нее будет сын от тебя!

Вышла на двор и руками всплеснула.

— Да, — сказала мисс Никол, думая о том, возьмёт ли её кто-нибудь когда-нибудь на работу; а может статься, ей грозит тюрьма.

Телепень всю избу и окна навозом закрыл. Целых два воза на себе с поля притащил и укутал всю избу.

На какое-то время все мысли о похоронах и погребальном храме вылетели из головы фараона, и первым его побуждением, как и у Тана, было отправиться к Лостре. И вот все бросились по коридорам дворца следом за ним. Плотным потоком вельможи и придворные текли за фараоном, а госпожа моя ждала нас в саду гарема. С природным коварством женщины она заняла такое место, великолепно оттенявшее ее красоту. Она сидела на низкой скамеечке между цветущими клумбами, а позади виднелся простор реки. Поначалу мне даже показалось, что царь бросится перед ней на колени, но и обещание бессмертия не могло заставить его позабыть о своем достоинстве.

– Ах ты, бритая башка! Как же мы будем жить-то целую зиму впотьмах.

Когда через десять минут доктор Гринвуд снова появился в коридоре, мисс Никол уже точно знала, где она будет работать.

Вместо этого он стал осыпать ее поздравлениями, похвалами, взволнованно расспрашивал о здоровье и все время, как зачарованный, смотрел на живот, из которого в положенный срок появится главное чудо жизни. Наконец спросил:

– Зачем впотьмах… нет впотьмах… Ти, душа моя… лючина жги… светле будет.

— Когда вы обдумаете это, мисс Никол, позвоните мне в контору, и я поговорю со своим адвокатом.

— Дитя мое, совершенно ли ты счастлива? Не могу ли я чем-нибудь осчастливить мою девочку в это трудное для нее время?

— Я уже всё обдумала, — сказала мисс Никол, на этот раз глядя мистеру Давенпорту прямо в глаза. — Я буду счастлива остаться в вашей семье няней.

И снова восхищение госпожой переполнило меня. Из нее получился бы великий военачальник или торговец, потому что чувство момента было безупречным.

– Тьфу! окаянный.

— Ваше величество, Фивы — мой родной город, я не могу быть счастлива нигде в другом месте Египта. Я умоляю вас проявить щедрость и великодушие и позволить моему сыну родиться в Фивах. Пожалуйста, не заставляйте меня возвращаться на Элефантину.

4

Я затаил дыхание, поскольку местонахождение двора было делом государственным. Перемещение двора из одного города в другой влияло на жизни тысяч подданных. Такое решение нельзя принимать по капризу ребенка, которому не исполнилось и шестнадцати лет. Просьба поразила фараона, он задумчиво почесал свою искусственную бороду.

И заставила Эпихашка Телепня навоз очищать, окна мыть. Только с первого же раза, как принялся он мыть окна с усердием, так два стекла чистехонько высадил.

Сьюзен держала Ната на руках, не зная, как скрыть свою боль. Её утомили друзья и родственники, которые твердили, что она должна благодарить Бога за то, что один из её близнецов выжил. Как они не понимали, что Питер умер, что она потеряла сына? Майкл надеялся, что Сьюзен оправится, когда вернётся домой. Но этого не случилось. Она без конца говорила о другом своём сыне и держала на ночном столике фотографию обоих младенцев.

— Ты хочешь жить в Фивах? Ладно. Двор переедет в Фивы! — И повернулся ко мне. — Таита, разработай для меня новый дворец. — Снова посмотрел на госпожу. — Не расположить ли нам его на западном берегу, дорогая? — показал рукой на другую сторону реки.

Мисс Никол увидела эту фотографию в газете «Хартфорд Курант». Она облегчённо вздохнула, заметив, что хотя оба мальчика унаследовали квадратную челюсть своего отца, у Эндрью Флетчера — светлые курчавые волосы, а у Ната — прямые и тёмные. Но окончательно спас положение Джозия Престон, который всё время твердил, что его внук унаследовал его нос и высокий лоб — в традициях семьи Престонов. Мисс Никол постоянно повторяла эти утверждения раболепным родственникам и льстивым подчинённым, неизменно предваряя это словами: «Как часто замечает мистер Престон…»

III

— На западном берегу прохладно и красиво, — согласилась госпожа, — я буду там очень счастлива.

Через две недели после своего возвращения домой Рут была снова назначена председателем больничного треста и немедленно занялась выполнением обещания своего мужа построить новое родильное отделение больницы «Сент-Патрик».

— На западном берегу, Таита. И не ограничивай себя ни в чем. Этот дворец должен быть подходящим домом для сына фараона. Его назовут Мемнон, правитель восхода. И дворец этот станет дворцом Мемнона.

Когда Иван Иванович и Ипат Исаич были еще друзья, то Иван Иванович нередко потешался над силой Телепня.

Тем временем мисс Никол бралась за любую работу, даже самую чёрную, чтобы позволить Рут возобновить свою деятельность. Она стала для ребёнка няней, ментором, стражем и гувернанткой. Но не проходило дня, чтобы она не боялась, что обман в конце концов раскроется.

Вот так, без всякого труда госпожа моя взвалила на меня еще одну тяжелую ношу. Она стала постепенно приучать царя к своим просьбам во имя ребенка, растущего в ее утробе. С этого момента фараон больше не был расположен отказывать ей в чем бы то ни было, будь то почести для тех, кого она любила, или милость для тех, кого она брала под свою защиту, или, скажем, редкие и чудесные блюда, которые должны были доставлять ей со всех концов империи. По-моему, она, как капризный ребенок, наслаждалась, испытывая, насколько далеко простирается ее власть над царем.

– Ну! Телепень, разогни подкову.

Первая опасность возникла, когда позвонила миссис Картрайт и сказала, что устраивает вечеринку по случаю первого дня рождения своего сына, и поскольку Флетчер Эндрью родился в тот же самый день, она хотела бы его пригласить.

Лостра никогда не видела снега, хотя и слышала о нем из моих отрывочных детских воспоминаний о далекой горной стране, где я родился. Она попросила принести ей немного снега, чтобы охлаждать лицо в жаре нильской долины. Фараон немедленно приказал провести состязания, во время которых были отобраны сто самых быстрых бегунов Верхнего царства. Их отправили в Сирию, чтобы они принесли моей госпоже снег в особой шкатулке, изобретенной мною, чтобы спасти его от таяния. Пожалуй, это единственный из капризов, который так и не был выполнен. Мы получили всего лишь мокрое пятно на донышке шкатулки, когда она прибыла к нам с высоких горных вершин.

— Большое спасибо, — ответила мисс Никол, — но мы тоже устраиваем вечеринку по случаю дня рождения Эндрью, и как жаль, что на ней не будет Натаниэля.

Во всех остальных случаях желания удовлетворялись. Однажды в ее присутствии Тан говорил с фараоном о боевом порядке египетского флота. Госпожа моя тихо сидела в уголке, пока Тан не закончил и не ушел, а затем тихо заметила:

– Лядна.

— Говорят, вельможа Тан один из лучших наших военачальников. Не покажется ли тебе мудрым, мой божественный муж, возвести его в ранг Великого Льва Египта и отдать ему под командование войска севера? — У меня перехватило дыхание от такой дерзости, однако фараон задумчиво кивнул:

— Пожалуйста, передайте миссис Давенпорт мои наилучшие пожелания и поблагодарите её за то, что нас пригласили на открытие нового родильного отделения в будущем месяце.

И сейчас притащит подкову. Телепень возьмется за нее обеими ручищами, и подкова затрещит и хрястнет пополам.

— Эта мысль уже приходила мне в голову, моя дорогая, хотя он еще, пожалуй, слишком молод для такого высокого поста.

Это приглашение мисс Никол не могла отменить.

На следующий день Тана вызвали на аудиенцию к царю, и вышел он оттуда Великим Львом Египта и командующим северным крылом войска. Престарелый военачальник, занимавший этот пост до него, получил значительное пособие и теплое местечко при царском дворе. Теперь Тан имел под своим командованием три сотни лодок и почти тридцать тысяч человек. Это назначение делало его четвертым по старшинству в войске, и только Нембет и еще пара старых перечниц были выше его.

Притащат другую подкову. Телепень возьмет ее в лапу, так что и подковы самой почти не видно, нажмет, и подкова хрустнет.

Как только миссис Давенпорт вечером вернулась домой, мисс Никол предложила ей устроить вечеринку по случаю первого дня рождения Эндрью. Рут решила, что это — отличная идея, и была только рада предоставить мисс Никол всю организацию вечеринки — в том числе и составление списка приглашённых. Но одно дело — организовать вечеринку, а совсем другое — постараться, чтобы её работодатель и миссис Картрайт не встретились на открытии нового родильного отделения.

— Вельможа Тан — гордый человек, — сообщила мне госпожа Лостра, как будто я не имел об этом ни малейшего представления. — Если ты расскажешь ему, что он получил это звание с моей помощью, я продам тебя первому попавшемуся сирийскому торговцу, — зло пригрозила она.

Фактически познакомил двух женщин доктор Гринвуд, когда повёл гостей осматривать новое отделение. Он не мог поверить, что никто не заметил, насколько дети похожи друг на друга. Мисс Никол отвернулась, когда он на неё взглянул. Она быстро надела детский чепчик на голову Флетчера Эндрью, отчего он стал больше похож на девочку, — ещё до того, как Рут заметила:

Все это время ее живот, когда-то такой гладкий и стройный, постепенно рос. Несмотря на все остальные заботы, мне приходилось ежедневно сообщать о течении беременности не только во дворец фараона, но и в штаб флотилии северного крыла войск.

– Эка силища! – дивятся все.

— Становится холодно, как бы Эндрью не простудился.



— Когда вы выйдете на пенсию, вы останетесь в Хартфорде, доктор Гринвуд? — спросила миссис Картрайт.

В прежнее время, когда дружно жили друзья, то почитай каждый вечер или Иван Иваныч сидит у Ипата Исаича, или он у Ивана Иваныча. Праздники непременно вместе. Рождество, Новый год, Пасху всенепременно Иван Иваныч встречал и провожал у Туготыпкиных. Иногда и ночует и живет по целым неделям. И действительно, что ему было делать дома одинокому? Одурь возьмет. Походит, походит по залам, посвистит и в восьмом часу вечера, вместе с птицами, заляжет спать.

— Нет, мы с женой собираемся жить в нашем семейном доме в Огайо, — ответил доктор, — но, конечно, время от времени мы будем наведываться в Хартфорд.

РАБОТЫ на строительстве дворца Мемнона начались через пять недель после того, как фараон повелел мне разработать план. Именно столько времени ушло на него. И госпожа моя, и царь согласились с моими предложениями, так как они превзошли все их ожидания. По красоте это здание должно было затмить все построенное в нашей стране.

Мисс Никол издала бы вздох облегчения, если б в это момент доктор не взглянул прямо на неё. Однако, узнав, что доктор Гринвуд не будет жить в Хартфорде, мисс Никол почувствовала большую уверенность, что её тайна не будет раскрыта.