У него были свои причины, не гуманные, но разумные. Участь «неприступного города» должна стать показательной, чтобы другие сдались на милость победителя из одного страха пережить подобный кошмар.

Гунны, франки и другие союзные им варвары ворвались в поверженный город. Резня мужчин и детей, изнасилование и убийство женщин. История сохранила память о некоей Дигне, молодой жене одного из городских сенаторов. Преследуемая этими бандитами, она закутала голову платком и бросилась в ров с крепостной стены.

Грабеж, дележ добычи и разрушение ради удовольствия разрушать. От Аквилеи не осталось ничего.

Почему снова проявилось это безумие? Откуда эта ярость? Почему Аттила вернулся к варварству, пагубность которого сознавал и пытался побороть?

Дело в том, что, возвращаясь на Дунай после поражения на Каталаунских полях, Аттила решил пересмотреть свою политику в ущерб гуманизму.

Нельзя заставить людей сражаться только ради идеи создания империи, ради лучшего будущего. Им не объяснишь военной необходимостью стратегическое отступление, не сопровождающееся захватом добычи. Людей надо принимать такими, каковы они есть, и вести за собой не обещаниями будущих благ, но удовлетворением их сиюминутных желаний. Их можно поставить на службу высоким идеалам так, что они даже не осознают этого. Так уж устроен человек, и все гениальные умы умеют пользоваться этим, заставляя людей бессознательно служить своим целям.

Итальянские города опустели. Жители бежали, чаще всего морем. Выходцы из Алтинума — сегодня Альтино — заселили острова Торчелло и Мурано. Жители Падуи укрылись на Риальто. Обитатели Виченцы, Местре, Арколя, Эсте, Ровиго и даже Феррары, расположенной к югу от По, бежали, куда глаза глядят, главным образом, в лагуны.

Оставшиеся покорно открывали ворота почти обезлюдевших городов, но, за редчайшим исключением, избиения им избежать не удавалось, несмотря на обещание сохранить жизнь. Бич Божий!..

Опустошительное шествие через Ломбардию, Пьемонт и Лигурию. Но почему Аттила не спешил идти на Рим? Не к спеху, полагал он. Аэций не перейдет По, а если Марциан и вторгнется в Мезию, то натолкнется на сопротивление паннонийцев. Время есть. Посеем панику, пусть у римлян с равеннцами поубавится спеси.

Победоносный марш продолжался. Мантуя, Верона, Кастильо, Кремона, Брешиа, Бергамо, Лоди, Павия, Милан, Комо, Новара, Трекате, Верчелли, Чильяно, Мортара, Маджента, Виджевано… Войска под личным командованием Онегеза без особого труда форсировали По между Кремоной и Пьяченцей! Линия обороны Аэция оказалась не такой уж непрерывной и плотной, как казалась!

Аттила сконцентрировал войска к югу от Мантуи у слияния По и Минчио, на широком тракте, который вел в Рим через Апеннины. Собрать воедино воинство, кто куда разбежавшееся в поисках добычи, оказалось нелегким делом, но это было сделано. И вот теперь, любуясь на свои когорты, Аттила заявил, что не намерен идти дальше!

Эдекон и Орест ничего не понимали.

Это был гениальный ход. Аттила держал задуманный маневр в большом секрете, разработав его вместе с Онегезом. То, что он не раскрыл карт другим своим приближенным, совершенно не означало недоверия к ним, просто он хотел, чтоб они действовали естественно, хотел поразить их, еще больше укрепить их веру в мудрость и провидческий дар вождя. Он не мог отказать себе в удовольствии удивить своих друзей и заставить их вопить от восторга!

Это было не азартной игрой, а продуманной стратегией. Онегез перешел По, значит, Аэций решит, что переправился авангард армии Аттилы, и снимет значительную часть своего оборонительного заслона, чтобы отбросить гуннов за реку. Аттила же не пойдет вслед за Онегезом, а спокойно переправится через По совсем в другом месте, где оборона будет ослаблена.

Эдекон и Орест и вправду были поражены провидческой мудростью своего императора и шумно восторгались его гением.

В подтверждение правильности своего плана Аттила сообщил им последние новости: узнав о прорыве Онегеза, Аэций спешно снял часть войск, чтобы сосредоточить значительные силы к югу от Кремоны и Пьяченцы и отбросить гуннов на другой берег. Но покуда войска соберутся, Онегез уже уйдет дальше к югу. План таков: пока Аэций рыщет по берегам реки, выискивая армию Аттилы, Онегез со своим войском нападет на его тылы, и Аэций будет вынужден отражать нападение, оставив часть легионов как заслон против ожидаемого приближения Аттилы. Силы римлян будут распылены. Онегез, обратив в бегство арьергард Аэция, направится к Пизе, откуда по побережью ведет в Рим Аврелианова дорога. Аэций должен будет поспешить преградить гуннам путь к столице и еще больше ослабит свою линию обороны. И тогда Аттила перейдет По, дойдет до Мантуи и Флоренции и оттуда, по Кассиевой дороге, достигнет Рима!

Таков был план, и поныне восхищающий стратегов. План был обречен на успех, и в той части, которая зависела от Онегеза, результаты даже превзошли ожидания. Однако — воистину чудеса! — главная часть «гениального плана» так и не была реализована, потому что его разработчик передумал!

Большой полководческий талант Онегеза позволил решить основные задачи с учетом реальных условий и обеспечил гуннам стратегическое преимущество.

И действительно, Аэций, обшаривая берега реки в поисках гуннов, не имел ни малейшего представления, какой дорогой ушел Онегез, поскольку тот приказал войскам отходить самыми разными путями, отдельные из которых сознательно уводили в сторону от главной цели.

Аэцию пришлось преследовать эти отряды и разрозненные группы, веером рассыпавшиеся по множеству направлений. Успех не всегда сопутствовал римлянам, ибо гунны были мастера устраивать коварные засады. Аэций оказался втянутым в своего рода изнурительную партизанскую войну, для которой мало подходили тактические приемы, усвоенные дисциплинированными тяжеловооруженными легионами. Воины не могли использовать приобретенные навыки, а громоздкая поклажа мешала маневрировать. Аэций призвал к себе практически всю имевшуюся в его распоряжении конницу, еще более ослабив заградительный кордон войск по реке По. Римская кавалерия с трудом поспевала за прирожденными наездниками-гуннами, и, конечно же, даже речи не могло быть об окружении противника или создании условий для фронтального сражения. По приказу Онегеза отряды то группировались, то снова разделялись, исчезая из-под самого носа у римлян, не расставшихся еще с тщетной надеждой поймать гуннов в мешок.

Наконец, Онегез произвел концентрацию сил и взял направление на Каррару, Массу, Пистою и Пизу. Аэций был вынужден перевести в Этрурию лучшую часть своих сил. Войска Онегеза сосредоточились между Массой и Каррарой. Аэций полагал, что разгадал замысел врага: из Луны армия противника двинется по короткой и широкой дороге, ведущей от По к долине Тибра, а оттуда — к Риму. Этого нельзя было допустить. Онегез сделал вид, что последовал по этому пути, затем распустил войска во всех направлениях от Массы и Каррары до Пизы и Флоренции, снова их собрал и вновь распустил, создавая видимость, будто грабит страну, прежде чем выйти на военную дорогу, приковавшую к себе бдительное внимание патриция, который не хотел допустить к ней Аттилу, тогда как все это было лишь игрой в прятки и отвлекающим маневром, а большая армия Аттилы и не покидала Мантуи.

Что же произошло? Почему Аттила отказался от своего плана, который его соратники нашли превосходным, и почему, пока Онегез водил за собой Аэция, он не форсировал, воспользовавшись случаем, По и не пошел через долину Тибра осаждать Рим?

Наступила вторая половина июня, и стояла удушливая жара. Снова начались болезни. Часть войска была поражена эпидемиями, другая мучилась от последствий излишеств удачной кампании в богатой стране. Кроме того, обоз ломился от награбленного добра и многие герои жаловались на усталость, которая была тем тяжелей, чем сильнее распирало их желание доставить поскорее добычу домой.

Кругом свирепствовала эпидемия, и бытовало ошибочное мнение, что к югу от По она сильнее, чем на севере, а посему заманчивая мысль о продолжении войны по ту сторону реки По теперь не сулила ничего хорошего.

К тому же Аэций расходовал свои силы, гоняясь за тенью Онегеза, и не знал, откуда ждать главного удара. Значит, завтра переправа окажется еще легче, чем сегодня, и враг быстрее сложит оружие.

Но надо было поставить последнюю точку в этой кампании. И у Аттилы появилась новая идея: а нельзя ли вместо наступления создать одну только видимость наступления, посеять такую панику, что страх вынудит Рим капитулировать и в сражениях не будет нужды?

Аттила призвал к себе Онегеза, и тот вернулся той же дорогой, по которой уходил. Аэций не мог не понять, что производится концентрация сил перед решающим наступлением. Он стал стягивать все свои легионы для защиты Апеннин любой ценой.

Но в Риме, узнав о подготовке генерального наступления гуннов в районе По и Минчио, все потеряли головы от страха и даже не могли себе вообразить, чтобы гунны надолго задержались в своем марше на столицу по главной дороге Апеннин.

Валентиниан III собрал своих министров и советников. Надо было выбрать меньшее из зол. Предстояло выяснить у Аттилы, на каких условиях он согласен пощадить город, отправить послов с дарами, пойти на любые унижения, обещать ежегодную дань, которая могла быть весьма велика, если гунн не выставит еще и территориальных притязаний.

Максим Петроний возразил, что это ни к чему не приведет. Все, чего хочет Аттила, — военная победа, поражение и гибель Аэция, радость грабежа и резни. Императорские послы? Да их даже не примут!.. А вот что если направить к Аттиле самого Аэция?

Император отвечал, что Аэций, определенно, не согласится. Да если бы и согласился, его все равно не примут, как любого другого посла.

Тогда что остается, делегация Сената? Собрали Сенат. Сенат единогласно постановил назначить нескольких сенаторов, которые от его имени попросят мира за ту цену, которую назначит Аттила.

Но что подумает народ? Не воспримет ли он это как трусость и предательство со стороны императора и знати?

Объявили общий сбор горожан. Сенаторы сообщили об опасности, нависшей над Римом. Город мог подвергнуться полному разрушению. Вся северная Италия разграблена, легионы могут лишь ненадолго задержать грозного врага, который уже скоро окажется под стенами города.

— Так чего же хочет народ, мира или войны?

— Мира! Мира!

— Что предпочтут граждане Рима: ждать прихода гуннов или направить послов?

— Послов! Послов!

Сенат собрался снова, в присутствии императора, его министров и высших сановников. Кто возглавит посольство? Кого наверняка примут? Нельзя же, в конце концов, просить самого императора? Да и примут ли даже императора? Тогда поднялся самый известный сенатор, Геннадий Авиен и заявил: «Послать папу, он будет принят».

Папа! Никто об этом не подумал. Многие даже не смели об этом думать. Папа! Он был глубоко чтим всеми. Его ценили интеллектуалы, уважали сановники, любил народ. Даже язычники одобряли его преданность общему благу. Кроме того, еще будучи простым дьяконом, в 440 году, он проявил себя умелым дипломатом. Галла Плацидия направила его в Галлию уладить конфликт между Аэцием и римским префектом.

Папой тогда был Лев I, тот самый, который в Истории известен как Лев Великий, а в Церкви — Лев Святой.

Какой был человек! Еще пребывая в невысоком дьяконском чине, он был уже видным богословом и философом. Папой его избрали в 440 году, когда он еще даже не был рукоположен в сан священника. Лев повел войну с основными ересями того времени — манихейством в Италии, которое противопоставляло доброго Бога злому Богу и пыталось соединить христианство и восточные языческие верования, присциллианизмом в Испании, который, признавая в едином абстрактном Боге высшую силу, распределял ее среди целого пантеона божеств, и монофизитством в Константинополе.

Борьба с последним была наиболее трудной. Константинопольский архимандрит Евтихий воспротивился доктрине отцов Церкви, которые признавали в Иисусе Христе два начала, единых, но не тождественных: божественное и человеческое. Для Евтихия и последователей монофизитства человеческая природа впитала в себя божественную суть, создав единство природы Мессии. Лев выступил против такой трактовки. Под председательством константинопольского патриарха собрался синод, который подтвердил ложность положений монофизитства. Лев I написал тогда, в 449 году, свое «Догматическое письмо», в котором изложил католическую доктрину единства личности и дуализма природы Иисуса. В ответ Феодосий II, который считался теологом, не знавшим себе равных, поддержал Евтихия и выступил против папы. Своей властью он созвал другой синод в Эфесе, на котором были провозглашены основные принципы монофизитства, а папа лишен сана! Лев I ответил: «В Истории будет говориться не об Эфесском синоде, а об Эфесском разбое». Тогда Лев созвал в 451 году Халкедонский вселенский собор, на котором были утверждены положения «Догматического письма» и окончательно разоблачено монофизитство.

Вот к этому святому человеку, семидесятилетнему тосканцу с длинной седой бородой (который скончается в Риме девять лет спустя), и обратился сенатор Геннадий Авиен, исполняя поручение императора и Сената.

Папа, которого Проспер Аквитанский изящно назвал «здравием ума», принял предложение и немедленно отправил в Мантую епископа и нескольких дьяконов, в церковном облачении, но верхом. Послы отбыли без вооруженной охраны, но с папским штандартом и высоким серебряным крестом, которые должны были обеспечить им защиту.

Епископ, единственный, кто знал текст послания, получил наказ ни с кем не разговаривать, пока не добьется аудиенции у Аттилы или одного из его министров. Посольство добралась до По без приключений и недалеко от Мантуанского моста встретилось с Аэцием, который приветствовал папских легатов, не скрывая своего удивления. В чем дело, господа? Посольство папы к императору гуннов. Какое еще посольство? А бог его знает, послали и все, донесение секретное, передать сказано Аттиле лично в руки.

Аэций был знаком с папой и как никто другой мог оценить его талант дипломата. Он посчитал, что готовится последняя попытка положить конец войне и перейти к мирным переговорам. Аэций предложил епископу эскорт и герольда, который бы заранее известил гуннов о визите папских послов. Епископ отклонил предложение и направился к мосту.

С другого берега посольство было замечено постом гуннов. Легатам было приказано остановиться. После пятнадцатиминутной суеты на гуннском берегу появился Орест. Тот сразу оценил и штандарт, и одежды, и крест. Он выставил у схода с моста почетный караул и лично вышел навстречу послам, дав им знак приблизиться.

Епископ сошел с коня. Орест также спешился — редкий случай. Последовали взаимные приветствия. Епископ сообщил, что направлен папой с личным посланием к императору гуннов. Орест разместил послов в шатре и распорядился накормить их. Он забрал запечатанное письмо и попросил подождать, пока он доставит послание императору.

Он вернулся спустя два часа и сообщил легатам, что император гуннов передает папе наилучшие пожелания и благодарит его за инициативу. Папа и римская делегация будут приняты 4 июля. Переговоры пройдут на Амбулейском поле, у брода через Минчио. До прибытия папы не будет предпринято никаких военных действий при условии, что и римские легионы не сдвинутся с места, даже под предлогом сопровождения посольства понтифика при возвращении его в Рим.

Епископ обещал выполнить все условия, поблагодарил за прием и поднялся, чтобы уйти. Тогда Орест передал ему скрепленное печатью письмо и поставил последнее условие: никто не должен узнать ответ императора гуннов, который предназначен папе и только ему.

Послы сели на коней. Епископ избежал необходимости лгать, так как при съезде с моста не повстречался с Аэцием. С облегчением вздохнув, он послал известить главнокомандующего от имени папы и римского императора, что без приказа из Рима не следует предпринимать каких-либо военных действий и что войска не должны менять своей дислокации.

Детали встречи стали известны историкам благодаря Просперу Аквитанскому. 4 июля около одиннадцати часов утра в сопровождении десяти дьяконов в белых одеждах с папским штандартом и серебряным крестом и десяти легионеров в парадном облачении и церемониальным оружием к Мантуанскому мосту прибыла делегация в составе папы, Авиена и Тригеция. Проспер Аквитанский также был в составе посольства в качестве секретаря. Авиен получил от императора верительную грамоту полномочного посла.

Аэций принял послов и поцеловал перстень понтифика. Он начал было задавать вопросы, но Авиен показал ему грамоту:

— Я ничего не могу тебе сказать.

— Но, по крайней мере, ты можешь сказать мне, что я должен делать?

— Оставаться на месте.

— Значит, я не буду сопровождать тебя в составе посольства?

— Нет. Ты останешься с войсками.

— Не могу ли я оставить здесь моего помощника и отправиться в Рим, чтобы приветствовать императора и представить ему полный отчет обо всем, что произошло за это время?

— Нет. Ты останешься с легионами.

— И кто же скажет мне, что делать дальше, когда переговоры закончатся?

— Я.

Аэций проводил послов до въезда на мост и, простившись, удалился.

На той стороне реки их встретил Орест и сопроводил в шатер, где их ждали накрытые столы. Другой шатер был приготовлен для эскорта.

Папа поинтересовался, когда состоится первая встреча. Орест ответил: «Мой господин примет вас сегодня, в час, который вы укажете. Он дает вам время отдохнуть и желает, чтобы вы отдохнули хорошо. Он просит, чтобы вы оказали ему честь воспользоваться сегодня вечером его гостеприимством, и хочет усадить вас напротив себя, а не рядом, чтобы вы оба могли возглавить трапезу. Переговоры, если вы не возражаете, начнутся только завтра в удобное для вас время».

Неожиданно приятный и многообещающий прием!

Папа был даже слегка растроган. Он согласился со всеми предложениями. Орест должен был зайти за ним в пять вечера. Папа облачился в праздничные одежды, чтобы оказать честь императору гуннов. Он согласился на ужин, заявив, что польщен предложением сидеть во главе стола, и, поскольку ему было предоставлено назначить время переговоров, наметил встречу на девять часов утра следующего дня.

Дьяконы и солдаты принесли большие кожаные мешки с парадным облачением папы и сенаторов.

Амедей Тьерри, основываясь на материалах вскрытия могилы Льва I, так описывает его одежды: «Лев носил митру из шелка, шитого золотом, округлой формы на восточный манер, бордовую сутану с паллием, украшенным маленьким красным крестом на правом плече и другим, покрупнее, на левой стороне груди».

Сенаторы были одеты в белые тоги со знаками их высокого достоинства. Авиен, например, носил золотой ошейник с подвешенной к нему медалью с изображением императора — знак самых полных полномочий.

Орест зашел за послами в назначенное время и отвел их к месту встречи в просторном, расшитом золотом шатре. Аттила был одет по римской моде: длинная белая тога, но с горностаевым воротником, и дорогие ожерелья, ниспадающие на грудь.

В честь прибытия папских послов был дан праздничный обед. Высокую делегацию представляли глава римской католической церкви папа Лев I, сенаторы Авиен и Тригеций и секретарь посольства Проспер Аквитанский. Гостей принимали император гуннов Аттила, министры Онегез, Эдекон и секретарь… Орест! Да, Аттила хотел соблюдать в переговорах равенство сторон. Послов трое, и принимающих трое. Орест принял отведенную ему роль. Аттила посадил по правую руку Авиена, по левую — Тригеция. Справа от Льва сидел Онегез, слева — Эдекон. В конце стола приютились друг против друга Проспер и Орест. Блюда подавали изысканные, вина выдержанные. Рассуждали о погоде, жаловались на жару, частые грозы и моровые поветрия. Папа рассказывал о Малой Азии, Аттила делился впечатлениями о Дальнем Востоке. Произошло невероятное, но Аттила исполнился восхищения благородным и мудрым старцем, а папа не устоял перед обаянием несокрушимого и на славу цивилизованного вождя!

Переговоры были перенесены с пятого на шестое июля. Пятого папа и император условились встретиться наедине, с глазу на глаз.

Никогда не будет известно, о чем говорили Лев I и Аттила. Проспер Аквитанский записал лишь следующее: «Папа положился на помощь Господа, который не оставляет тех, кто служит справедливому делу, и его вера принесла успех».

Шестого июля состоялись переговоры. Аттила сам объявил, что стороны пришли к согласию. Он начнет вывод войск из Италии с восьмого июля и выберет тот путь, который его устроит. Император Западной Римской империи выплатит в пятилетний срок разумную дань. Он отказывается впредь от всех попыток вторжения в Галлию и Италию при условии, что на него не нападут в другом месте и Рим воздержится от любых подстрекательств, сеющих смуту и подрывающих порядок в его империи. Он ожидает, что Валентиниан призовет Марциана выплачивать дань, обещанную его предшественником, и также не беспокоить императора гуннов. В противном случае он будет считать себя свободным от обязательств и Константинополь окажется под ударом. В завершение речи он поблагодарил папу, заявив, что для него большая честь принимать у себя «самого мудрого человека в мире», и пожелал ему долгих лет жизни. Папа был так растроган, что не мог отвечать. Они молча обнялись.

Папа удалился к себе и переоделся в простые белые одежды. Подвели лошадей.

Аттила, спохватившись, захотел оставить последнее слово за собой и насмешливо бросил Тригецию напутственные слова: «И напомните вашему императору, что я все еще жду свою невесту Гонорию!»

Послы уехали. До моста их сопровождал Орест. На другой стороне их встретил Аэций. Поклонившись папе, он обратился к Авиену:

— Что я должен делать?

— Готовиться к отъезду.

— Когда я должен выехать?

— Завтра вечером.

— Оставив здесь Аттилу?

— Оставив его здесь. Он уйдет завтра.

— Уйдет?

— Уйдет.

— Каким путем?

— Каким пожелает.

— Ты уверен, что он уйдет?

— Я уверен, что он уйдет.

— Берегись! Я знаю его коварство, я знаю его лучше, чем ты!

— Ты знаешь его меньше, чем я.

— Мой отъезд — это приказ?

— Это приказ твоего императора.

— Куда я должен отправиться?

— В Рим.

— Что дальше?

— Я встречу тебя там.

В полной растерянности, ничего не понимая, Аэций скрепя сердце исполнил приказ. Он собрал войска. На следующий день они были готовы выступить в путь. Он прибыл в Рим. Авиен ждал его у городской стены:

— Сегодня мы вместе обедаем у императора.

— Чего он хочет?

— Поздравить тебя. А завтра мы обедаем у папы, который тоже хочет тебя поздравить.

Так и случилось.

Валентиниан III сыпал похвалами: «Ты выстоял, и мы смогли пойти на переговоры, как захотел папа. Ты — верховный главнокомандующий моими войсками. Отправь легионеров в отпуск, они этого заслужили, а сам останься подле меня, мне всегда дороги твои советы».

Народ Рима ликовал и славил Аэция! Папа оказал ему самый теплый прием. Если бы не большой печальный опыт, Аэций подумал бы, что настал его звездный час. Правда, он пробил с большим опозданием и не вовремя, так как на этот раз он, Аэций, не сделал ровным счетом ничего выдающегося, напротив, он совершенно не понимал, что происходит, стоял в стороне от всех политических решений и не участвовал в переговорах. Но он в чести, и это главное. Козни Максима Петрония очень быстро показали ему, что у него нет причин радоваться. Он неоднократно покидал двор. Говорили, — а чего только не рассказывали про него? — что он не мог сдержать слез, когда узнал о смерти Аттилы, и на него снова пало подозрение в заговоре. Но пройдет время, и его опять призовут ко двору: Валентиниан так нуждался в его советах! Мы знаем, что было дальше и чем всё закончилось.

Аттила начал отход восьмого июля. Войска были в приподнятом настроении: мир заключен, враг согласился уплатить большую дань и теперь можно распорядиться добром, добытым за всю кампанию. Аттила не пошел старой дорогой. Он знал, что Марциан не только разместил крупные силы в Мезии, но и направил в Паннонию целое войско под началом Марка Юлия Аэция, не имевшего никаких родственных связей с Флавием Аэцием. Эта армия могла поджидать гуннов на альпийских склонах Баварии или Зальцбурга.

Поэтому Аттила, поднявшись вверх по течению Адидже, избрал более трудный путь через Ретийские Альпы. Через Инсбрук, мимо Боденского озера, по Вертахской долине он вышел к Аугсбургу, тогда еще Аугуста Венделикорум. Оставалось только спуститься по Jlexy, а там уже родной Дунай! Но под Аугсбургом воины просили его разрешить еще один, последний грабеж. Аттила колебался, ибо это не очень сочеталось с принятыми обязательствами. После раздумий он дал добро. При переправе через Лех какая-то уродливая женщина — настоящая ведьма — бросилась в воду и, схватив его коня под уздцы, три раза прокричала: «Назад, Аггила!»

Воины хотели расправиться с ней, но Аттила отпустил женщину с миром. Он достиг Дуная, переправился через него и приказал разбить шатер. Всю ночь его мучили приступы рвоты и шла горлом кровь.

Почему же Аттила ушел из Италии? Можно ли дать на это ответ? Попыток было много. Вот первое объяснение: чудо святого Льва.

Проспер Аквитанский подводит нас к этому заключению: «Возблагодарим Господа, который спас нас от великой беды!» Так, по его словам, сказал папа императору по своем возвращении в Рим.

Чудо святого Лу, чудо святого Аниана, чудо святой Женевьевы и, наконец, чудо святого Льва. Не слишком ли много чудес, чтобы отвести Бич Божий?

Другое объяснение, близкое к первому, но не столь мистическое, а скорее психологическое: великая сила убеждения Льва, перед которой не устоял Аттила.

Да… да, но… Аттила не поддавался столь легко чьему-либо влиянию. В случаях с Лу, Анианом и Женевьевой речь шла всего лишь о рядовых городах, но отказаться от Рима! И потом уйти — уйти, отказавшись от Италии и Галлии!.. Лев, наверное, действительно умел убеждать!

Вариант: Аттила в первый — и единственный — раз в жизни встречался с папой, причем с папой, которого почитал весь христианский мир, не просто с епископом Рима. Аттиле было лестно говорить с ним на равных, а порой и выказывать ему собственное превосходство. Он был в восторге, он был на вершине славы, это было блестящее завершение его жизненного пути, он ничего больше не желал!

Версия интересная, но не так-то просто было привести Аттилу в восторг. Он общался с римскими императорами и не испытывал к ним особого почтения. Он был атеистом, и наместник Бога на земле был для него наместником того, кого не существовало, по крайней мере, для него. Нельзя же допустить, что папа за десять минут обратил его в свою веру!.. Аттила увидел великого человека, который произвел на него сильное впечатление, это несомненно. Но о смиренном послушании и речи быть не могло.

Еще один вариант: Лев помог Аттиле обрести мир с самим собой, пробудив в нем чувство человечности.

Это также похоже на чудо. У Аттилы уже были проблески гуманизма между двумя истребительными кампаниями. Были Труа, Орлеан и Париж, но они не предотвратили Каталаунских полей, а проповеди Льва не спасли Аугсбурга!

Нет, ключ к разгадке не здесь…

Было и еще одно об яснение, поэтическое, сентиментальное, очаровательное, идиллическое: дар Елене. Объяснение, предложенное в итальянской легенде и не подкрепленное ни одним историческим документом.

В окрестностях Мантуи жила молодая римлянка, красивая и чистая, набожная и милосердная. Ее вера победила все страхи, и она осталась одна в семейной вилле, когда родители бежали, узнав о приближении гуннов. Аттила проезжал мимо в сопровождении очень небольшого эскорта — такое случалось часто — и захотел сделать привал, перекусить и немного отдохнуть. Юная девушка вышла к нежданным гостям, с милой улыбкой пригласила Аттилу в дом и стала ему прислуживать. Аттила был столь ею очарован, что попросил накормить своих людей в соседней большой комнате и остаться поговорить с ним наедине. Девушка согласилась, и они разговорились. Она сразу поняла, что перед ней был ужасный император гуннов, и поразилась его учтивости.

Она сказала ему, что она христианка и намерена посвятить свою жизнь служению Господу. Ее Бог есть Бог Мира, Добра и Всепрощения. Зачем же он, Аттила, несет людям войну, мучения и смерть? Чувствуя себя смущенным перед такой невинностью и отвагой, император ответил, что ведет себя так только потому, что он Бич Божий и должен выполнять свое предназначение. Она поняла его, и объяснение показалось ей убедительным, но только Бич Божий еще не Архангел Смерти. Разрываясь между желанием поцеловать ее в лоб и расхохотаться, он попросил ее продолжать. Девушка говорила о милосердии, следующем за местью, о смиренной и счастливой старости, о радостях мирной жизни и отдыхе воина, об исполненном предначертании. Аттила был восхищен. Тут в легенде начинаются расхождения: по одной версии, он соблазнил христианку, которая отдалась, то ли поддавшись его неотразимому очарованию, то ли из духа самопожертвования; по другой — решил стать другом этого простодушного ребенка и обещал ей подумать, после чего отправился спать один. В обеих версиях (физическая и платоническая любовь) Аттила встречается с ней вновь, дает себя убедить, отказывается ради нее от всех своих планов и ищет теперь только случая уйти, не поплатившись репутацией. И тут папа — папа христианки Елены! — просит его встретиться с ним: жребий был уже брошен.

Милая, милая сказка. Слишком все красиво, чтобы быть правдой.

То, что Аттила завел роман с прекрасной мантуанкой, вполне вероятно, а учитывая его страсть к красавицам во всех странах, в которых ему доводилось бывать, практически не вызывает сомнений. Но вот его уважение к ней маловероятно, а власть над ним вообще из области фантастики. К тому же о Елене больше никогда не упоминалось.

Тогда что? Объяснение исключительно военного характера? Или, вернее, военные объяснения?

Объяснение первое: хорошо поразмыслив, Аттила решил, что продолжение кампании приведет его к поражению. Он опустошил Северную Италию, захватил добычи больше, чем рассчитывал, и этого, полагал он, будет достаточно.

Это объяснение не выдерживает критики.

Аттила знал, и знал хорошо, что ни один из его полководцев даже не думает о поражении. Эдекон был уверен, что справится с укреплениями Рима, и достижения его модернизированной артиллерии давали ему достаточно оснований для оптимизма. Онегез и Орест в первый раз в жизни буквально взбунтовались: они не хотели слышать даже о безоговорочной капитуляции, настаивая на завоевании. Они смирились только потому, что император есть император и его воля — закон. Кроме того, Аттила начинал поход, преследуя вполне конкретную цель: захватить Италию, а затем и Галлию. Избыток добычи в обозе не мог заставить его отказаться от своего плана.

Второе объяснение: низкий боевой дух войск. Допустим. Но как могло случиться, что именно Аттилу охватил дух пораженчества, когда его командиры и советники рвались в бой? Такое едва ли могло произойти. Лучше, нежели они, чувствовал настроение бойцов? Маловероятно. Он стоял еще дальше от простых воинов, чем его командиры.

Третье объяснение: угроза со стороны Марциана, который шел разорять гуннские земли и мог преградить Аттиле путь к отступлению. Но в Паннонии были оставлены значительные силы, которые могли защищаться, и имелись союзники, обязавшиеся прийти на помощь в случае реальной опасности. В Мантуе вопрос стоял не об отступлении, которому Марциан мог помешать, а о наступлении дальше на юг! К тому же первой заботой Аттилы еще до спуска по альпийским склонам, которые Марциан мог защищать, было спровоцировать того на выступление и пригрозить самым худшим, если византиец не примкнет к договору и продолжит отказываться от уплаты дани.

Нет, не может быть, чтобы Аттила действительно опасался Марциана. Однажды он уже стоял у стен Константинополя и теперь предпочитал ставить перед собой более сложные задачи.

Итак? Объяснение — в конечном счете тоже военное — заключается в том, что он беспокоился о судьбе центральной и восточной частей империи?

Это объяснение, хотя оно и не может быть единственным, стоит ближе всего к истине.

Аттила так хорошо наладил почтовую связь, что всегда и везде был в курсе событий, происходящих в самых отдаленных уголках его империи. Он знал, что экспедиция Ореста не решила всех проблем в Центральной Азии и на Востоке. «Укрепленные пункты» снова были стерты с лица земли, и кавказские аланы могли взять верх над Эллаком. Следовало ли в этих условиях продолжать борьбу, стремясь расширить пределы империи, если нельзя было прочно удерживать ее в руках и такой, какой она была?

Для полноты картины стоит упомянуть и еще об одной гипотезе, выдвинутой некоторыми исследователями. В ней снова фигурирует «пакт двух друзей». Аэций помог выбраться Аттиле из тяжелого положения под Орлеаном и на Каталаунских полях, а теперь Аттила мог одним махом разрушить всю блестящую карьеру Аэция, но не стал, так как долг платежом красен. Но в сложившихся условиях, и особенно с учетом масштаба поставленных Аттилой целей, такое предположение выглядит чистой воды романтикой.

И все-таки? Еще одно объяснение: здоровье Аттилы.

Только одним лишь плохим состоянием здоровья Аттилы также нельзя объяснить всего, но этот фактор не следует сбрасывать со счетов.

Аттила лишился сил и боялся конца. Рвота, головные боли, кровотечения и обмороки. Он больше не мог продолжать игру.

Он скрывал свою болезнь, но знал, что скоро будет уже не в состоянии это делать. Тогда зачем упорствовать? Зачем пытаться завершить завоевание, конца которого он все равно не увидит, зачем продолжать идти вперед и вперед, когда он мог умереть по дороге? Не разумнее ли было бы отказаться от прежних замыслов и посвятить остаток дней укреплению уже созданной империи в надежде, что она останется прочной на долгие годы?

Такое состояние души вполне понятно. Известно, что по возвращении из похода Аттила много дней был недосягаем для всех, кроме врачей, которые поклялись сохранять все в тайне. Он не допускал к себе даже Онегеза, который был вынужден в это время править от его имени.

Почувствовав себя лучше, Аттила оставил Онегеза фактическим правителем и принял несколько решений, направленных одновременно на укрепление собственного престижа и упрочение союзов на случай возможного возобновления военных действий. Были на то основания или нет, однако в этом усмотрели признак гнетущего его страха, посчитав, что император хотел напомнить о себе, скрыть от всех свою болезнь и показать, что он сам занимается самыми важными политическими вопросами и вынашивает новые грандиозные замыслы.

Именно в этот период он посылает в Паннонию «экспедиционный корпус» под началом Ореста, который отбросил в Мезию наемников Марциана. Выполняя приказ императора, Орест направил в Константинополь послов, которые были приняты одним из византийских министров. Послы спрашивали, намерен или нет император Восточной Римской империи платить дань, обещанную Феодосием II? Если нет, то он должен готовиться к худшему. Ответа не последовало, но Марциан забеспокоился. Он усилил свои войска в Мезии, назначив командующим «другого» Аэция, о котором уже упоминалось.

Аттила направил также делегацию в Рим, которая благополучно добралась до места назначения. Послы прибыли получить дань, оговоренную с папой и полномочным представителем императора, так как выплата задержалась недопустимым образом. Валентиниан III незамедлительно удовлетворил требование и принес свои извинения за задержку, которая произошла по «не зависящим от него обстоятельствам».

Кроме того, Аттила послал партию оружия франкам-рипуариям в знак дружбы и дорогого ему союза, который он хотел еще более упрочить на случай возможной войны.

Он попытался также, но безуспешно, возобновить отношения с бургундами.

С особой радостью он узнал о гибели Сангибана, который все-таки не уберегся от оружия вестготов. Но с аланами дело решительно не клеилось. Западные аланы в Галлии и Испании были практически полностью перебиты, восточные сделали невыносимой жизнь Эллака. Кроме того, среди акациров произошел раскол, и часть их присоединилась к непокорным аланам, тогда как обычно эти народы плохо ладили друг с другом. Было замечено появление новых племен, которые, по-видимому, были родственны акацирам. Дикие пришельцы вторгались почти со всех сторон в долины восточных рек на востоке и в районы Урала.

Император собрал, постаравшись придать этой встрече по возможности более торжественный характер, своих главных полководцев и министров и заявил им, что его здоровье в полном порядке и что он намерен лично заняться восстановлением порядка в империи вплоть до самых дальних восточных окраин, а затем предпринять наиболее грандиозную в своей жизни кампанию против «римских империй».

Можно ли, учитывая вышесказанное, объяснять уход из Италии подорванным здоровьем?

Можно, поскольку некоторые поступки Аттилы свидетельствуют об этом, вне всякого сомнения, допустить, что неожиданное ухудшение самочувствия сыграло свою роль в решении отказаться от захвата Рима, но оно не стало единственной причиной.

Необходимость усмирить мятежников в центральной и восточной частях империи послужила дополнительным мотивом. Но надо признать, что Аттила не сразу бросился покорять бунтующие провинции и что он мог доверить осуществление карательной экспедиции Оресту, снабдив того необходимыми указаниями и дополнительными войсками.

Едва поправив пошатнувшееся здоровье, Аттила немедленно заявил о своем желании восстановить порядок в империи и утвердить свою власть во всем римском мире — цель, о которой он впервые заявил официально.

С учетом этого можно предположить, что отказ от Рима был продиктован сложившимися обстоятельствами. Аттила усомнился в своих физических силах и сделал вид, что уступил просьбам папы, на самом же деле хотел лишь отдохнуть и подлечиться и затем возобновить борьбу с новой силой. Однако зная о готовности Рима капитулировать, трудно представить себе, чтобы Аттила мог лишить себя столь славной победы, которая стала бы блистательным завершением его карьеры. Умереть в Риме, покоренном Риме, открывшем ему свои ворота, — это был бы настоящий апофеоз!

Некоторые исследователи утверждают, что он посчитал этот триумф бесполезным, так как после его смерти никто не сумел бы сохранить его империю. Такое предположение имеет основания, но при этом с неизбежностью подводит к заключению, что Аттила не верил в возможность существования своей огромной и разноплеменной империи (с Римом или без него) после собственной кончины, а это представляется совершенно невозможным, поскольку именно в этот период он проявляет огромное внимание к своим наследникам и передает все больше полномочий Онегезу.

Итак, мы снова вынуждены рассмотреть вопрос о психическом расстройстве. Уже неоднократно отмечалась неожиданность решений, смена фаз хладнокровия и неврастении, решительности и неуверенности. У Аттилы могла развиваться одна из форм шизофрении.

Часть исследователей склонна видеть в Аттиле авантюриста, искателя приключений. Для него, утверждают они, игра имела больше значения, чем выигрыш, поэтому, поняв, что он победит в этой партии, доводить дело до конца ему было уже неинтересно. Он бросал все и устремлялся на поиски новых приключений, удовлетворенный уже тем, что изумил весь мир. Другие, как Г. Хомайер и Гельмут де Боор, шли еще дальше по пути психоанализа, утверждая, что Аттила был жертвой инстинкта разрушения и что именно гений разрушения определял все его поступки, стирал ли он город с лица земли или разбивал надежды своего окружения, отказавшись его уничтожить.

Можно думать, что угодно. Аттила был сложной натурой и часто почти непредсказуемой. Но многие его решения, приказы и заявления доказывают, что все эти неожиданные повороты были рождены не больным, но гениальным умом.

Аттила заявил о намерении навести порядок во всей своей империи. Он выждал время, необходимое для восстановления здоровья, чтобы подготовить отъезд. Он взял с собой только конницу, причем в сравнительно небольшом количестве, зная, что придется преследовать кочевников, которые не смогут противопоставить ему значительные силы. Артиллерию составили только легкие баллисты, запряженные лошадьми. Он снова открыто, если не напоказ, передает бразды правления Онегезу, при этом опять-таки во всеуслышание поручает ему подготовить все необходимое для грандиозной кампании, которую намеревается осуществить спустя несколько месяцев после своего возвращения, то есть следующей весной. Он прямо заявил, что нападет на Восточную империю и что вся Италия и вся Галлия покорятся ему.

Возникает предположение, восхваляющее гений Аттилы: он совершил походы в Галлию и Италию лишь для того, чтобы показать свою силу и оставить там неизгладимую память о себе; он отказался повторить сражение на Каталаунских полях, захватить Рим и продолжить завоевание Италии, потому что был уверен, что уже достаточно показал свое могущество и позднее Италия и Галлия сдадутся ему без боя; он пощадил Рим и уступил уговорам папы, чтобы придать себе величия и заручиться поддержкой Церкви; он намеренно позволил думать византийскому императору Марциану, будто боится его и не нападет, тогда как собирался в свое время нанести тому смертельный удар и захватить Восточную Римскую империю, после чего Западная империя, включая Галлию и Италию, пала бы перед ним на колени; и, наконец, он понимал, что решительный штурм всей Римской империи будет возможен только после восстановления порядка по всей империи гуннов.

Объяснений много, даже слишком. Попытки объяснять поступки Аттилы парадоксальностью склада его ума, идущего наперекор логике, не стоит все же сбрасывать со счетов, хотя некоторые историки, такие, как Эдуард Троплонг и Рашид Саффет Атабинен, и допускают, что его дипломатический гений основывался на тщательном анализе всех возможных вариантов развития событий.

XVII

ПОСЛЕДНЯЯ КАМПАНИЯ

Несмотря на пошатнувшееся здоровье, Аттила не мог предположить, что это его последняя кампания. Об этом свидетельствует тщательная подготовка к походу, порученная Онегезу.

Эта война должна была стать самой молниеносной из всех, которые когда-либо вел император гуннов. По всей вероятности, война началась в сентябре, а в декабре Аттила уже возвратился из похода.

Такая быстрота объясняется тем, что, как только завершилась переправа через Днестр, армия разделилась: примерно половина войска под командованием Ореста взяла направление на Урал, вторая половина последовала за Аттилой к берегам Каспийского моря через Северное Причерноморье и Кавказ.

Орест пересек Украину севернее Киева, прошел между Харьковом и Москвой, достиг Волги в районе Нижнего Новгорода, вышел к Каме у Перми и оттуда повернул на запад от Уральских гор.

По пути он восстанавливает прежний порядок, отстраивает заново или обновляет «укрепленные пункты», истребляет грабителей-кочевников, приводит в повиновение мирных кочевников и доверяет им охрану края, усмиряет народившихся мятежников — в которых было больше безразличия к Империи, чем осмысленной воли к сопротивлению — и возвращает земли мирным пахарям, обеспечив их на всякий случай оружием и специально выделенными наставниками по военному делу.

К своему великому удивлению он постоянно и в самых разных местах наталкивается на неизвестные доселе племена, которые и сами не знали, откуда пришли. Везде ему попадаются небольшие кочевья этих полудиких жестоких грабителей, не имевших никакой связи друг с другом и действовавших на свой страх и риск вдали от родных мест. Все они походили друг на друга, к сколь разным племенам ни принадлежали бы. Все те же звериные шкуры, те же топоры и дротики, маленькие луки, пращи, шлемы и щиты из грубо выделанной кожи.

Орест встречает их под Киевом, они попадаются ему по берегам Буга и Днепра, и еще больше их встречается между Волгой и Камой и между Камой и Уральскими горами. Он убил их столько, сколько смог, и все равно меньше, чем хотел бы.

Какое-то время он полагал, что они пришли из-за Урала и уже затем разбрелись в разные стороны. Но потом стало ясно, что они не знали этих гор и не смогли бы их преодолеть. Он заключает договор о дружбе с монгольскими племенами башкир, снова переправляется через Волгу, направляется к Смоленску, все время придерживаясь политики приобщения к империи и упрочения связей. Он пересекает территорию современной Белоруссии, ненадолго задерживается в современной Польше, где вновь встречается все с теми же загадочными новыми пришельцами, осевшими по обеим берегам Вислы, и через земли, образующие сегодня Чехию и Словакию, возвращается в Буду, где дожидается Аттилы.

О самостоятельной кампании Ореста (если и не самого Ореста, о чем нельзя сказать определенно, то, по крайней мере, одного из его военачальников) можно с уверенностью говорить уже потому, что за такое короткое время Аттила не сумел бы осуществить столь дальний рейд дополнительно к тому, который, как достоверно известно, провел сам.

С определенной уверенностью можно проследить путь, проделанный Аттилой.

Он появляется в местах, где теперь располагается Одесса, проходит по северному побережью Черного и Азовского морей, а затем наводит порядок в донских степях и в треугольнике Дон — Волга — Кавказ.

Дел предстояло много. В междуречье Днепра и Дона надо было усмирить роксоланов и акациров. В боях с мятежными племенами на помощь гуннам пришли войска Эллака и сохранившие верность акациры. Между Доном и Волгой началась безжалостная охота на аланов. В результате жестокой борьбы это племя было практически полностью истреблено. Далее уже не встречается ни одного упоминания о «кавказских аланах» и «каспийских аланах». Уцелело только несколько групп пастухов-кочевников, забывших свои корни или благоразумно смешавшихся с народами Заволжья.

На широких просторах донских степей между Ростовом и Астраханью, на месте которых уже тогда были мощные крепости, Аттила также встречает несколько групп тех загадочных наездников, появление которых так удивило Ореста. Выяснилось, что они говорят на том же наречии, что и акациры.

Происхождение этих новых возмутителей спокойствия впоследствии поставит много вопросов перед этнологами. Речь идет о хазарах.

Известно, что в античные времена они занимали район нижней Волги, а затем исчезли. Они появляются вновь много столетий спустя, в седьмом веке нашей эры, в Крыму и на юге Украины, а затем достигают самого Киева. Вечные странники, неутомимые воины, они похваляются своей «империей», раскинувшейся от Буга и Днепра до реки Урал, средней Волги, Оки и истоков Донца. На самом деле они удерживали не такую уж большую территорию. Они кочевали с места на место по бескрайним степям и не следовали, как Аттила, политике создания «укрепленных пунктов». В отношении Константинополя они выступали преемниками гуннов, реставраторами империи Аттилы. Но их империя стала мусульманской после принятия ислама в начале VIII века. Однако около 860 года святой Кирилл обратил их в христианство.

Хазары многократно разоряли польские и придунайские земли, ведя грабительские войны, но в конце X века их изгнал великий князь Киевской Руси Святослав. Крым долгое время оставался их последним оплотом и даже назывался Хазарией, но в 1015 году был завоеван византийцами — союзниками русского великого князя Владимира I.

Но в те далекие времена, когда Аттила столкнулся с этим народом в донских степях, хазары делали только первые робкие попытки проникнуть в империю гуннов, которую впоследствии будут считать своей. Сходство языка с акацирами и быстро установленные братские узы с отдельными акацирскими родами порождают немало вопросов. Чаще всего выдвигается предположение, что в низовьях Волги некогда существовал единый народ, одна из ветвей которого, акациры, направилась к Каспию и западному берегу Дона, а другая, хазары, обосновалась в Крыму и на юге Украины, и уже оттуда распространилась по всем направлениям, вызвав удивление и беспокойство Аттилы и Ореста, чтобы затем, два века спустя, вновь собраться уже в гораздо большем количестве все в том же Крыму и на юге Украины и заявить набегами и кратковременными захватами о существовании «хазарской империи».

В любом случае нет никаких сомнений, что освобожденные смертью Аттилы от ненавистного им ига акациры возродились или переродились в хазар, как и другие племена, как только начала обрисовываться хазарская империя.

Аттила перешел Волгу и продолжил расправу с непокорными на северном побережье Каспия.

Он дошел до Аральского моря и…

И здесь снова возникает большой знак вопроса.

Одни полагают, что он прервал поход в устье Амударьи, удовлетворившись умиротворением (в своем понимании этого слова) народов на территории между Аральским и Каспийским морями.

Другие считают, что Аттила совершил намного более продолжительный поход: следуя вдоль западного берега Амударьи, он будто бы пересек Туркменистан, отправив посольство с приветствием персидскому шаху, прошел через Карки (или Керки) — город далеко к югу от Бухары и, значит, к юго-западу от Самарканда, но на другом берегу — и вступил на землю Бактрии.

Сегодня Бактрия занимает северную часть Афганистана между горным хребтом Гиндукуш, бывшим Паропамисом, на юге и Амударьей, бывшим Оксом. Во времена Аттилы большинство здешнего населения составляли скифы. Столицей был город Бактрия (Бактры), превращенный впоследствии в Балх или Балк и известный сегодня как Вастрабад.

То, что в первой половине V века Бактрия была завоевана сначала Сасанидами, а затем захвачена гуннами — исторический факт. Некоторые исследователи, например, Рене Груссе, утверждают, что это были белые гунны с берегов Каспия, которые совершили долгий поход с целью утвердить свою власть между Каспийским и Аральским морями, а затем, охваченные жаждой наживы, рискнули продвинуться дальше и опустошили всю территорию вплоть до предгорий Гиндукуша, после чего возвратились к родным степям.

Другие ученые, как, например, Амедей Тьерри, полагают, что у каспийских гуннов в тот период было слишком много забот, чтобы предпринимать без видимой необходимости рискованные экспедиции, и Бактрию захватили воины Аттилы под его личным командованием.

Последнее предположение более вероятно. У Аттилы были свои счеты с бактрийцами, которые совершали дерзкие опустошительные набеги на прикаспийские земли и при случае присоединялись к восстаниям аланов и акациров. Эллак и Эсла не раз встречали их среди мятежников.

И поскольку вторжение гуннов в Бактрию действительно имело место, можно смело предположить, что это была карательная экспедиция Атгилы. Этот факт немаловажен для биографа императора гуннов постольку, поскольку, как мы узнаем в следующей главе, историкам дорога версия о последней женитьбе Аттилы на плененной бактрийской княжне.

Как бы то ни было, из урало-каспийского региона Аттила возвращается в Одессу, пересекает территорию современной Румынии и выходит к Дунаю возле Будапешта, где его уже ждет Орест.

Снова сраженный недугом, Аттила решает отдохнуть в течение зимы, чтобы лучше подготовиться к весенней кампании 453 года, планы которой уже подготовил Онегез.

XVIII

ТАИНСТВЕННАЯ ИЛЬДИКО

Кто была эта женщина? Где она родилась? На этот счет выдвигались самые разные предположения. Вот основные гипотезы:

— По возвращении из своего, как оказалось, последнего большого похода Аттила узнал об измене вождей рипуарских франков, обещавших выступить на стороне гуннов в подготавливаемой им кампании и не сдержавших слова. Он жестоко покарал предателей и казнил на месте их предводителей. Дочь одного из вождей бросилась в ноги Аттиле, тщетно вымаливая прощение для своего отца. Девушку звали Хиттегондой или Иттегондой, и она, следовательно, была франкской принцессой.

— Аттилу предал один из германских вождей, остгот или алеманн, вследствие чего разыгралась такая же драма. Девушку звали Хильдегондой, что означало героиню из героинь или, скорее всего, благородную дочь героя, или Гримхильдой — безжалостной героиней.

— Это была странствующая датская принцесса! Она повстречала Аттилу на севере его империи, бросила все и последовала за ним. Звали ее Хиллдр.

— Бургундская принцесса покинула своего жениха-соплеменника, чтобы броситься в объятья дикого гунна, которым уже давно восхищалась. Ее имя было Хильдебонда.

— Тот же сюжет, то же имя, но то была вестготская принцесса из Аквитании.

Во всех версиях высказывается предположение, что настоящее имя девушки или было искажено греком Приском, или непроизвольно переиначено на гуннский манер, или же стало ласкательным прозвищем, придуманным самим Аттилой, превратившись в Ильдико.

Но существует и другая гипотеза, которая также имеет своих сторонников. Ильдико была бактрианкой или бактрийкой, если угодно. Она была захвачена вместе с отцом — бактрийским царьком или князем, который сражался на стороне аланов где-то между Доном и Волгой; или же их пленили в самой Бактрии во время карательного похода Аттилы.

В обоих случаях утверждается, что она просила императора сохранить отцу жизнь, но тот приказал немедленно обезглавить несчастного, а девушку взял в свою часть добычи.

Но девушка была принцессой и, несомненно, из весьма почитаемого в своей стране рода.

И Аттила с должным почтением относился к своей пленнице.

Она была — об этом все говорят в один голос, и Аттила, скорее всего, разделял их мнение — необыкновенной красоты. Возможно, чуть маловата ростом для идеала, но все же казалась при этом воплощением Венеры. Правильные черты ее лица представляли собой — разумеется, по мнению грека Приска — греческий тип. У нее были роскошные светлые волосы, волнами ниспадавшие до пояса.

Многие считают, что светлые волосы не слишком соответствуют предполагаемому бактрийскому типу. Но сторонники бактрийской версии подкрепляют свои доводы тем, что существуют светловолосые афганки, и этот редкий тип ценится очень высоко, к тому же в эпоху античности брюнетки и шатенки часто искусственно осветляли волосы. Гунны мужского пола также охотно красили волосы.

Аттила расположился в одном из своих деревянных дворцов. Многие исследователи, среди которых и Г. Немет, К. Биербах и А. Тьерри, утверждают, что этот дворец стоял на берегах Тисы. Аттила сообщил пленнице, что намерен жениться на ней и сделать ее королевой. В те времена женитьба победителя на дочери или вдове побежденного была обычным делом. Во-первых, такая свадьба становилась частью триумфа, а во-вторых, могла служить символом прощения побежденного народа.

Негодующая Ильдико, вопя и рыдая, отказывается наотрез.

Аттила вместо ответа назначает дату свадьбы. Приготовления займут несколько недель, так как церемония бракосочетания должна пройти с невиданной доселе пышностью, а на это требуется время.

Седина в бороду, бес в ребро? Никогда еще Аттила, которому уже стукнуло пятьдесят восемь, не выказывал такой безумной страсти. «Невесте» было всего шестнадцать.

Хотя Аттила, казалось бы, легко вынес тяготы невероятной по быстроте последней кампании, он был серьезно болен и знал это.

Хотел ли он доказать самому себе, что есть еще порох в пороховницах? Что он увидит еще немало счастливых и радостных дней? Думал ли он показать нетерпеливым наследникам, что папу еще рано хоронить? Готовил ли он себе отрадный «отдых воина» для расслабления после решающей кампании, которую лелеял? Или же это был приступ неудержимой страсти? Безумная выходка?

Марсель Брион пишет: «Германцы, славяне, азиаты — все вассалы Аттилы съехались на свадебную церемонию. Поляны были забиты кибитками, и приготовления к пиру смешивались с передвижением войск, так как король хотел выступить в поход сразу по завершении торжества. (…)

Бракосочетание отмечалось с большой пышностью. Вожди племен преподнесли в дар изделия мастеров, дорогих скакунов, кумыс в деревянных кувшинах, украшения из золота и драгоценных камней, пурпурные ткани, ковры, вышитые шелка, седла, инкрустированные драгоценными камнями. Один пожилой азиатский вождь подарил захваченные у китайцев бронзовые вазы, украшенные загадочными знаками, другой — странные картины и статуэтки из слоновой кости.

Пир длился долго. Было выпито изрядное количество вина. Аттила осушал кубки за здоровье каждого из именитых гостей, и поскольку тех было очень много, скоро напился пьян. Шуты развлекали пирующих плясками, жонглеры восхищали своей ловкостью, играя с булавами и кинжалами, под удивленные крики гостей слуги провели неведомых, диковинных животных.

Весь день прошел в увеселениях. Наступил вечер. Гости продолжали пить, петь и веселиться, а Аттила увлек новую супругу в свадебные покои. Очарованный ее белой кожей и волосами, он разорвал на ней одежды и лег подле нее».

IXX

СМЕРТЬ И ПОГРЕБЕНИЕ АТТИЛЫ

Это случилось, видимо, 15 марта 453 года или несколько дней спустя. Аттила должен был выступить в поход, вероятно, 20 марта.

В течение свадебных торжеств император пребывал в приподнятом настроении. («Magna hilaritate resolutus», — пишет Иордан.) Войдя в спальню со своей брачной добычей, он тотчас свалился с ног, обремененный выпитым вином и одурманенный сном — vino somnoque gravatus, сообщает тот же автор.

Гвардейцы Аттилы у дверей спальни бдительно охраняли покой новобрачных. Эдекон неоднократно приходил лично удостовериться, что все спокойно. Наступил полдень, но из комнаты еще никто не выходил. Гости и воины, приглашенные или прокравшиеся на пир, добрались до бурдюков с вином и опохмелялись, отпуская более или менее пристойные шутки насчет мужской силы императора.

Онегезом овладело беспокойство. Аттила никогда не казался ему человеком, способным столь долго предаваться сладострастию, забыв о делах. Вместе с Эдеконом он идет к спальне. Эдекон несколько раз стучит в дверь. Сначала тихонько, потом все громче и громче. Выломав двери топором, Эдекон, Онегез и несколько сыновей императора врываются в спальню.

Аттила распростерт на своей постели из груды шкур. Лицо, шею и грудь заливала кровь. В самом дальнем углу, закутавшись в свои разорванные одежды и меховой воротник, съежилась Ильдико. Она находилась в прострации, не могла проронить ни слова, содрогаясь в конвульсивных спазмах.

Онегез, Эдекон, сыновья и офицеры охраны осмотрели тело. Нигде ни малейшей раны, ни следов удара или удушения.

Послали за врачами. Пришли сразу трое. Они осмотрели тело, рот и не нашли признаков отравления.

Врачи вынесли свой вердикт: апоплексия с удушьем из-за обилия крови, шедшей из носа и горла. Они добавили, что сей печальный конец их нисколько не удивляет, так как подобные явления, но меньшей силы, уже происходили. Избыток пищи и особенно вина подкосили человека, уже надорванного усталостью и нервными переживаниями.

Охрана собралась было расправиться с Ильдико, но вмешались врачи, подтвердившие непричастность женщины к смерти императора.

Ильдико наконец заговорила. Аттила ее не тронул, и ей не пришлось отдаваться или отбиваться. Перебрав вина, он сразу заснул. Когда он пробудился, его стошнило. Он сказал ей: «Не зови никого, что бы ни случилось». Она поднялась, закуталась в мех. Затем брызнула кровь и залила все. Он сипел и харкал кровью, хватаясь за горло, покрылся потом. Потом рывком перевернулся на живот и затих.

Так скончался Аттила, сын Мундзука, племянник и наследник Роаса, император гуннов.

Большой праздничный зал был очищен.

В середине на церемониальном ложе поместили тело почившего императора, облаченного в свои самые дорогие меха, в правую руку вложили меч Марса, в левую — длинное серебряное копье, под ноги подложили щит.

Новость быстро облетела всех. Перед дворцом с воплями боли и ярости собрались воины, требуя выдать убийцу. Онегез и Эдекон рыдали подле трупа. Скотта первым овладел собой, вышел и успокоил толпу: убийства не было, вождь умер своей смертью, он в этом убедился, и лекари это подтвердили. На завтра Скотта объявил поминальные игры, которые пройдут на поляне, где тело Аттилы будет покоиться в шелковом шатре, пока не выроют могилу в месте, которое останется неизвестным, чтобы никто не смог ее разорить и захватить погребенные в ней сокровища.

На закате солнца был развернут шатер, и личная гвардия Аттилы доставила тело императора, положив его на гору шкур и дорогих ковров. Иностранные правители, среди которых был и гепид Аларих, сыновья Аттилы, Онегез и прочие официальные лица всю ночь стояли в почетном карауле.

На следующий день открылись погребальные игры. Во славу почившего вождя пелись гимны и эпические песни, играла музыка, исполнялись танцы. Затем последовали скачки, метание копья, стрельба из лука, потешные бои и военный парад.

Кордон воинов препятствовал любопытным проникнуть на поляну, отведенную для игр. Другие воины направлялись копать могилу. «Латинская патрология» аббата Миня свидетельствует о расхождении рассказов древних хронистов в описании похорон Аттилы. У одних, к мнению которых склоняется Марсель Брион, могильщиками были офицеры, лучшие из воинов, которые подготовили могилу вдали от людских глаз. Другие, чей рассказ вызвал больше доверия у Амедея Тьерри, говорят о местных крестьянах, согнанных копать могилу под надзором офицеров, и кордонах гвардейцев Аттилы, сделавших все, чтобы не только скрыть от посторонних саму работу, но и не позволить установить точное место последнего приюта вождя.

Другое противоречие касается характера самой могилы. Это могла быть широкая и глубокая яма в месте, скрытом естественной оградой из деревьев и зарослей кустарника. Но возможно и то, что, поставив плотину, осушили часть русла реки, где и захоронили тело, скрыв затем могилу под хлынувшей водой. Таким образом, можно допустить, что одна группа копала ложную могилу за деревьями и кустарниками, тогда как другая команда под личным руководством Эдекона готовила могилу посреди реки. Гроб сначала закопали в первой, а затем тайно ночью перезахоронили в настоящей могиле в русле реки.

Иордан утверждает — и Амедей Тьерри это допускает, — что тело было заключено в трех гробах — железном, помещенном внутрь серебряного, который в свою очередь был вложен в золотой. Несомненно, погребение состоялось в присутствии только самых избранных.

В это время воины были созваны в укрепленный и тщательно охраняемый лагерь на страву — традиционную тризну гуннов с поминальным пиром и играми.

Когда тело предали земле и закопали вместе с гробом самое дорогое оружие и украшения, всадники личной гвардии Императора гуннов пронеслись в бешеной скачке мимо могильного холма.

И еще одно противоречие в сообщениях хронистов, более близких к эпической литературе, чем к истории. По версии Иордана, землекопы, рывшие могилу, были зарезаны воинами Аттилы, чтобы сохранить в тайне могилу императора и защитить ее от разграбления. Другая легенда, более распространенная среди хронистов и опубликованная аббатом Минем, гласит, что в своей скорби и в презрении к смерти все воины личной гвардии Аттилы решили возродить давно оставленный древний обычай и покончить с собой, чтобы удостоиться чести быть погребенными возле своего господина.

Родари Джанни

Такие почести усопшему герою существовали в самых древних традициях. Эта стража из мертвецов, хранившая вечный покой мертвеца, имела единственную цель — прославить на все времена покинувшую этот мир знаменитость. По легенде, которую повторяет Марсель Брион, тела добровольно простившихся с жизнью были посажены верхом на убитых коней и стояли, поддерживаемые кольями, в течение нескольких часов, образуя кольцо вокруг могилы Аттилы, уставив невидящий взгляд во все концы империи.

Вполне возможно, что старинное предание добавило трагизма событиям, в действительности же на могиле закололи себя лишь несколько фанатиков.

Сиренида

Джанни Родари

Конец Аттилы был и концом Западной Римской империи. Вождь гуннов нанес последний смертельный удар этой огромной разноплеменной империи, безнадежно пытавшейся сохранить свое призрачное единство. Теперь Галлия готова была начать разматывать путеводную нить клубка собственной судьбы.

Сиренида

Зато отказ Аттилы от взятия Константинополя и его смерть перед началом задуманного завоевания всех римских земель, ставшего его последней мечтой, отдалили конец Восточной Римской империи еще на тысячу лет.

Лео окинул взглядом небо и океан - никаких следов его экспедиции, не видно и ракеты-амфибии.

В обоих случаях Аттила решающим образом повлиял на ход истории.

\"Оставлю в лодке записку, чтобы не подумали, что я утонул\", - решил он. Написав записку, он надел шлем для защиты от глубоководного давления, укрепил на спине баллон с кислородом и прыгнул в воду.

В марте 453 года меч Марса, прикованный золотым браслетом к запястью правой руки Бича Божьего, снова скрылся под землей.

- Для чего все это? - услышал он вопрос Ноа. - Разве ты не можешь дышать под водой?

Выйдет ли он на свет еще когда-нибудь?..

- Конечно, нет.

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКОЕ ДРЕВО КОРОЛЕВСКОЙ СЕМЬИ АТТИЛЫ[6]

- Вот как, а мы, наоборот, не способны дышать над водой.



Меа велела Лео ухватиться за какую-то ручку, тронула какие-то рычаги, и подводная лодка рванулась прямо в пучину. Лео прикинул, что за какие-то несколько минут они опустились по крайней мере на пять тысяч метров. Внизу показались огни большого города. Отчетливо были видны ярко освещенные бульвары, площади и даже окна домов.


*Королевская семья» гуннов имела свои особенности. В нее входили далеко не все многочисленные жены Аттилы и его бесчисленное потомство. Она ограничивается только теми сыновьями, которых Атти- ла провозгласил «правителями» (что в ряде случаев соответствовало понятию «наследный принц»), и только теми женами, которые удостоились титула «королевы» или подарили наследника, провозглашенного «правителем».


- Это Моан, - сказала одна из девушек, но он даже не заметил, кто именно, так как был захвачен удивительным зрелищем подводного города. Вскоре рядом появилось еще несколько таких же открытых подводных лодок. Люди, сидевшие в них, одетые в сиреневые комбинезоны, цвета воды на поверхности океана, с этой минуты не спускали с них глаз.

ХРОНОЛОГИЯ

- Это как же понять - меня взяли в плен? - сердито спросил Лео. - Вы заманили меня, а полиция схватит и не пустит наверх?

I

- Не говори глупостей, - ответила Ноа. - Мы обнаружили тебя, и наш отец, известный ученый, приглашает тебя в гости. А полицейские всего-навсего хотят посмотреть на тебя. Им же интересно. Не каждый день у нас земляне.

- Откуда вы знаете, что я землянин?

КОНТАКТЫ ГУННОВ И РИМЛЯН

- Мы читаем мысли. Ты что, забыл? Мы знаем все - и про экспедицию и про бурю. К сожалению, мы были не в силах спасти твоих друзей. Ты один остался в живых. И, несмотря на все, я тебе нравлюсь - твои мысли говорят об этом. Ну, вот мы и дома. Папа встречает нас.

270 г. Первое вторжение гуннов в римскую Галлию во время восстания багаудов. Часть багаудов поддержала гуннов, но большинство встало на сторону галло-римских легионов.