— Детенышам тоже, — продолжил Этан, его голос упал до едва слышного бормотания.

Септембер не выказал такой заботы. Он потирал руки и болтал с матросами и солдатами, он казался таким счастливым, будто достал из духовки только что испеченный горячий пирог и не уронил его. Гуннар перегибался через корму, с напряжением вглядываясь в силуэты среди быстро удаляющихся груд.

— Я не заметил Саганак в последние секунды. Могла ли эта дьявольская стерва опять спастись?

— Прости за то, что лишаю тебя всех страшных снов, которые ты понадеялся видеть, друг Гуннар, — сказал Септембер. Он подхватил свой капюшон, когда внезапный порыв ветра рванул его. — Я видел ее.

— Что делают со своим мертвым детенышем ставанцеры? Для чего они собираются вокруг него? — спросил Этан.

– Вон, вон, гляди, паук ползет! – показывал Иван.

— Если верить колдуну, а ему, очевидно, следует верить, — ответил рыцарь, — то пожиратели грома останутся с мертвецом на несколько дней. Я сам никогда этого не видел. Предполагают, они толкают его своими клыками, в надежде как-то растормошить его, разбередить, вернуть к жизни… В конце концов, когда их какая-то внутренняя потребность будет удовлетворена, они оставят его и никогда больше не вернутся на это место. Впрочем, никто ничего не знает точно. Среди моих людей не слишком популярно наблюдение за повадками громоедов с близкого расстояния. Да и те не так уж часто подыхают.

– Ну так что ж? – не желала смотреть на паука прелестница и гладила возлюбленного по груди широкой, мягкой своей ладонью.

— Я не удивляюсь вашей осторожности.

– Да как же! Ловить его надо! Ведь бабы пауков перед мужиком едят, чтобы вернее зачреватить. А ты чего ж?

Этан заметил, что теперь, когда «Сландескри» оказалась вне опасности,

– Чего надумал, зачреватить! – улыбалась Мавра. – И откель ты ведаешь о том, про пауков-то?

Та-ходинг был на границе полного изнеможения. Потной грудой меха и мяса капитан плюхнулся на палубу рядом с рулевым колесом. Он уставился вдаль невидящим взглядом. Казалось, единственное на что он сейчас способен, — это дышать.

— Благородные животные, — промямлил Этан.

– Рассказывали.

— Что? — подошел Септембер. — Эти-то перекормленные нелепые травоядные? Держите себя в руках, дружище!

– Кто? Али я не первая у тебя?

– Первая. А рассказывала мне о том моя бабуся, и еще говорила, что второго нужно по зачатии съесть, а третьего перед родами, чтоб способней разрешаться было.

Этан вздохнул.

– Вот и ешь своих пауков, Ванятка, а мне они покамест за ненадобностью. Я не от полюбовника, а от мужа свово зачать хочу.

— Сква, иногда я думаю, что вашей душе совершенно чужда поэзия.

– Не любишь, значит, – простодушно вздохнул Иван, а Мавра тихонько рассмеялась:

— А что до этого, мой юный друг, то вы сперва должны доказать существование таковой, — он втянул в себя воздух с преувеличенным усилием.

– Ох, и дурачинка ты еще! Кабы не любила, так в амбар бы с тобой не полезла. Я не из тех, кто в штанах казацких счастье свое ищет. Я не бесстыдница какая, и отдалася я тебе, Ванятка, токмо в залог долгой любви нашей, а не утех паскудных ради. Ты обвенчаться со мной хотел...

Получившаяся в результате высокомерная поза была настолько комичной, что

Иван, словами Мавры обожженный, полное девичье тело крепче к себе прижал, прошептал на ухо:

Этан не смог удержаться от смеха. — Будьте любезны, объясните мне, каковы на рынке цены и скидки на поэтические томики.

– Так когда же свадьба, Маврушка?

Этан хотел было так и сделать, но вынужден был прерваться в середине фразы.

Мавра, травинку сухую покусывая, ответила не сразу.

Но почему ему нужно было постоянно напоминать о том, что не хлебом единым живет мир насущный!

– Хочу тебя, Иван, последний раз проверить, коль уж в такой далекий, долгий путь с тобой собралась. Принеси мне, Ивашка, медвежью шкуру, токмо не ружьем убей медведя, а рогатиной. Да и шкура в избе нашей не лишней будет, ноги в зазимье согреет. Дело сие для тебя, я думаю, не хитрым окажется. Вона ты у меня какой! Сам, яко медведь, здоровый! Всем сила Устюжинова Вани ведома, не сдюжить! – И Мавра, прижимаясь своей тугой колышащейся грудью к груди Ивана, прошептала: – На масленой свадьбу сыграем, не обману.

...А Мориц-Август Беньёвский, выйдя тем временем из дома камчатского начальника, пошел вдоль низких казенных строений к палисаду, через мостик, на другой берег речки перешел и уже недалече был от дома своего, как вдруг услыхал он гомон двигавшейся ему навстречу толпы. По звонким, ретивым вскрикам и черной матерной брани догадался, что шли те люди во хмелю немалом, оттого и рассудительно решил под горячую их руку не попадаться и куда-нибудь свернуть. Но ватага эта – человек примерно с двадцать – как раз и выкатила из-за того забора, к которому Беньёвский норовил прижаться. Шли они теперь прямо на него, распоясанные и пьяные, кто в чем, иные в исподних рубахах даже, размахивающие без дела здоровенными своими руками. Бороды всклокочены, красные, рассерженные лица. Люди качались и, чтобы не упасть, держались друг за друга, а увидели Беньёвского – все, как один, остановились и уставились на незнакомца. Огромный бородатый мужик с серьгой в ухе и побитым оспой лицом, державший под мышкой немалого размера треску, поднял руку и громко сказал:

– Стойте, братцы! Да то ж, как будто, Холодилова человек.

Товарищи его, юля на нетвердых ногах, вгляделись в Беньёвского пристальней.

Глава 13

– Ей-ей, Холодилова, – еле ворочая языком, подтвердил кто-то.

– Приказчик его новый, немец Франтишек, – заявил другой уверенно.

Смотреть особенно было не на что, пока гигантский плот поглощал километр за километром. Путешествие быстро превратилось в однообразный распорядок жизни: прогулки по палубе, разговоры, еда, сон. Правда, в одном отношении от людей требовалась изобретательность. У них была еще одна задача — бороться за то, чтобы не замерзнуть.

– Сущая правда! – звонко выкрикнул третий. – Видели, как он к Нилову в дом заходил. Ябеду на нас отнес!

Беньёвский, не говоря ни слова, хотел было обойти пьяную ватагу, но дорогу ему загородили. Мужик, что нес треску, передал рыбу стоявшему рядом с ним товарищу, вытер руки о штаны и сказал кому-то в глубь толпы:

Путники достигли нового края, полного маленьких островов. Некоторые поднимались почти перпендикулярно и представляли собой сильно изъеденные временем сердцевины вулканов. Они несколько разбавляли монотонность горизонта, но не слишком, потому что все были похожи прут на друга.

– Федька, а ну-кась, наперед выскочи.

Некоторые из них были обитаемы. Крохотные деревеньки ненадежно лепились на скалах.

И тут же откуда-то с задов ватаги протиснулся вперед человек в разорванной рубахе, худосочный, с сутулиной, на открытой груди которого висел большой медный крест. В человеке этом Беньёвский с изумлением узнал сеченного сегодня мужика, которому следовало бы сейчас лежать где-нибудь под образами если и не при смерти, то, по крайней мере, в полубесчувственном состоянии. Но мужик этот, без сомнения, был Федькой Гундосым, с виду целым и невредимым, хмельным и даже будто веселым.

Иногда небольшая группа странствующих охотников проходила всего в нескольких метрах от «Сландескри». Здешний диалект отличался от софолдского. Но Та-ходинг мог вполне общаться с ними, по-соседски. А вскоре Этан и другие люди смогли понимать их самостоятельно, хотя капитанской беглости им не хватало.

Транский язык имел общую для всей планеты основу. Местные вариации не мешали общению между широко разбросанными группами. Еще один плюс, способствовавший торговле.

– Не сумневайтесь, робя! – заорал Федька, едва лишь взглянул на Беньёвского. – Франтишек сие! Истинно говорю вам! Надо ему, братцы, тотчас кровь кинуть, чтоб знал, яко жалобы на нас капиташке-собаке таскать! Через таких вот стрижей залетных и трут нас здешние купцы, и секут, и секут!

Как бы ни были сильны и искусны местные, они очень скоро оставались позади, не в силах состязаться со скоростью большого корабля.

Он, видно, вновь пережил боль и позор сегодняшней казни, потому-то последнее слово прокричал слезливо и длинно, быстро повернулся к Беньёвскому спиной, задрал рубаху с пятнами крови и показал свою ужасную, измолотую кнутом Евграфа спину.

Жизнь стала скучноватой, и Этану захотелось встряски, какого-нибудь шторма — только не рифса, конечно.

– Надо, надо кровь ему кинуть! – загалдели мужики, переживая обиду товарища. – А то не будет спасу от них, кровососов!

И он вскоре это получил.

Беньёвский понял, что мужики не намерены шутить.

– Люди добрые! – громко и решительно сказал он. – Я – не есть купец или купецкий приказчик. Я – ссыльный польский конфедерат, иду на свою квартиру к господину Хрущову.

После третьего дня бесконечного ледяного ветра, дополнявшегося бритвенно-острой снежной крупой, он уже проклинал себя за идиотский романтизм и молил о возвращении прежних ясных и однообразных дней. Все что угодно за спокойную погоду!

Однако мужики хоть и знали Хрущова, но совсем не разумели слово «конфедерат», поэтому на речь незнакомца внимания не обратили, а тихонько, нетвердым шагом стали подходить к нему. Бить человека с ходу, запросто, им, видно, не хотелось, и ждали мужики какого-то нового повода, должного явиться неизвестно откуда, чтобы оправдать их неправедное намерение. Беньёвский смущение своих нежданных противников видел, и что уж он тогда задумал, останется вовек неизвестным, но, вдруг ощерившись зло, рванулся к забору с желанием, как догадались мужики, оторвать лесину. И тут же, растопыривая руки, с воем бросились они на него, сбили с ног и, повалив на землю, понимая, что бьют за дело, стали яростно охаживать его руками и ногами.

Постоянные маневры при быстром ветре в конце концов сломали несколько верхних мачтовых перекладин и расшатали исправленную фок-мачту. Та-ходинг все еще не починил сломанный бушприт, а о наспех приделанном полозе нечего было и говорить. У них впереди был еще долгий путь, и никто не мог сказать заранее, когда им снова понадобится заменить паруса и полозья.

Но Большерецк городишко маленький и тесненький. Бывало, заплачет ребенок на одном конце его, а на другом уже слыхать. И лежали Иван с Маврой как раз в том амбаре, близ которого остановили мужики Беньёвского. Слышали парень и девка сквозь худо заделанные в стенах щели каждое их слово и, видя, что дело к дурному идет, второпях одевались. Когда же артельщики с азартным кряканьем стали лупить человека, они выскочили на улицу. Ваня, несмотря на поспешный запрет любимой своей, подбежал к уже звереющим мужикам, толкнул одного, другого и прокричал:

Маленький совет собрался снова, хотя все были настроены гораздо менее тревожно, чем в предыдущий раз. Предложения легко выдвигались и легко отвергались. В конце концов было решено, что они пойдут дальше, пока не встретят первый город или деревню, где смогут найти защиту от западного ветра.

– А ну-ка стой! Кончай в одну минуту душегубство чинить! Не то сейчас команду покличу – всех за оную проказу засекут!

Следующим утром Этан был на палубе, когда раздался крик вахтенного, увидевшего монастырь Эвонин-та-бан. Он присоединился к Та-ходингу, когда убежище стало хорошо видно, темное и сверкающее в лучах быстро поднимавшегося солнца.

Быть посеченными мужикам, похоже, не хотелось. Они оставили лежащего и, шатаясь, плечо к плечу подступали к Ивану, но человек с серьгой, тот, что нес треску, валявшуюся теперь в пыли, поднял руку:

— Странно выглядит это местечко, — сказал Этан. — Что это такое? Мы еще не встречали ничего подобного. Это не похоже на охотничье или фермерское поселение.

– Хана проказе, братва! Ваньку Устюжинова трогать не сметь, а то он опосля нас по одному разделает. Да и Франтишеку за ябеду досталось уж. Гайда в избу!

— Я не знаю, что это, благородный сэр, — подумав, ответил капитан. -

Мужики послушались, не стали Ивана трогать, но против приказа к дому идти забарабошили, желая снова наведаться в кабак. Но старшой грозно рявкнул на них, сказав, что приняли они сегодня на душу довольно, и мужики, унылые, с опаской поглядывая на лежащего в грязи Беньёвского, двинули прочь. Старшой дольше всех смотрел на окровавленного Франтишека, над которым хлопотали Иван и Мавра, после поднял с земли перемазанную грязью треску и побрел вслед за своими товарищами.

По правде сказать, я тоже ничего подобного раньше не видел. Но Дагстев, вахтенный, был прав насчет гавани. Она выглядит вполне подходящей… по крайней мере отсюда. Но там нет ни одного корабля, так что это не может быть торговым поселением. Очень, очень странно. Может… может быть нам лучше не швартоваться здесь, благородный сэр?

5. ХРУЩОВ И ГУРЬЕВ, ВИНБЛАН И МАГНУС МЕЙДЕР

— Что за предрассудки, Та-ходинг? Может быть, скоро вы поведете корабль меж звезд.

Петр Алексеевич Хрущов, купив в кабаке штоф водки, постучался в избу, стоявшую недалече от острожского частокола, где жил бывший поручик Ингерманландского полка Семен Гурьев, пустивший, к сильному неудовольствию Хрущова, первые корни в камчатскую землю, – женился, да еще на камчадалке.

Ответ капитана был решительным и не допускал возражений.

Дверь Петру Алексеевичу отворила сама Катя, низкорослая, широкоплечая, но улыбчивая и добрая, с недавних же пор еще и беременная, что прибавило ей уродства. Хрущов Катю не любил, она же, не ведая о неприязни, заулыбалась, увидев приятеля мужа своего, закланялась:

— Нет, даже если все черти мира будут толкать меня в спину, сэр Этан!

– Заходи, Петра Лексеич, заходи, голупчик!

— Но почему же, капитан? Возможно, что ваши же собственные предки умели летать.

– Зайду, зайду, – хмуро отозвался Хрущов, – и без тебя б зашел, токмо под ногами крутишься.

— Да, и у них хватило ума оставить это занятие, — убежденно возразил

Приятеля застал он сидящим за столом, что стоял у самого оконца. Шельмованный поручик, лысоватый уже, в очках, с накинутым на плечи тулупом, книгу читал. Перед книгой – плошка с тюленьим жиром, в жире – фитиль пеньковый.

Та-ходинг. — Дайте мне хороший корабль с острыми полозьями, гладкий лед под его килем и крепкий ветер в корму и мне будет вполне достаточно. Я оставляю небо тем, кто захочет по нему летать, и ничего не скажу об их здравомыслии, которое в любом случае весьма сомнительно.

– Здорово живешь, Семен Петрович, – вошел Хрущов в покой. – А я к тебе, братец, с гостинцем. – Гвардеец поставил на стол граненый штоф с двойным вином. – Хочу развлечь тебя и внушить истину, что древние мудрецы еще рекли: и многоумные человеци сущими дураками помирают.

После этих слов он принялся выкрикивать распоряжения относительно швартовки. «Сландескри» направился ко входу в гавань, и Этан решил оставить капитана в покое.

Гурьев неожиданно для гостя обозлился:

Один за другим широкие паруса были убраны. Он спустился вниз, оторвал

– А читал-то я, Петруша, Лейбницев трактат «Против варварства в физике за реальную философию», в коем пишут, что дураками да невеждами, как ты, дорога к погибели мостится!

– Премного тебе за то, Семен Петрович, благодарен! – шутовски поклонился обиженный Хрущов. – За то тебе спасибо, что старинного дворянина по невежеству с подлыми хамами сравнял. А ведь я, Сема, в корпусе-то не хуже твово учился – и физику, и математику, и фортификацию знавал, и языки иноземные.

Септембера от его долгого завтрака, сообщил Гуннару, дю Кане и некоторым другим о том, что корабль собрался причаливать.

– Знавать-то знавал, да, поди, ни аза в глаза уже не помнишь.

– А с чего ж мне помнить-то? – вконец рассердился Хрущов. – Я же здесь, как жук навозный, безо всякого для моих знаний полезного применения уже семь лет сижу, и сидеть мне тут, разумею, до самой могилы, как новоприезжий ссыльный мне сегодня сказал. Так на кой же хрен мне знания сии?

Гуннар присоединился к нему, и они вместе направились к носу корабля.

– Какой такой ссыльный? – с интересом повернулся к Хрущову Гурьев.

— Та-ходинг говорит, что раньше ничего подобного не видел, Гуннар, — сказал Этан, глядя поверх сломанного бушприта.

– А польский конфедерат Мориц-Август Беньёвский, как он себя величал. Не слыхал о таком?

— Я тоже, друг Этан. Думаю, что мы видим нечто необычное, но не угрожающее. Хотя тот, кто построил все это, хорошо позаботился о защите.

Это сооружение кажется неприступным. Несомненно, странное место.

– От единого тебя о нем и слышу.

Сама гавань была естественной лагуной этого острова. Черные выветренные скалы надвигались с обеих сторон, обнимая замедлявшего ход

– Ну так я тебе об нем еще кой-чего расскажу. Прикажи-ка свой чумичке грибов соленых подать да стаканы.

«Сландескри».

Гурьев покривился на «чумичку», но ничего не сказал, а кликнул Катю и попросил принести закуску. Когда с аппетитом выпили водки и заели осклизлыми, крупными грибами, Хрущов прикрыл плотнее дверь и начал:

За исключением небольшого плато вправо от гавани, вся поверхность острова состояла из нескольких отвесных острых пиков, которые вздымались от самого льда на высоту четырех или пятисот метров.

– Новоприезжий сей у меня по приказу Нилова остановился. Любезной своей натуры сразу явил он знаки. Вначале спирт свой аптечный с легким сердцем отдал, потом десятью рублями ссудил.

– Эх, любишь ты просить! – сморщился Гурьев.

Низкорослая растительность боролась за жизнь в тени утесов.

Вездесущие пика-пина была едва различима, когда они входили в гавань.

– Ну, сие дело мое, не тебе отдавать придется. Слушай дальше. Не по нраву мне сразу то пришлось, что потащился тот Мориц-Август к Нилову на ужин. Ну по какому такому сердечному расположению пригласил его капитан, да еще в первый же день? Нас-то к воеводе не звали. Ладно, надумал я к тебе идти, а перед сим променадом решил свою особу облагородить малость парой капель его духов, что лежали в сундучке...

Плато справа от них, похоже было возделано.

– Да, оподлился ты, брат! – презрительно заметил Гурьев.

Примерно в трехстах метрах над ними, в углублении между двумя самыми высокими базальтовыми пиками укромно расположились многоярусные строения, которые казались вырубленными в скалах. Архитектура была гораздо более изысканной, чем Этану приходилось здесь видеть до сих пор.

– Пусть оподлился, пусть! В соседстве с нами, подлыми, вы свое благородство с наивящей выгодой показать сумеете! Ну, открываю я его сундук, а там... – И Хрущов подробно рассказал о пистолетах, найденных в имуществе конфедерата. Но Гурьев не удивился.

– Ну и что же из оного? – равнодушно спросил ингерманландец, отпивая водку. – Почему бы дворянину пистолетов не иметь?

Башенки и зубчатые стены он знал по Уонному, но эти строения могли также похвастаться шпилями, минаретами и даже настоящими куполами, первыми, какие он видел на этой планете. Нечто, похожее на длинные и удивительно просторные ряда пандусов и лестниц, начиналось от основания скалы и поднималось, множество раз изгибаясь и поворачивая, до самого нижнего из расположенных наверху строений.

– Да потому, что ссыльный он! – громко воскликнул Хрущов. – Таковых сюда по пунктам строжайшей инструкции препровождают! Нас-то помнишь, как чистили? Ножик перочинный и тот отобрали, чтобы мы, упаси Боже, жилки себе от огорчения не порезали и тем самым уготованную нам неприятность ссылки не прекратили. А здесь – пистолеты заряженные, да еще с припасом на тридцать выстрелов. Сам видел!

– Право, и мне теперь сие довольно странным казаться начинает. Ты при нем ничего еще по простоте своей языком не чесал?

Единственный док выказывал все признаки заботливого ухода и поддержания его в готовности, хотя им и не часто пользовались. Около него не было ни одного корабля, но его ухоженность и возделанные поля указывали на то, что остров был обитаем. В конце концов, у них было место, где они могли остановиться и не заботиться об использовании неуклюжих ледовых якорей. В защищенной огромными утесами бухте не было и намека на ветер.

– Про что? – смутился Хрущов.

– Да о прожектах наших.

Хрущов запустил в кудрявые волосы обе руки, досадливо скривил лицо:

Кругом царил полный штиль.

– Да в том-то и дело, что сказал сгоряча!

– Что сказал? – мигом побледнел Гурьев.

К ним молча подошел Септембер и стал смотреть вверх, задрав голову так, что рисковал свернуть себе шею.

– А то, что жить я здесь долго не стану. Убегу, едва случай представится.

Гурьев презрительно покачал своей плешивой головой:

— Тот кто возвел все эти головокружительные каменные дебри, друг

Гуннар, потратил на это уйму времени. Без подъемных приспособлений, да в этом климате, эта каменная громада — потрясающий образец фортификационного искусства. Подъем к наружной двери обещает стать занимательным путешествием.

– Ай-ай, ну и дурак же ты, братец! Сущий у тебя младенческий ум! Как ты еще в корпусе-то фортификацию учил? Сдается, сечен был нещадно по причине великой глупости. Ведь ты, Петр Лексеич, не токмо себя – черт с тобой, раз уж на языке нечистого имеешь, – но и меня, который спит и видит себя свободным, и Катю чреватую на казнь, полагаю, вывел! Ведь сей конфедерат не кто иной, как фискал, от тайной экспедиции за нашим поведеньем наблюдать присланный, а ты ему с ходу такие-то апельцины в рот и положил. Дурак ты, дурак!

— Мы разве пойдем туда сегодня?

– Да я ж не знал! – слезливо воскликнул Хрущов, ударяя себя в грудь огромным кулаком. – Он же сам пострадавшим себя изобразил. И зачем, скажи, если высмотрень он, свой сундук открытым бросил? Будто нарочно предложил по тем пистолетам свою тайную командировку открыть?

– А разве не ты замок на сундуке отпирал?

— Я бы не рискнул загадывать, — поспешно вставил Гуннар, прежде чем гигант успел втянуть их в очередное трудновыполнимое предприятие. — Но если вы опустите свой взгляд, то увидите, что наше прибытие не осталось незамеченным.

– Не я! Открыт он был!

– А пистолеты что ж, на виду лежали?

От основания лестницы к ним направлялась фигура. Тран, вероятнее всего, — мужского рода, шел целеустремленно, но не торопился. Это означало либо приветствие, либо предостережение. Этан с интересом разглядывал туземца.

– Наверху! Да и не прикрытые ничем!

Он был необычен во всех отношениях. Его борода была длиннее, чем у

– Ну так сие воистину дивно, – задумался Гурьев. – Неужто нарочно он знак нам какой дает али на провокацию нас вызывает?

Гуннара и белее, чем у Балавера, но никаких других признаков преклонного возраста у него не обнаруживалось. Он был среднего транского роста и гораздо более худощав, чем большинство транов на борту корабля.

– Не знаю, что и думать, – вспотел от волнения Хрущов. – А может, ежели хочешь, исправить мне вину свою подушкой, ночью?..

Единственной его одеждой была длинная белая шкура, которая застегивалась на плечах на манер тоги. Это было совсем непохоже на обычное транское одеяние. У трана не было никаких личных знаков отличия, если не считать длинного посоха в правой лапе.

– Убереги тебя Христос от душегубства! – схватил его за руку Гурьев. – Ничего мы еще о сем Морице не знаем. Возможно, послан он к нам Провидением. Ведь мы с тобой, Петр Алексеич, одни турусы языками разводили семь лет, а дело и не подвигалось. Морица сего трогать не смей, покуда не сведаем доподлинно, что за человек. Рот же свой на замок запри. Понятно? Ну а теперь плесни-ка мне вина – ухудушила что-то новость твоя.

* * *

Сначала Этан подумал, что посох деревянный, но, когда туземец подошел ближе, он разглядел зеленый ноздреватый камень, из которого был сделан посох. Удивительно, что тран совершенно их не боялся. Это еще раз доказывало либо четное дружелюбие, либо присутствие десяти тысяч копьеносцев, скрытых за скалами.

Лекаря Магнуса Мейдера прислали в Большерецк через три года по воцарении императрицы Екатерины Алексеевны. Целителем был он честным и аккуратным, больных в мир лучший собственными стараниями отправлял нечасто и, если бы не ввязался в политику, так и умер бы у себя дома, в кругу семейном. Но умничанье и всезнайство, а главное – охота сыграть чуть более важную роль, чем ту, на которую предопределила его природа и происхождение, сказались скоро и верно. Не успел он оглянуться или, как сам говаривал, поправить галстук, сидел лекарь в кибитке, мчавшей его тщедушное тело по бесконечному русскому простору в ссылку. В Большерецке же ничего лучшего для себя он не придумал, как продолжить практику врачебную, и оказался в остроге единственным дипломированным лекарем (диплом захватить не позабыл), а так как по причине дурного климата и легкомысленного смотрения за собственным здоровьем обыватели большерецкие страдали от хворей часто, то практика Мейдера оказалась обширной и очень выгодной. Платили ему за врачеванье и лососем, и битым зверем, и пушниной, и золотым песком – те, кто тайком старательствовал. И хоть не многих излечил Магнус Мейдер от тяжких болезней – на все воля Божья, – но и в нанесении особого вреда замечен не был, а поэтому и шли к нему охотно казаки, купцы и камчадалы. Он же на травяном богатстве здешней флоры содеял всю свою фармакопею, собирая материал для микстур и декоктов прямо у крыльца своей большой избы.

Был выброшен спусковой трап. Гуннар, Этан и Септембер высадились, в то время как матросы на палубе продолжали свою работу. Все с любопытством поглядывали на странно одетого хозяина, который приближался к кораблю.

Август Винблан, прибыв к нему на квартиру, первым делом попросил у запасливого лекаря мелкие сапожные гвозди и прибил оторванную подошву. Через час они были так близки, что знали даже незначительные подробности в генеалогии обоих родовых дерев. Вечером, сидя за кофе, привезенным лакомкой-шведом, они разговаривали так дружелюбно, словно прожили по крайней мере с год.

– Я, – говорил Винблан, – служил под знаменами Иосифа Пулавского, в конфедерации. И поначалу дела наши шли весьма успешно, но судьбе угодно было расплесть венок первоначальной славы нашей, и я, увы, стал вскоре несчастным пленником русского общипанного орла.

Этан подумал, что присутствие Та-ходинга здесь бы не помешало на случай возникновения языковых трудностей. Но, как оказалось, лингвистические способности капитана не потребовались.

– Как вас еще не казнили! – качал своей крупной головой Магнус Мейдер. – Этот народ так любит казни. Мне кажется, увлечение это проистекает от постоянного раздражения, как следствия скопления у них в желудках большого количества газов, – грубая пища, чего вы хотите! Поэтому искоренение диких нравов жителей Московии надо начинать с ветрогонных средств, которые освободят их желудки от лишних газов. Лучшее снадобье в этом случае – укропная вода. Думаю, она им поможет.

– Не знаю, что там у них в желудках, – качал головой Винблан, – но их гренадеры сущие дьяволы. Итак, нас пленили и сослали на жительство в Казань, но мой приятель, чье имя я не могу пока назвать, предложил мне бежать в Петербург, откуда на купеческом судне мы бы могли уйти за границу. Так и сделали, но были пойманы в самой столице России и теперь по указу императрицы сосланы сюда, чтобы, как говорилось, могли сыскать пропитание своим трудом.

— Я — Фахтиг, благородные сэры, — сказал он. — А это монастырь

– О, здесь для вас найдется широкое поле деятельности, – кивал Мейдер, выпячивая нижнюю губу. – Можете сделаться перекупщиком мехов у местного населения с целью продажи их в казну. Камчадалы столь привержены к пьянству – это они переняли у русских, – что за штоф водки вы бы могли накупить так много пушнины, что сразу стали бы весьма состоятельным человеком. О, русские – хитрый и безбожно бессовестный народ! Впрочем, я уверен, и у вас получится.

Эвонин-та-бан. Добро пожаловать.

– Нет, – мотал патлатой головой Винблан, – торговля не для меня. Зачем здесь богатство? Уверен, что в самом скором времени мне удастся бежать отсюда.

— Примите нашу благодарность, — ответил Гуннар. — Я — рыцарь Гуннар

– А куда отсюда бежать? – снисходительно улыбался Мейдер, отхлебывая кофе. – На запад – тысячи миль пустыни, а на восток или на юг – нужен корабль с надежной командой, а где вы его возьмете? Так что успокойтесь, мой милый Винблан. Господь Бог создал всю нашу землю, а значит, создал и Камчатку. Все же Господни творения совершенны есть. Везде можно жить, имея природную смекалку, которой Творец отнюдь не обделил германское племя. К тому же не сегодня-завтра партия законного наследника российского престола цесаревича Павла возьмет в Петербурге верх, и мы получим амнистию, как это делалось во все века, дабы убедить народ в своем великодушии. Чернь всегда падка на разные благодеяния. Пока вы можете стать моим помощником или даже напарником. Я научу вас пускать кровь, что очень помогает здешним жителям облегчать страдания от неумеренного употребления водки. Вы станете варить декокты и микстуры, делать пластыри и вскрывать нарывы. Да и если вас мучит геморрой, то имею честь предложить вашей милости прекрасные свечи собственного изготовления. Угодно ли?

Но Винблана геморрой не мучил, и он лишь вежливо поклонился и спросил:

Рыжебородый, а это, — он указал на двух людей, — наши гости издалека, благородные господа с другой земли: сэр Септембер и сэр Форчун. Мы просим позволения остаться в вашей защищенной гавани на несколько дней, чтобы произвести необходимый ремонт. Если в вашей гавани существует пошлина, мы готовы заплатить…

– А есть ли в Большерецке приличные дамы?

Собеседник сделал протестующий жест своим каменным посохом.

– Дам приличных в остроге нет, – с сожалением в голосе отвечал Мейдер, – но и среди камчадалок встречаются порой такие интересные особы, что если их хорошенько вымыть горячей водой с фиалковым маслом, то они ничуть не уступят европейской женщине. Оставайтесь здесь, господин Винблан.

— Здесь нет пошлины. Средства монастыря открыты для любого мыслящего существа. Мало кому было отказано здесь в гостеприимстве. Но это решаю не я, а Братство.

В дверь забарабанили нетерпеливо и властно. Мейдер, слыша стук, всякий раз вспоминал свой арест, а поэтому вздрагивал. Испугался он и на этот раз, но отворять побежал сразу. Винблан услышал, что в дверях чей-то женский голос взволнованно и быстро что-то говорил по-русски, потом вернулся Мейдер и сказал:

— Я не знал, что у вас есть религиозные общины, — прошептал Этан

– Мой Бог, что делается в этом Содоме! Дня не пройдет, чтобы кого-нибудь не прибили. Какой народ! Какой народ! – и стал не торопясь собираться.

– Кого же прибили на сей раз? – отпивая кофе, спросил Винблан.

Гуннару. Владелец посоха услыхал эти слова.

– Мавра, дочь здешнего писаря, недурная, между прочим, особа, говорит, что пьяные мужики до полусмерти избили какого-то немца, ссыльного. Просит помочь.

— Я не знаю, что ты считаешь странным, рыцарь. Братство — это сообщество свободных духом и умом, уединившихся здесь, чтобы сохранить знание и историю Вселенной от нападения Тьмы. Мы — ученые, а не идолопоклонники.

Винблан испугался так, что, вздрогнув, пролил свой кофе:

— Не удивлюсь, если Вильямс и Ээр-Меезах обнаружат, что мы наткнулись на местное исследовательское общество.

– Уж не Морица ли Августа, товарища моего? – и, вскочив со стула, затряс кулаком. – У-у, злые собаки! Скорей же, господин Мейдер, скорей!

Комментарий Септембера был прямым и грубым:

* * *

— Откровенно говоря, лично я не понимаю, каким образом они пару тысяч лет назад смогли построить средства передвижения и вырастить пика-пину на этой ледяной болванке. Подобные сведения вы, похоже, и найдете в этом старом складе «знаний». Мне это неинтересно. Скрупулезные чудаки! — Все это, разумеется, он произнес на английском. — Они поклоняются не сверхъестественному существу, а чему-то еще. Религиозный фанатизм немногим отличается от этого бесполезного накопления «знаний».

Когда Иван Устюжинов, Винблан, Мавра и Мейдер заносили избитого Беньёвского в его квартиру, Хрущов уже вернулся от своего приятеля и лежал на кровати с ногами, заброшенными на спинку. Рядом с клеткой из ивовых прутьев стоял недопитый штоф, не забытый Петром Алексеевичем в доме ингерманландца.

— Они вовсе не кажутся фанатиками, — ответил Этан, тоже на английском, в то время как Гуннар продолжал обмениваться любезностями и информацией с их хозяином.

– Вишь ты! Угораздило же человека в первый день приезда и на казнь поспеть, и на собственное побитье. Долго жить будет!

— Может быть, это просто не бросается в глаза… — промычал

– Замест того чтоб языком трясти, – строго посоветовал хозяину Иван, – помогли бы лучше больного уходить. Чай-то сыщется у вас али лохань какая?

Хрущов глотнул из штофа и пошел греть воду.

Септембер. Он смотрел вверх, где выветрившиеся башни и шпили были вырублены в голом камне. — Но в любом случае, я бы хотел заглянуть в их жилище. Я восхищаюсь всякой мастерской работой, не важно, каково ее назначение.

Все пятеро около часа возились с пострадавшим. Мейдер делал припарки с настоями трав, клал пластыри, прижигал раны ляписом и командовал остальными. Беньёвский вскоре лежал на шуршащем тюфяке в чистом белье, весь залатанный, заклеенный, но положение его казалось безнадежным. Через два часа Мейдер развел руками и сказал, что человек сделал все от него зависящее и пускай теперь потрудится Господь Бог. Раненого он предложил оставить в покое до утра, когда он уже наверняка сможет сказать, будет ли покалеченный жить. Если положение больного будет не слишком безнадежно, он применит другие средства, для выздоравливающих, а если безнадежно полностью, то совсем воздержится от дачи лекарств, бесполезных для умирающих. Но все это будет завтра. Мейдер, Винблан, Иван и Мавра, уходя, с надеждой посмотрели на Хрущова, который снова взгромоздился на кровать. Швед напоследок помянул грязных, вонючих собак, и они вышли.

Септемберу не потребовалось переводить свою просьбу. Фахтиг сам пригласил их пройти с ним в монастырь и встретиться с правлением Братства.

Но и на следующий день ученый лекарь, найдя больного в полубесчувственном состоянии и с усиливающимся жаром, не смог сказать ничего определенного, однако по острогу пошла гулять молва, что умирает немец, побитый безвинно ватагой пьяных мужиков.

Через три дня, в глухую ночную пору, проснулся бывший гвардейский капитан от скрипа половиц. С тяжестью великой разлепил Хрущов один свой глаз и увидел умирающего идущим по горнице, да и не с трудом, а резво так идущим, проворно и здорово. Слышал Петр Алексеич, как вышел в сени его жилец, как пил там воду, черпая ковшиком из бадьи. Потом вернулся в горницу, уселся на кровать и с улыбкой стал глядеть на притворяющегося спящим капитана.

— Надеюсь, они сведут разговоры до минимума, — недипломатично проворчал Септембер на транском. — Я, по крайней мере, все еще тороплюсь.

– Не стоит притворяться, господин Хрущов, – сказал вдруг Беньёвский. – Я знаю, что вы не спите. Скажите, не сыщется ли у вас чего-нибудь поесть – я чертовски голоден. Да и от стакана водки не отказался бы.

— Принятие решения должно занять очень немного времени, благородные сэры, — ответил Фахтиг. — Ровно столько, сколько потребуется приору, чтобы составить о вас собственное мнение. До тек пор вы наши гости. Гавань — ваша.

– Сыщется, пожалуй, – ответил просто бывший капитан. – Да токмо любопытно знать, на что затеял ты весь оный машкерад?

— Ну что ж, прекрасно! — гигант обернулся и сложил руки рупором.

Беньёвский тихо рассмеялся:

— Эй, дю Кане! Геллеспонт дю Кане!

– Без машкерадов, сударь, жизнь сия была бы чересчур скучна. Или я не прав?

Худая фигура финансиста появилась у борта корабля.

— Да, мистер Септембер!

Тот снова переключился на земноанглийский.

6. МУЖИКИ НИЗКО КЛАНЯЛИСЬ

— Гуннар, Этан и я отправляемся с этим бородатым! Похоже, что мы набрели на кучку ученых отшельников! Довольно безобидных. Нам временно разрешили пришвартоваться здесь и сделать необходимый ремонт. Но нам нужно подняться наверх, чтобы убедить их верховного поганца в том, что мы благоразумны… или что-то там еще. Скажите Та-ходингу, чтобы он поторапливался ремонтом и не спускал глаз с монастыря… так они его называют. Если я спустя час помашу оттуда своей курткой, то он может продолжать свою работу. Понятно?

Артель зверодобытчиков – всего двадцать шесть душ, народец, тертый в деле, бывалый, крепкий, – после неудачного вояжа на острова решила в Охотск не возвращаться, а зазимовать в Большерецке. Обстроились – срубили просторную избу об одном покое, с печью в самой середке, в пупе, чтоб во все стороны грела. У артели этой и правила жизненные артельными были, общими для каждого, что держало их вместе крепко, как держатся семена в кедровой шишке. Поднимались утром не вразброд, по одному, а по зову старшого, после третьих петухов уже не спавшего. Варили кашу в общем котле, перед завтраком молились на один артельный образ и принимались за еду. Потом отправлялись кто куда. По двое, по трое, а то и по одиночке уходили на мелкий свой промысел за обязательным коштовым пятаком – добычей, возложенной на каждого. Кто зверя шел стрелять, кто, подрядившись на казенных службах, – в поденную работу, кто шлындал по острогу, продавая что-то или меняя. Собирались к обеду, а потом и к ужину, приготовленному дневальным кашеваром. Добычу сдавали артельному казначею, который в приходную книгу записывал на каждого поименно. Утайка считалась провинностью неизвинительной – узнают артельщики о заначке хоть одной деньги, побьют и прогонят. Принес с излишком – тоже сдавай, на будущее в зачет пойдет, когда пятак добыть не сможешь. В конце каждого месяца делал казначей расчет, смотрел, кто с избытком внес, кто с недостатком. Никого при этом не корили, а вместе думали, где сыскать недоимщику промысел более выгодный. Но недоимщиков, по правде сказать, было мало. Каждый о деле общем радел с душой, потому что знал: между своим и общим в артели разницы нет. Вот так и жили они, как прутья в метле – крепкой, густой вязанкой.

— Я редко истолковываю неверно доверенную мне информацию, мистер

Обида же, какую учинил им сдуру камчатский начальник, отхлестав кнутом Гундосого Федьку, вышла обидой для всей артели, словно на двадцать шесть помножилась разом, взбаламутила, зажгла сильную к острожской власти злобу.

Септембер. Я передам капитану сообщение с предельной точностью. А что, если в ближайший час вы не будете размахивать одеждой?

А в то время, когда постучался к ним в избу Устюжинов Ваня, сидели артельщики вокруг своей печки по лавкам и трескали ячневую кашу с хлебом. Но ели они без удовольствия, ковыряли деревянными ложками нехотя, потому что были смущены вышедшим у них совсем недавно разговором, в котором поматерили они друг дружку крепко за ненужное побитье ими человека, никак для безобразия такого не подходившего. Поэтому и не слышно было обычных трапезных шуток, скоромных разговоров – молчали мужики, только чавкали их рты, набитые кашей.

– Мужики! – загородив неширокую дверь косой саженью плеч своих, с порога начал Устюжинов. – Простите, что на ночь глядя, но разговор мой безотлагательный...

— Тогда он должен будет поднять паруса и убираться отсюда ко всем чертям! — пророкотал Септембер и, обернувшись к их гиду, перешел на транский.

– Ну, заходь, коль приспичило, – смирным, смоляной густоты баском отозвался старшой, Суета Игнат, тот самый, что нес треску, когда повстречали артельщики Беньёвского. – Кашки-то нашей поклюешь?

Иван смело шагнул в горницу.

— Хорошо, друг Фахтиг, идем навестим ваше Братство.

– Нет, не хочу. Противно мне с вами из одного котла есть.

– А чего ж так? – тревожно двинул Суета рябой от оспы щекой.

Этан был вполне уверен, что не боится высоты. Ему приходилось потягивать коктейли на открытых балконах в отеле на девяностом этаже в болотистых тропиках.

– Да за душегубство за ваше!

Но тогда его окружали комфортабельные апартаменты башни. Совсем другое ощущение вызывал подъем по крутым ступеням, вырубленным в почти отвесной скале, стоящей над глубоким обрывом. Сперва он бессознательно держался подальше от края, потом уже намеренно стал подниматься по той части лестницы, которая примыкала к скале. Лестницы были вырублены с такой же основательностью, как все тут было сделано, эта безумная работа наверняка заняла больше лет, чем мощно только представить. Они были достаточно широки для того, чтобы несколько людей или транов прошли по ним вместе в один ряд. Он не чувствовал себя сдавленным. По краю лестницы вился широкий и низкий каменный бортик. И все-таки взбираться было трудно

Мужики, кто еще ел, сильнее застучали ложками, совестливо прятали глаза. Иван Устюжинов, которого уважал весь Большерецк за силу, грамотность немалую, перенятую им у священника-отца, острый рассудок, твердость в разговоре и кулачном бою, двадцатилетний этот юноша, знали они, собирался сказать им сейчас то, что они и сами в шумном споре признали напрасным и даже греховным.

— и не от физической нагрузки.

– Так что же вы, трясолобы, учинили? – спросил Иван, стоя среди мужиков. – Ни в чем не повинного человека едва ль не убили! Как же сие понимать? Али закон христианский не про вас?

Корабль, который теперь оказался прямо под ними, и гавань на глазах становились все меньше и меньше.

Пройдя около половины пути, он начал задыхаться. Септембер все еще выглядел вполне свежим, но Гуннар уже скрежетал зубами от боли, пронзавшей его бедра и икры. Траны не были приспособлены для продолжительного подъема. Фахтиг, очевидно, давно приучил себя к этой боли.

– А ты что за ходатай такой? Откель выискался? – неуверенно вякнул кто-то.

У простой и торжественной арки, обрамлявшей вход в монастырь, никакой стражи не было. Фахтиг провел их через деревянную, ничем не украшенную дверь.

Но Игнат Суета крикнул властно:

Этан бросил последний взгляд вниз с лестницы. Они были на высоте около пятисот метров над гаванью. Корабль выглядел детской игрушкой, помещенной на подставку из отполированного кристалла.

– А ну-ка там! В плошку свою уткнись! Малый дело говорит, и вина в оном деле на нас несомненная лежит – били немчика того от дури да от пьяной злобы, на Нилова осердясь да еще на Холодилова-собаку. Человек же сей нам сразу невинным мыслился. А мы правого бить не обучены, и сами уж совестью нашей немало побиты есть и перед немчиком тем слезно повиниться хотели.

Он вошел в дверь и очутился в темном, похожем на склеп, помещении.

– Истинный Бог, хотели! – грянули разом сразу несколько голосов. Другие артельщики прогудели что-то, стесняясь, должно быть, виниться в открытую.

Вдоль стены горели лампы, несмотря на то, что снаружи был ясный день.

– Ну, вижу, вселил в вас Христос разумение! – улыбнулся Иван. – Виниться – так виниться, но делайте дело сразу, а то вам какая другая блоха под хвост вскочит, передумаете! Сейчас идти надобно!

— Здесь как-то мрачно, друзья мои, — сказал Септембер, пока они шли через помещение.

– Давай! Давай! – завопили мужики, вскакивая с лавок и роняя на пол деревянные миски. – Тотчас к нему идти хотим! Пущай простит нас! Виниться, виниться хотим!

— Мы сейчас находимся на нижнем уровне монастыря, — объяснил Фахтиг тоном гида. — Когда мы поднимемся выше, станет светлее. Здесь нет необходимости в окнах, и конструкцией здания они тоже не предусмотрены.

– Да уж ночь на дворе, – урезонивал кто-то.

– Пущай ночь! Грех свой скинуть прочь хотим!

Фахтиг оказался прав. Вскоре они уже шли через просторные, хорошо освещенные комнаты. Иногда им навстречу попадались члены Братства.

– Гостинец, робята, гостинец ему отнесть надобно! – предложил другой, и все его поддержали:

Некоторые из них были старше, некоторые моложе их гида. А кое-кто был совсем еще юным. Юнцы реагировали на присутствие людей гораздо более эмоционально, чем Фахтиг. Они оборачивались, останавливались и долго глядели вслед людям.

– Непременно отнесть, чтоб обиды на нас не имел!

— Почему здесь нет ни одной ледяной дорожки? — сказал Септембер

– Лососинкой хворобу его подлечим!

Гуннару. — На лестнице.

Они мотались по своей просторной избе радостные, оттого что повинятся сейчас, сбросят с себя тяготивший их грех, искали шапки, второпях натягивали сапоги, хватали чужие и незло переругивались из-за этого.

— Я этому не удивлен, друг Сква. Умение транов скользить на шивах, тоже имеет предел. Переменчивый ветер и крутые повороты сделают спуск по ледяной дорожке опасным испытанием даже для наиболее искусного трана.

К дому Хрущева подошли они смело, но Игнат их разом осадил:

— Я так и думал. Но, может быть, здесь есть и другие причины, по которым они не делают ледяных путей. Эстетические или нравственные.

– Стойте, робята! Гуртом входить негоже – выборных пошлем. Ну, – усмехнулся Суета, – кто хлеще всех его охаживал?

— Это возможно, — согласился рыцарь. — Возможно, у них считается уважаемой добродетелью передвигаться только пешком.

Но оказалось, что все они приложили руку к побитию немца. На Игната закричали:

Пройдя еще немного, Фахтиг приказал подождать за обитой железом дверью. Сам он скрылся внутри и появился снова несколько мгновений спустя.

– Кажный бил! На кажном вина!

— Приор примет вас сейчас.

– Всех! Всех веди!

В дверь стучал старшой. На крыльцо вышел заспанный Хрущов, спросил:

Они последовали за ним. Этан не знал, чего ожидать — может быть еще, одного тронного зала, как у Курдаг-Влаты. Комната, в которую они вошли, была хорошо обставлена — совсем не в спартанском духе. Один только широкий, украшенный богатой резьбой, полированный стол говорил о вкусе и достатке. Несколько кресел стояло вокруг него.

– Чего по ночам шатаетесь? Али дня для бездельного шлынданья не хватает?

– К жильцу своему пусти, – угрюмо попросил Игнат, Хрущева не уважавший.

Они находились явно на одном из верхних уровней монастыря. Свет врывался в комнату через окна, расположенные на восточной и южной стенах.

– Зачем еще?

– Свою докуку ему и объясним, а ты покамест на крыльце побудь. А ну-ка, робята, геть за мной!

Большая часть освещения была здесь естественной, что было довольно необычно для Тран-ки-ки.

Игнат первым прошел в сени, за ним потянулись артельщики. Поднимались на крыльцо, проходили с ухмылкой мимо пораженного неучтивством мужиков Хрущова, проносили мимо него посконный, дегтярный, табачный свой запах, только простому люду и свойственный.

Однако наиболее поразительными были стены. От пола до потолка все, они за исключением той, где находилась входная дверь, были заставлены полками, на которых ровными рядами стояли книги.

– Да вы что, хамы, спятили, что ли? Али здеся кабак? Куда прете? – Но, не дождавшись ответа, Хрущов в сердцах плюнул и спустился с крыльца.

В Уонноме Этан встречал грубую, сделанную из пика-пинового сырья бумагу, но очень редко. Софолдцы, кажется, предпочитали для письма пергамент, потому что волокнистая бумага для этого плохо годилась.

Братство, по-видимому, решило проблему улучшения качества бумаги, так как книги, раскрытые на столе, были написаны не на пергаменте.

По одному мужики протиснулись в горницу, дорогой стаскивая шапки, и обступили постель, на которой назвничь лежал Беньёвский, за три дня сильно изменившийся, с посиневшим от побоев лицом, обросшим щетиной. Игнат низко, едва ль не до земли, поклонился за всех:

— Надо еще хорошенько подумать, прежде чем приводить сюда Вильямса или Ээр-Меезаха. Мы потом не сможем их отсюда вытащить, — шепнул Этан

Септемберу.

– Человек хороший, не суди ты строгим судом страмное наше над тобой насильство! Винимся пред милостью твоей всей артелью! Бес лукавый нас тогда в бока шпынял – думали, купца Холодилова, врага нашего злейшего, приказчик. Прости, ради Бога, холопей несмышленых! – Игнат снова поклонился, доставая рукой до грязного, давно не метенного пола. После кивнул кому-то, и ему передали что-то немалых размеров, завернутое в холщовую тряпицу. – А сие тебе, сударь, от нас гостинчик, чтобы обиды не помнил и зла не таил.

— Ха! — Септембер быстро окинул взглядом полки. — Интересно, они только собирают их или иногда дают себе труд прочитать что-нибудь отсюда.

Игнат развернул тряпицу – открылись две лососиных огромных головы с разинутыми ртами. Каждая с головенку младенца новорожденного размером.