— Обоссытся, наверное, — хмуро усмехнулся Веталь. — Будет орать «Олежек! Любимый! Спаси меня! Мне так страшно!» — последние слова Веталь произнес тоненьким голоском, небесталанно изображая девичье отчаяние.
— Может ну его к бесу? — вяло возразил Олег. Большими пальцами обеих рук Олег щупал клавиатуру мобильного — пока товарищи спорили, он отстреливал летящие из правого верхнего угла экранчика звездолеты мутантов.
— Ты вообще сиди. Твое дело только ей сказать, — задумчиво изрек Мичин, и в качестве последнего неотразимого довода добавил: — Ты мне должен вообще, забыл?
К своему первому свиданию Тата готовилась в вихре деятельного исступления — будто собиралась в школу к своему самому первому Первому сентября. Впрочем, ведь и свидание — первый класс взрослой жизни.
Прыщ над бровью был с горем пополам выдавлен, ранка прижжена водкой, найденной в холодильнике (Алиса держала ее для компрессов). Ногти — вычищены и подпилены. Волосы вымыты, причем дважды. Тата даже выстригла себе челку — кромка получилась косой, но так даже актуальней, успокаивала себя она.
Набег, совершенный поутру на косметический столик Алисы, принес Тате несколько полезных трофеев: тональный крем (им Тата собиралась замаскировать ранку от прыщика), перламутровую помаду и лак для ногтей. Правда, маникюра, несмотря на полтора часа мытарств, у Таты не получилось — кисточка в неумелых руках облизывала что попало и помимо собственно ногтей золотисто-оранжевый колер приобрели также и нежные беленькие кутикулы. Насупившись, Тата свела лак вонючим ацетоном.
Примерно два часа Тата крутилась перед зеркалом, примеряя уведенные из шкафа бабушкины торжественные платья времен щедрых премий за проектирование газопровода Уренгой-Помары-Ужгород — поначалу задумка явиться пред очи Олега а ля Королева Кубков казалась ей прекрасной. Но потом, вспомнив заветы Анжелы и Аллы («слишком навороченных пацаны стремаются!»), Тата остановилась на джинсовом сарафане и полосатой кофточке, каковая, впрочем, вскоре обнаружилась в корзине для грязного белья. Пришлось согласиться на футболку с надписью «Sharm-el-Sheih». Старая Алисина клиентка, владелица агентства недвижимости Варвара Петровна, презентовала эту футболку на Татин день рожденья.
В молодости главбух Варвара гадала на любовников, затем переживала за оболтуса-сына, то и дело ввязывавшегося в мутные истории с давящими очертаниями казенного дома на заднике, а после пятидесяти открыла для себя вечные ценности в виде мохнатого кобеля по кличке Бендер, свежевыжатых овощных соков и отдыха на морях по системе all inclusive. Теперь Варвара Петровна приходила редко, в основном чтобы подстраховаться перед особенно важными сделками. Алису она уже давно, и отчасти заслуженно, воспринимала как соавтора собственной судьбы. А гонорары всегда подзвучивала подарками и прочей милой мишурой женского приятельства.
Прежде чем покинуть дом, Тата выдернула из розетки видавший виды бабушкин «Локон» — попытка подкрутить кончики волос окончилась очередным за этот день фиаско.
Она почистила зубы, в восьмой раз надушилась и, на ходу пообедав шоколадной вафлей и помидором, бросилась вниз по лестнице.
Сердечко Таты стучало громко.
«Магазином», где назначено было Татино свидание, называлось гадкое и глухое место — один из отрогов построенной еще при царе Леониде станции, обеспечивавшей очистку сточных вод городской канализации.
С высоты полета стрижа станция напоминала бетонную черепаху — раскинувшую лапы, вытянувшую навстречу не поймешь чему тупую башку и, словно рулевым веслом, помогающую себе обрубком хвоста.
С наступлением капитализма коммунальное тело города ссохлось и одряхлело. Окраинная станция-черепаха, неподалеку от которой, считай, оканчивался город, не составляла исключения. Зимой в облупившихся помещениях станции ночевали бомжи, на подступах к ней сводили счеты беспризорные собачьи стаи. Что, впрочем, не мешало станции функционировать — в ее черных глубинах как встарь урчало, дрожало и механически переваливалось что-то значительное.
Многие служебные комнаты, ранее всегда закрытые, теперь были распахнуты настежь — делай что хочешь (засовы и замки сдали на лом сильно пьющие, а оттого ежеутренне предприимчивые граждане).
Одну из таких комнат, правда, с уцелевшим засовом, глядящую дверью на далекие бетонные брикеты Татиного района, облюбовали для своих идиотских нужд пацаны — там они курили (один раз даже низкосортную ростовскую дурь), понемногу выпивали и мечтали о разных гадостях.
На дверях повесили найденную на свалке табличку.
Вся в ржавых пятнах, она сообщала расписание работы некоего магазина. Обеденный перерыв с 13–00 до 14–00 на ней обозначался стилизованной чайной чашкой. Над ее поверхностью левитировала черная запятая ароматных испарений.
Дверь Магазина была притворена. И Тата робко постучала.
На часах без пяти минут пять. Но, может статься, Олег, как и подобает Ромео, пришел раньше?
Не ответили.
Тата смело вошла. Здесь она уже бывала однажды, вместе с Анжелой — тогда Анжела забыла в Магазине солнцезащитные очки (их девочки в Татином дворе носили до самого октября, по большей части на темечке — получалось нечто вроде кокошника).
Скрипнули пружины продавленного дивана, Тата устроилась в углу. Она причесалась, скрестила руки на груди и принялась ждать.
В умной головке Таты хороводили сцены романтических объятий из урывками виденных мелодрам.
Она даже придумала, что скажет Олегу когда он наконец появится.
«А давай уйдем отсюда! Здесь так мрачно!»
«Но куда?» — спросит Олег.
«К метро прогуляемся. Там открылся новый зоомагазин!»
«Зоомагазин? Круто! Ты любишь животных?» — спросит Олег.
«Еще бы! Особенно морских!»
«Хоба! Типа тюленей, да?» — спросит Олег.
«Ну да. И дельфинов. Они очень развитые!»
Вот как-то так.
Когда она, разнеженная амурными видениями, вынырнула из кокона грез, на часах было пятнадцать минут шестого.
Западное уже солнце пробралось сквозь щель в двери Магазина, проложило янтарное шоссе через противоположную дивану белую стену-целину, вырвало из сумрака цветную латку плаката, бесплатно прилагавшегося к глянцевому журналу о компьютерных играх. Парень и девушка с косой до пояса, одетые в форму времен Великой Отечественной, смотрели в мир озлобленными глазами профессиональных героев. В руках они сжимали оружие.
«В тылу врага» — гласила надпись. Слева от плаката чернела дверь, уводящая вглубь станции.
Не успела Тата как следует рассмотреть бесстрашных красноармейцев, как в комнате стремительно потемнело.
Это дверь захлопнулась.
Вначале Тата подумала «ветер шалит», но когда с той стороны прошуршал железом по железу длинный язык засова, Тату осенила мучительная догадка — вот только что белая рука провидения перелистнула первые страницы новой сказки, где нет морских животных, поцелуев взасос и никому не интересны зоомагазины.
Я тоже это почувствовал. И окончательно проснулся.
Весь предшествующий этому месяц мы, плоский народ, были погружены в свой уездный сон наяву, прерываемый редкими выездами да балами — какими роскошными раскладами развлекала нас Алиса на оторопевших глазах захожего мосфильмовского режиссера — гадал на кассовые сборы! Увы, клиентов, как и всегда летом, было негусто, проблемы у них были ерундовые («поступит ли Саша в институт?», «куда подевался загранпаспорт?»), словом, наши вакации длились и длились. И мне даже начало казаться, что в Сфере Энроф, по крайней мере, в сфере моей ответственности, все к лучшему, и незачем трудиться, и незачем вообще. Я почуял неладное лишь когда в половине пятого Тата рывком раскрыла наш бархатный ларец, похитила колоду и сунула ее, прямо в кисейном чехле, в единственное отделение своей длинной сумочки с фотографией щенка на холщовом боку.
Слева от нас мистически шуршали новые сторублевые купюры, справа химически пованивал золотистый лак для ногтей и розовая помада бабушки Алисы. Над нами скрипел поддельной крокодильей кожей красивый взрослый органайзер — девственно чистый, добротный, взятый явно за компанию.
Когда дверь Магазина захлопнулась, по воде в моем кубке пробежала ничего хорошего не обещающая рябь.
— Что же это теперь будет? — крикнул я, адресуясь по преимуществу старшим арканам. Я был растерян.
Мы, плоский народец, не то чтобы знаем больше людей. Мы знаем совсем другое. Если люди — это зрители в зрительном зале, то мы — рабочие кулис. И даром что нам гораздо чаще чем людям, кажется что мы постигли замысел Режиссера. А, впрочем, может и постигли. По крайней мере, Ангел Умеренности, Звезда и Смерть производят именно такое впечатление.
Комната погрузилась в густые сизые сумерки.
Как ни странно, Тата совсем не испугалась.
Она подошла к двери, прислушалась — получилось совсем бесшумно, благо на ней были тряпичные туфли на резиновой подошве. С той стороны доносились смутные шорохи.
«Наверное, какой-то рабочий шел мимо, видит дверь открыта. Подумал что непорядок. Вот и закрыл», — решила рассудительная Тата. И тут же додумала: «Ну ничего. Придет Олег, откроет.»
Отыскавши быстрое утешение, Тата возвратилась на свой диван. Стараясь не скрипеть пружинами, уселась.
Прошло еще пятнадцать минут.
Впервые Тата пожалела о том, что так и не выпросила у Алисы свой собственный мобильный телефон.
Она вновь подкралась к двери и прильнула к ней ухом.
Там, снаружи, наметилось уже отчетливо уловимое движение — хлесткий шелест ветвей ближней сирени, толчки, сдавленное хихиканье.
И вот, словно новая тема в партитуре — «Черный бумер под окном катается…» — пропиликал мобильник Веталя.
Тата сразу узнала позывные.
И комок обиды подкатил к ее цыплячьему горлу.
Сразу придумалась еще одна, все объясняющая, история.
«Олег не смог прийти, потому что у него опять заболела мама. Он побежал за лекарствами в аптеку. В это время возле Магазина случайно оказался Веталь. Он увидел как я зашла в Магазин, и решил меня проучить. Потому что в Магазин нельзя никому заходить без разрешения Веталя. Потому что он тут хозяин, ведь это он нашел диван, принес из дому чайник и пепельницы из пивных банок тоже сделал он, Веталь.»
Все в этой истории было неправдой. Даже электрочайник принадлежал Мичину. Но одна интуиция была верной — Тата поняла, что Олег уже не придет.
Решение бежать буквально затопило Тату. Ей вдруг стало до слез омерзительно. Перед ее мысленным взором встало отталкивающее, плоское лицо Веталя, и она поняла, что встреча с ним не только нежелательна, она немыслима.
«Надо в эту дверь, которая ведет в подвал, а потом, наверное, на ту сторону станции. Выйду там из какой-нибудь такой же двери. Во всех больших старых постройках много всего одинакового. Наверняка есть такой Магазин где-то там. В крайнем случае, всегда можно вернуться…»
Размышляя так, Тата подступила к двери рядом с плакатом из компьютерного журнала. Деликатно, стараясь не создавать шума, приоткрыла ее. Разглядеть что там, во мраке, было трудно, явственно наметились лишь бетонные ступени — они воском оплывали вниз. Из глубины дохнуло сыростью, мочой, стоялой водой.
Но отвращение, которое испытала Тата, представляя себе, как будет спускаться по лестнице, заросшей экскрементами своих дворовых приятелей, было совсем небольшим по сравнению с той физиологической, необоримой гадливостью, что внушал ей Веталь — с его кривыми улыбками и шепелявой, под урку, речью.
Вдруг Тата вспомнила о коробке спичек, он лежал рядом с электрочайником на столе. Тихонько возвратилась, схоронила коробок в нагрудном кармане сарафана и юркнула в темный лаз, притворив за собой дверь.
Тата никогда не была трусихой. Не боялась ни высоты, ни пауков, ни страшилок про морское диво Ктулху и Черную Руку.
И все-таки, когда она обнаружила, что мрак за ее спиной уплотнился и стал как будто упругим, даже ее бесстрашное сердечко присмирело.
«Бояться очень глупо, надо идти дальше!» — подбодрила себя она.
Четверть часа прошла с тех пор, как Тата достигла конца каменной лестницы, начинающейся в Магазине, и, очутившись под сенью высокого черного свода, несмело двинулась вперед, держась рукой за стену.
Запах фекалий уже давно развеялся — забираться так далеко от двери Магазина приятели Веталя не отваживались. Зато утвердился запах гнили. Казалось гнил сам воздух.
Шлепающим звукам Татиных шагов аккомпанировал плещущий рокот воды, но откуда именно он доносился — Тата не могла разобрать. Казалось — отовсюду разом.
Звук этот обнадеживал Тату. Ей казалось, он подтверждает ее теорию, согласно которой она находилась под самым брюхом «черепахи», где что-то такое, индустриальное, с водой происходит. А коль скоро так, значит вот-вот впереди покажется лестница, родная сестра той, по которой она спустилась, только ведущая наверх…
Она чиркнула спичкой (это была уже третья, еще нескоро Тата поймет, что спички следует экономить). Бетонный свод впереди безнадежно длился.
Коридор, по которому она теперь шла, был сравнительно чистым, прямым, сухим и почти нестрашным. На его стене были начерчены таинственные аббревиатуры «АВХ-1», «НН-НП»… Тата не понимала, конечно, их смысла, но буквы, милые русские буквы, согревали — в самом их кириллическом образе мреяло что-то родное, школьное. Погладив очередную абракадабру подушечками пальцев, Тата двинулась дальше.
Когда коридор начал как бы нехотя забирать вверх, Тата вновь воспряла духом.
«Значит правильно я догадалась!» — подумала она. И еще: «Как здесь холодно…»
Она заторопилась, ускорила шаг, но вдруг споткнулась о бетонный наплыв и нелепо растянулась на полу. Подобралась.
«Не страшно» — утешала себя она, стараясь не вспоминать, как настырно саднит ободранная коленка.
Впрочем предвкушение скорого избавления заставило Тату совсем позабыть о боли. Она вслепую отряхнула платье и как могла быстро зашагала к грезящейся цели, вот здесь, должно быть здесь, за этим порожком.
Однако, никакой лестницы наверх, в Магазин-близнец, за порожком не обнаружилось. Коридор рывком уходил вправо и…. вниз.
Еще одна спичка уныло потухла.
Тата шморгнула носом.
Ослепленные пламенем глаза нехотя привыкали к кромешной темноте, плавно переходящей в кромешную, склепную тишину и обратно.
«Наверное, надо назад», — рассудила Тата и неуверенно обернулась.
Чернота. И позади, и впереди она была как будто одинаковой. Но чернота впереди все же казалась чуть более привлекательной, поскольку незнакомой.
А вот чернота сзади… С каждым мгновением становилась она все более недружелюбной. На нее все меньше хотелось смотреть. В нее не хотелось снова входить. Это была уже «использованная» чернота.
Но главное, там, за завесой плотного смрада, ее ждал Веталь и его глумливые приятели.
«Нет, назад никак нельзя», — с тяжелым вздохом решила Тата.
Она сделала три неуверенных шага. От тщетных попыток разглядеть что-либо у нее начали слезиться глаза.
Тата грубо растерла набрякшие веки пальцами и решила, что дальше будет идти в закрытыми глазами. Вытянув вперед руки. «Как робот», — подумала она и эта метафора очень ей понравилась. Она напоминала ей о мультфильмах, где роботам все нипочем.
Так она и двигалась — медленно, монотонно, механическими мелкими шажками слепой.
Все дальше удалялась Тата от Магазина, от «черепахи», от безмятежности своего медленно иссякающего детства.
Наконец удача как будто улыбнулась ей.
Коридор влился в коротенький, с бетонными кольцевыми наростами, проход, затем был шершавый пандус, ведущий в гору. Вскоре возник еще один тоннель, который вдруг сошелся с более просторным собратом, по дну которого протекала… речушка!
Тата обрадовалась ей, как радуются знакомому лицу в скучном заграничном отеле. Вода! По крайней мере, можно думать, что в воде кто-то живет. Ну кто-кто… рыбки какие-нибудь, головастики, червяки… Живые, добрые, глупые, твари. Вода облизывала ноги Таты жирным, теплым языком.
Беспечно чиркая спичками, Тата захлюпала вперед, прилежно прикусив губу. Как же она обрадовалась, когда за плавным поворотом тоннеля послышался задорный собачий лай!
Звуки эти не казались гулкими, ухающими, как если бы собака находилась в тоннеле. Да-да, доносились они откуда-то… снаружи! Из большого, напоенного летом мира!
Взволнованно дыша, Тата миновала поворот.
И застыла, сраженная на миг блаженной картиной — злая чернота редеет, истончается до серого мерцания и превращается… в столб медового света, пронзающего подземелье!
«Вот же классненько… Классненько!» — ликуя, прошептала Тата.
Она сощурилась, приглядываясь. Все так и есть! И это никакой не мираж!
Тату подхватила и понесла волна счастья.
Она задорно шагала по руслу тоннельного ручья, поднимая мириады мутных брызг.
Не прошло и пяти минут, как она оказалась в центре вожделенного золотого столба. Там ручей образовывал нечто вроде отмели. Тата откинула со лба мокрые от пота волосы, выбралась на отмель и посмотрела вверх.
Итак, она находилась совсем недалеко от поверхности. Метрах в трех-четырех.
Прямо над ней зияла дыра распахнутого канализационного люка. Когда-то к ней, по сделавшейся вдруг совершенно плоской стене тоннеля, вели железные скобы-ступени. Теперь их не было.
Тата закричала. Потом вновь позвала на помощь.
Но помогать никто не вызвался.
Она голосила еще долго, не столько уже уповая на подмогу, сколько стремясь выкричать, выдавить из себя воплем ту подрагивающую, тяжелую муть, которая облепила изнутри ее легкие, запрудила брюшину, свинцовой слизью обволокла горло.
Как ни странно, Тата не заплакала, как заплакал бы на ее месте всякий.
Она лишь насупилась и сглотнула, как глотала микстуры, горький ком отчаяния. Затем вынула из сумочки колоду, нашла в ней меня — без лишней скромности отмечу, что она доверяла мне больше других королей (злые языки утверждают, это оттого, что я напоминал Тате ее дядю Максима, бездетного инженера-атомщика) — и переложила меня в нагрудный карман джинсового сарафана.
Я не стал надоедать ей словами утешения. Сказать по правде, не было на них времени — она смотрела мне в глаза пять десятых секунды и за это крохотное времечко я должен был успеть сообщить ей кое-что полезное.
— У тебя в сумке органайзер. Если несколько его страниц вырвать и покрепче скрутить, получится хоть и быстрый, но все же факел.
Тата меня услышала. И, бросив прощальный взгляд на лжеспасительный люк, двинулась дальше.
Разветвление петлястого, похожего на кишку тоннеля, по которому она шла, не сворачивая, около часа, Тата предсказала наощупь — изменился рельеф стен. Подряпанный, заросший грибком бетон вдруг обратился оштукатуренным кирпичом. Штукатурка была сравнительно свежей и пахла привычно, буднично — подвалом, подъездом, стройкой — и куда отзывчивее отвечала на Татины касания. Да и изнуряющие гнилые миазмы как будто исчезли!
Тата решилась зажечь спичку (к слову, их теперь оставалось девять штук плюс одна сломанная). Подпалила факел (после некоторых колебаний она все же раздербанила дорогую вещь). И… о радость! Обнаружила… обнаружила вот что.
Тот отрезок кишки, что был отштукатурен, плавно шел вниз. Он казался более ухоженным и почти даже прохожим. А вот другой, существование которого она заподозрила по слабым токам воздуха, шел резко вправо и оканчивался ступеньками. Ступеньки эти вели наверх (направление интуитивно радовало Тату, ей просто физически хотелось света, как хочется есть или пить), но выглядели запыленными, доисторическими.
Так вверх или вниз?
И тут она вновь вспомнила про колоду в своей сумочке — то ли самый горластый из нас — Дурачина — смог до нее докричаться, то ли Отшельник дошептался. Она извлекла карты. И жестом, которым размазывают блинную жижу по сковороде, разложила нас рубашками вверх прямо на полу (в точности таким манером лет восемнадцать назад делала это начинающая гадальщица Алиса).
«Дорогие… люди из колоды! Пожалуйста… подскажите… что-нибудь!» — сбивчиво прошептала Тата. По дрожи ее пальцев было ясно: она вытащит всего одну карту, больше просто не решится.
Мы, плоский народец, соображаем быстро. Отвечать вызвался Рыцарь Мечей.
«Мой меч указывает как раз в сторону оштукатуренного тоннеля. Если она пойдет по ступенькам вверх, то попадет в тупик и до утра не выберется! В общем пойду я!» — воскликнул он.
«А если она подумает, что ты символизируешь совсем другое? Вдруг она решит, что твой бравый вид обещает ей, что никуда спешить не надо и с минуты на минуту появится спаситель на белом коне и в латах? Точь-в-точь как ты?» — нудным голосом спросил вечный перестраховщик Семерка Динариев.
«Да отстань ты!», — бросил Рыцарь Мечей, записной грубиян.
Тата ощупью вытащила случайную — как ей казалось — карту, положила ее на бетонный пол перед собой и зажгла факел.
Рыцарь Мечей пронесся во весь опор сквозь дрожащий пламень. Мол, следуй за мной туда!
«Ладно. Сделаю так», — кивнула сообразительная Тата.
Труба, по которой теперь, согнувшись в три погибели, следовала Тата, была выкрашена серо-зеленой краской, которую изобрели в шестидесятые годы минувшего века исключительно для того, чтобы наводить на сынов человеческих уныние и тоску. Не удивительно, что именно ею красили советские вытрезвители духа — коридоры загсов, приемные комиссии институтов, казармы и ленинские комнаты.
Чтобы отвлечься от незавидной своей доли, Тата предавалась излюбленному занятию — мечтаниям о живой шиншилле.
Пушистые эти крысы страшно нравились ей. Она представляла себе, как заведет одну. Как будет кормить ее пророщенным овсом и отрубями, какой славный, с опилочной выстилкой внутри, устроит ей домик, как станет лечить ее, если та заболеет.
Когда труба, к явному облегчению измучившейся путешественницы, открылась в вымощенную кирпичом подземную галерею, Тата вдруг вспомнила, что так и не придумала своей шиншилле кличку. Больше других ей нравилось имя Иннокентий, но тут крылся подвох: еще на прошлый день рожденья она твердо решила, что шиншилла, которую ей обязательно подарят на следующие именины, будет девочкой. И как же быть? Допустимо ли назвать девочку-шиншиллу Иннокентией? — вот какой вопрос обдумывала Тата со спасительной увлеченностью.
Это был самый угрюмый участок подземелья из всех, что Тата уже миновала.
То и дело в галерею, где-то на уровне Татиных ляжек, открывались узкие прямоугольные отверстия-бойницы, заполненные тяжелым удушливым газом (мы, плоский народец, предолго спорили, о том, что это за дрянь и откуда она). Шелушащиеся стены галереи были обильно покрыты разновсяким мусором — прошлогодними листьями, истлевшими газетами, линялыми пищевыми пакетами и комьями грязи — вероятно, весной и осенью помещение затопляли сточные воды…
Потолок галереи был достаточно высок, но если в человеческих жилищах высокие потолки сообщают находящемуся в них комфортабельное чувство неба, то в подземельях высокий потолок неприятен, он лишь сообщает мучительной тревоге еще одно, третье измерение…
«А если бабушка и в этот раз не разрешит шиншиллу, я пойду и сама куплю, наперекор!» — постановила Тата. И тотчас споткнулась о горку битого кирпича, что громоздилась возле обваливающегося участка стенной кладки.
Тем временем потолок галереи становился все ниже. В самом ближайшем будущем галерея грозила выродиться в очередной, до дрожи знакомый Тате, серо-зеленый коридор. Так и вышло. Однако, имелось в этом новом коридоре и кое-что необычное — по потолку ползли упитанные электрические черви-провода.
Справа от входа в коридор виднелась дверь неопределенного буро-коричневого цвета.
На двери — рисунок белой краской. Носатый, с дерзкой ухмылкой, солдат одним ртом курит отчаянно дымящую сигару. В правой руке вояки — бутылка с тонким водочным горлышком. В левой — нечто вроде поезда с вагончиками, Тата не сразу угадала в нем стилизованный шашлык на шампуре. Надпись: «Дембель-86».
Тата так увлеклась разглядыванием граффити, что совсем не заметила табличку с черепом и костями, которая сиротой стояла в полуметре от порожка.
Возле двери, которая выглядела опрятно и лжеспасительно, Тата вновь занервничала. А вдруг ей нужно вовсе не в коридор, который, конечно же, продлится еще одной осклизлой трубой. А в эту самую смешную дверь? А вдруг там… лифт наверх?
Тата воспламенила еще один факел от старого, уже агонизирующего, и в неровном его свете вновь разложила колоду.
«Что там за дверью?» — спросила она.
Дискуссии на предмет того, как именно Тате ответить, на этот раз заняли у нас долгих два часа. К счастью, два часа по времени нашего Плоского Королевства, которое, как известно, идет гораздо быстрее человеческого. Для Таты же не прошло и двух секунд. Спорили о том, как подоходчивее объяснить девочке, какую именно опасность представляет собой старая трансформаторная будка с оголенными контактами.
Пятеро вооруженных забияк с Пятерки Жезлов голоса себе сорвали, ходатайствуя за вибрирующую средь молний Башню.
Дескать, Тата увидит, как объятые ужасом людишки валятся из окон Башни к вящей славе Господней, и поймет: туда ей не нужно.
Мы, партия умеренного устрашения, ратовали за Повешенного. Вот взглянет Тата на него и поймет — за дверью ее ждет кое-что посерьезней этой постной рожи с рыжей щетиной.
Но тут помогать вызвался сам Дьявол.
«Что ни говори, а страшней меня для простого человека карты нет, — самодовольно сказал он. — Вот сижу я, господин, с рогами и крылами, на черном троне, а у самых мохнатых ножищ — мои нагие данники, мужчина и женщина, к трону моему прикованные стальными цепями. И одного взгляда в глаза мои достаточно, чтобы остановиться!»
Мы согласились, хотя Дьявола, конечно, недолюбливаем. Но скорее за склочный нрав, чем за общую, так сказать, инфернальность. Ведь ко всем известному Князю Тьмы наш Дьявол отношение имеет такое же, какое дорожный указатель — к пункту назначения. Он всего лишь свидетельствует: эта дорожка ведет в ад, да и эта в перспективе ведет.
Дьявол оказался прав — Тата испуганно сгребла нас гуртом и, не глядя больше на дембельскую дверь, спрятала.
«Да дверь наверное и заперта…» — с притворной непринужденностью рассудила Тата и продолжила свое угрюмое странствие.
Злоключения Таты имели для меня одно отрадное следствие — моя любовь Королева Кубков оторвала-таки взгляд от драгоценной вазы с чародейственным вином.
Она отставила свой священный Грааль в сторону, по-детски трогательно зевнула, несколько раз сморгнула — чтобы отдохнули близорукие глаза-незабудки, и, поджав ножки в парчовых туфлях, удобно устроилась на троне. Не скажу, чтобы она позвала меня или сделала мне знак внимания. Но по крайней мере теперь она могла его сделать!
«На этот раз я обязательно ее добьюсь!» — решил я. Но вместо того, чтобы тотчас отправиться к ней, как сделал бы стремительный Король Мечей, я лишь поплотнее закутался в свой желтый шерстяной плащ — с севера дул пронизывающий ветер опасности — и принялся робеть и печалиться, припоминая, какими были столетия наших с ней отношений.
Мы с Королевой Кубков созданы друг для друга. Так говорят все влюбленные, но, поверьте, в нашем случае так и есть.
Мы принадлежим к одной масти, которая славна своей глубиной и сердечностью (в стилизованные сердца выродились наши кубки в игральных колодах, назвавшись «червями»). Наш цвет — голубой, наша стихия — вода. И бесплотные музыканты на далекой планете Нептун играют свои ноктюрны лишь для нас и тех, кто нам вверен.
Наши души похожи, как озерная вода на морскую. Они податливы, ранимы, чувствительны и непостоянны. В этом сходстве кроется и причина наших неудач, и залог нашего счастья.
Ведь что такое счастье в любви как не отсутствие необходимости все объяснять?
С другой стороны, разве скука — не движитель всех несчастий на земле?
Стоит нам сойтись, и нам обоим становится муторно — боимся заскучать.
И мы расходимся. То есть это она уходит от меня. А я остаюсь.
Расставшись со мной, моя Королева Кубков, словно хмельная ундина, ныряет с головой в романный омут.
Первым делом она бросается на шею Короля Мечей, чей каменный трон украшен изображениями мотыльков и чья любовь живет, извините за банальную метафору, столь же долго.
Вокруг его трона даже летом вьются ледяные смерчи и оттого он никогда не откидывает на спину капюшон своего плаща, даже корону носит поверх. Представьте себе идиотский вид!
Лицо его — желтоватое, бледное, с запавшими скулами, набрякшими веками и выцветшими бровями никто не назовет привлекательным. Но мою милую это не смущает — очутившись в мертвящей прокурорской ауре Короля Мечей она и сама начинает мыслить как товарищ следователь. Во всем принимается выискивать смысл, справедливость, целесообразность (на этих меченосных нивах уродилось и присловье «с лица воды не пить»). Начинает говорить многословно и цинично и вместо того, чтобы смеяться и дарить миру ласку, все время норовит «дойти до самой сути», с азартом дилетантки бросается воевать с мировой глупостью и рассуждать о бремени власти… Стоит ли говорить, что все эти вещи у Королевы Кубков получаются так себе? Разящий клинок абсолютного разума выскальзывает из ее белых рук, созданных для того, чтобы пеленать младенцев и промывать гноящиеся раны. Король Мечей быстро теряет к ней интерес, принимая ее эмоциональность за истеричность, а простоту за недалекость. Его чахлое либидо слишком быстро насыщается эликсирами ее взыскательного тела… Жаль, что фригидная всезнайка Королева Мечей (та самая Пиковая Дама из кошмаров старинных кутил) никогда не полюбит Короля Мечей. Плоский народец стал бы благополучней, будь эта пара замкнута сама на себя. Увы, секс между женщиной и мужчиной мечей по накалу страсти напоминает спаривание сельдей у берегов Антарктиды…
Когда роман с Королем Мечей увядает (в стиле «давай останемся как бы друзьями»), моя любимая принимается строить глазки Королю Жезлов, самому настоящему из настоящих мужчин.
По правде сказать, этот субчик нечасто сиживает на своем золоченом троне. Все больше рыщет, как лев, по окрестностям, высматривая самок для своего гарема, и королевства, оставшиеся без присмотра — что бы еще прибрать к рукам? Но моя искательница не прочь подождать. Она терпеливо устраивается у края гранитной плиты, на которой стоит его кресло, и, пока тот шастает, смело, как желанная гостья, поблизости располагается. Рассматривает суковатый хозяйский посох, тот самый, который как скипетр, а может, как антенну, держит в руках Король Жезлов когда ему приходится показываться на публике во время гаданий. Вертит в руках его островерхую корону, задумчиво поглаживает горностаевую оторочку плаща — все невозвратимей погружается она в мечты о том, каким блистательным и щедрым будет с ней Король Жезлов, когда вернется.
Пожалуй, из всего сонмища любовников моей королевы с Королем Жезлов мне примириться всего легче — по крайней мере, этот порыв я могу понять.
Будь я женщиной, я наверняка соблазнился бы малахитовым блеском его очей, роковой тяжестью медных локонов и ребячливой широтой замыслов. И клиентки Алисы, обзывавшие по невежеству своих возлюбленных королей жезлов «королями бубен», всегда могли рассчитывать на мою консультацию. Увы, страсть Короля Жезлов недолговечна и подобна радости избалованного чада при виде горы новогодних подарков. Жаль только моя королева вот уже несколько сотен лет желает переоткрывать этот печальный закон природы исключительно на собственном опыте.
Когда пресытившийся Король, притворившись Шестеркой Жезлов, седлает белого коня и тайком, пока моя милая спит, обессиленная бурной ночью, уезжает на поиски непросватанных принцесс и непобежденных драконов, наступает время Короля Динариев.
Он подкупает мою королеву своим постоянством, домовитостью и практицизмом. Своей укорененностью в потоке дел и делишек. А также всем прочим, в чем он является полной противоположностью нашего рыжеволосого донжуана.
Поначалу Королеву Кубков умиляет его угрюмая неразговорчивость. Медлительность Короля Динариев она принимает за основательность. Его неспособность абстрагироваться, подняться над ситуацией и воспарить в небеса, где вольно живут белокрылые птицы идей — за глубокое понимание материального мира. Его страсть к земле, землице, она принимает за то же самое. А ведь это всего лишь пережиток крестьянского происхождения!
Начинают медленное течение их совместные дни. Он никогда не изменяет ей — здравый смысл нашептывает ему, что это глупо, имея задаром первоклассный товар, покупать на стороне такой же втридорога. Никогда не унижает ее своей холодностью — как бессердечный Король Мечей. И не требует от нее невозможного: объективности, расчета, кругозора. Что можно требовать от сундука или кровати — вещей в хозяйстве незаменимых и достаточно разумных по конструкции для своего незамысловатого предназначения? Сутками напролет Король Динариев возится с тем, что его занимает (починяет часовые механизмы и музыкальные шкатулки, перепроверяет складские книги), и много, много лет моей королеве невдомек — ее смуглокожий спутник любит не столько ее саму, сколько ее в контексте своего обширного хозяйства, как любят ажурную беседку в лиловом мареве клематисов — украшение сада, как ценят ладно сидящую на ноге пару туфель. Она не догадывается, что лучший друг Короля Динариев, его подлинное альтер эго и есть тот самый Динарий, который он приобнимает, развалившись на увитом виноградными лозами троне. Кстати, о винограде. Если бы не пьянство, будничное и неостановимое пьянство, которое хочется написать даже с большой буквы, коему предается вечерами после хлопотных дней Король Динариев, она бы никогда не набралась отваги от него уйти, ведь он такой благонамеренный, почти совсем идеальный! Но и от него весенним ручьем утекает моя королева.
И вот тогда, во всех нас разочаровавшись, она начинает глядеть в колдовской кубок. (Когда-то его преподнесла ей в подарок Верховная Жрица, подозреваю, с тайным намерением нейтрализовать опасную соперницу).
Человеческий телевизор — лишь жалкое его подобие. Миллионы любовных историй, слезливых и поучительных, пробегают живой рябью по его поверхности, все сильнее завладевая вниманием. Главное же, что роднит его с телевизором, это то, что через пятнадцать минут смотрящему уже на самом деле все равно что смотреть, лишь бы не отрываться.
Когда моя королева глядит в свой кубок, она не замечает ничего вокруг. В такие периоды лишь очень сильный хозяин колоды вроде парижского мастера парикмахерских дел Этейлы или английского поэта Йийтса может отослать ее к Заоблачным Вратам за полезными сведениями. А вот нашей Алисе это удается не всегда.
Нас же, королей, Королева Кубков просто игнорирует, как будто мы какие королишки.
Однажды, когда моя любимая смотрела в кубок восемь лет подряд, Король Мечей явился к ее трону просить прощения за все то, что… да практически за все! Но она даже бровью не повела. Взбешенный ее равнодушием Король Мечей отсек парчовый хвост ее плаща своим двуручным эспадоном.
Я же просто жду. Знаю, знаю — однажды Бог сжалится надо мной и над моей королевой и разрешит нам начать сначала.
Мы сразу узнаем о Его решении. Когда Алиса возьмется тасовать колоду, карта Королевы Кубков как бы случайно выскользнет, взмоет вверх, сделает невесомый пируэт в воздухе и, перевернувшись, втиснется в махонькую щель, где находится карта, на которой изображен ваш покорный слуга. Через мгновение мы с ней встретимся в физическом мире бумажной колоды лицом к лицу, а не лицо к рубашке, как обычно. А еще через мгновение в нашем призрачно-плоском мире сплетутся наши руки. Ударит трижды хрустальный колокол в священной роще Хозяйки. Обернутся, взглядами благословляя нас, Влюбленные, сомлевшие у Древа Познания. А миловидный юноша и прекрасная девушка с Двойки Кубков переглянутся так понимающе, снимут со своих голов розовый и лавровый венки — они подарят их нам — и заторопятся в путь, чтобы поскорее оделить нас медом бессмертия.
Тогда наступит дымчато-сизое, лазорево-золотое, сиреневое наше счастье.
Тем временем Тата, посетив смрадный тупик с мумифицировавшимся трупом добермана и погрустив в заброшенной комнате, увешанной плакатами по гражданской обороне (люди, похожие на манекенов, в деятельном ожидании «вспышки справа» и «вспышки слева»), выбралась в широкий подземный ход, пол которого был с фантасмагоричной добросовестностью устлан размокшим упаковочным картоном.
Как в подземелье попал картон, знал только пронырливый Паж Жезлов, но тогда интересоваться такой ерундой мне было недосуг, а теперь тем более. Идти по прелой бумажной квашне оказалось утомительно, то и дело Тата увязала в месиве по щиколотку. Пожалуй, если бы не чудовищная выносливость подростков, о которой молчат опытные физруки, дело могло бы кончиться по-настоящему плохо…
После получаса мучений Тате все-таки повезло выбраться в относительно чистый и сухой тоннель, который мирно следовал на север параллельно поверхности земли. Ничего забавного Тате в нем не встретилось. Казалось, с каким-то болезненным упорством законченного зануды тоннель наматывает метр за метром, ничем не впечатляя, ничего не суля.
Вот тут-то Татой наконец и овладело отчаяние.
Алое сердце Тройки Мечей, пронзенное хищными кинжалами, уронило в Океан Скорбей еще одну густую каплю.
Тата шумно зарыдала и уселась, не жалея уже ни сарафана, ни себя, на утопающий во влажной глине отломок бетонной опоры.
Утешали всем миром.
Рассудительная красавица Девятка Динариев объясняла Тате, насколько это обыденная и скучная в сущности вещь — подземелья. А ее смышленый попугай бесстрашно передразнивал хозяйку, лишь бы только Тата улыбнулась. Виноторговец Девятка Кубков, самый медоточивый из нас, многословно и с жизненными примерами напоминал Тате, что за каждым испытанием обычно следует воздаяние — сытный обед с шоколадным тортом, смешная комедия с кутерьмой и приключениями, поездка в парк, где хрусткая сладкая вата и аттракционы. И даже нищеброды-попрошайки с Пятерки Динариев, вельми и вельми асоциальные элементы, и те внесли свою лепту. «Посмотри на нас, несчастных калек, девочка. Мы такие одинокие и малообеспеченные! Бредем, скрипя костылями, по заметенной снегом улице, а в ярко освещенных окнах с витражами пируют бессердечные горожане… Если по совести, мы, горемыки, куда несчастней тебя!»
Трудно сейчас вспомнить, кто именно возвратил Тате трезвость духа. Но она высушила слезы подолом юбки, высморкалась в кулачок и побрела дальше.
Еще два часа восемнадцать минут шла она по тоннелю-зануде — ни поворотов, ни дверей, ни ступеней. Мы беспомощно наблюдали за ней из своего метафизического далека. И даже у Скелета текли по скуловым костям призрачные слезы сочувствия.
Светские беседы у нас в тот вечер не клеились — клей прокис…
Вдруг на дороге, ведущей к Заоблачным Вратам — это разглядел самый дальнозоркий из нас, Колесничий — вздыбились клубы желтой пыли.
Вскоре показался и сам всадник — это был дюжий Рыцарь Динариев на своем вороном битюге по кличке Денежка. Он яростно охаживал мерина хлыстом, не позволяя взмыленной скотине сменить яростный галоп на щадящую рысь. Рыцарь Динариев — здравомысленный тихоня, за много лет я обменялся с ним разве что парою реплик, да и те, кажется, о погоде. Совершенно бесполезным субъектом казался мне он. И надо же — отличился!
Пока другие вздыхали и охали, он взял да и съездил к Заоблачным Вратам безо всякого повода, так сказать, сверхурочно, чтобы только узнать, не повернулось ли Большое Колесо Фортуны хотя бы на сотую долю миллиметра! А ведь и впрямь выяснилось, что в Татиной судьбе произошла перемена участи и совсем скоро скучный тоннель врастет в выложенную песчаником старинную галерею, из которой до выхода на поверхность рукой подать! Опасностей на ее пути, считай, уже не встретится, — сообщил Рыцарь Мечей, ловя на себе восхищенные взгляды блудливых граций с Тройки Кубков. Кроме одной: что на одном из привалов девочка попросту заснет от усталости…
В девять ноль-ноль вся компания встретилась на пятачке возле конечной остановки трамвая. Анжела сияла — как-никак премьерный показ новых джинсов с обтрепанными дырами, стразами и бисером, отец подарил.
Ее товарка Алла была мрачна, как октябрь в Нефтеюганске. Во-первых, джинсов с бисером ей никто не подарил. Во-вторых, перспективы крутого отдыха с матерью в Турции, которыми она чванилась с самых весенних каникул, стремительно таяли — мать завела любовника, дядю Валеру, и бросать его хотя бы на день, хотя бы и ради шикарного пляжа, побаивалась. Еще сбежит. Отправлять же Аллу в Турцию, так сказать, соло отказывалась наотрез. Это бесило Аллу. Она была уверена, что уже взрослая и отлично справится сама. После того, как они заперли Малую в Магазине, Алла отправилась домой с намерением закатить истерику на глазах у дяди Валеры. Рассчитывала, что мать, которая из халата выпрыгивает, стремясь показать, какая она образцовая мамулечка, усовестится и выдаст ей денег на тур в Анталью. Или хотя бы пообещает путевку в молодежный лагерь под Анапой. Хоть что уже! Однако дома вместо мамы и дяди Валеры (рассказывая о нем друзьям, Алла всегда опускала это детское «дядя», хотя в разговорах с родными опускать отчего-то забывала) обнаружилась бабушка. Старуха подшивала тяжелые оконные шторы. Стучала, содрогалась швейная машинка, выпущенная на заре германского национал-социализма в городе Эссен. «Чего стоишь барыней? Помогла бы лучше!» — проворчала бабушка, с натугой обернувшись через плечо.
Веталь, Мичин и Олег пребывали с том томительно-хмуром состоянии духа, что звалось в их кругу «депрессняки».
Только что они высосали по бутылке несвежего пива на ограждении парковки оздоровительного центра «иSРАния». Обсуждали дорогие машины клиентов.
Выходило, для того, чтобы заиметь статусный агрегат нужно… нужно нечто в высшей степени непривычное.
Мужчины, которые, кряхтя, выбирались из-за руля «лексусов» и «саабов», вовсе не выглядели теми лохами, у которых можно что-то украсть безнаказанно, как крадут мобильники или борсетки. Напротив, в их движениях, походке и особенно в выражении глаз чувствовалась какая-то темная, лихая сила. Такие если заловят, будут бить, могут даже искалечить.
— Мне вон та по кайфу, — растягивая большим и указательным пальцами серый шарик опостылевшей жевательной резинки, произнес Веталь по поводу серебристой Subaru Forester — из нее выскочил сутулый человечек с архитектурным кавказским носом. — Тонн на сорок затянет, если нулевую брать… Уважаю японцев!
Олег гладил глазами новенькую «бэху». Стояла она через два «шевроле» от приглянувшейся Веталю «субару» и была красива скользящей красотой какого-то иного, не то чтобы лучшего, но, вне всяких, более складного мира. Олег размышлял о том, как жить. Как жить было совершенно непонятно.
— Вы чего такие… Что случилось-то? — спросила Анжела, играя бедром. Стразы, которыми был расшит вдоль шва ее бок, вяло вспыхнули в лучах ближней неоновой вывески.
— Да ничего. Просто пробило, — признался Веталь.
— Может, в автоматы зайдем? — предложила Анжела, разумея ближайшую ликерку, там за стеклянными дверьми призывно мигали «блэк джеки», «рулетки» и другие хищные электрические ящики.
— Денег нет. А у вас?
— Тоже нету, — соврала Алла. Деньги у нее были, но, согласно сложившемуся в среде ее подруг комильфо, тратить их на пацанов было совершенно недопустимо. Это пацаны должны всегда тратить деньги на девчонок. Потому что это нормально.
— Надо бы Малую выпустить. Пора уже, — добродушно сказала Анжела. Ее пустое обычно нутро распирала радость обновки. Хотелось поделиться ею с другими. Даже с Малой, хоть она и странная по жизни.
— Пусть посидит еще, — бросил Веталь.
— Да ты че? Девять уже!
— Не гони волну. Не двенадцать.
— Все равно. Пошутили и ладно, — настаивала Анжела. — Сходите, мальчики.
— Согласен, надо выпустить, — неуверенно сказал Олег.
— Вот ты и выпустишь, раз ты такой принц! — обрадовался Веталь. — Мне влом в Магазин тащиться. Далеко.
— Да ладно там далеко! Пошли.
— Нафиг.
— Не понял? Вместе запирали, вместе отопрем!
— Тебе, походу, в педагогический надо, — недобро усмехнулся Веталь. — Там такие нужны. Моралисты.
— Мне лично вообще до фени Малая. Просто не надо быть лохушкой, — заявил Мичин сквозь протяжный зевок. После пива его всегда клонило в сон.
— Это не дело, — попробовал возмутиться Олег.
— И вообще, Олежа. Ты стрелу забивал — ты и отвечай.
Олег поморщился. Действительно: в случае чего, отвечать придется ему. А так — еще есть шанс отбрехаться.
— Ну что, Анжелка, Аллка, айда Малую откроем. А то у меня потом еще дело будет. Важное, — предложил Олег, вкладывая в эти слова всю свою душевность.
«А он вообще ничего…» — подумала Анжела со смутной надеждой.
Алла отказалась, сославшись на просьбу родителей вернуться пораньше. Веталь и Мичин двинули в сторону далекой дискотеки, где у них якобы назначено с ровными пацанами, обещали работу на стройке. Вот и пришлось отдуваться Олегу и Анжеле.
Когда совсем стемнело, они нехотя покинули пятачок и двинулись в сторону Магазина.
Пересекли автомобильную трассу, спустились по насыпи к тропе.
Анжела уже жалела, что согласилась пойти — дважды она зацепилась новыми джинсами за колючие кусты и оба раза что-то блестящее и розовое оставалось колючкам в качестве гламур-трофея. А потом, корова, еще и в лужу вступила — теперь придется стирать новые кроссовки!
— Черт бы ее, эту Малую… — выругалась Анжела.
Дорога в темноте оказалась неожиданно долгой и невеселой. Видно было плохо, зато слышно хорошо — где-то совсем рядом уныло завывала бродячая собака, выходило похоже на старый фильм про какой-то Баскервиль. Они шли быстро, почти не разговаривали. Дойдя до Магазина, оба обнаружили, что запыхались.
Переглянулись.
Анжела ободряюще кивнула Олегу. Мол, твоя партия.
Олег репетировал, что соврет Малой.
«Вот же ж блин! А я думал, ты уже ушла! Тут Анжелка сказала, что ты пропала, решил проверить… И вот… Кто же это запер-то? Какая скотина? Ой… Ты, наверное, реально пересрала? Вот говорил же я тебе — заведи себе трубу, как все!». Главное назвать ее «дорогой Таточкой».
— Слышь, Анжелыч, Тата — это Тамара или Таня? — шепотом осведомился Олег.
— Тамара, дурак.
Олег сделал три шага по направлению ко входу в Магазин. Он выглядел зловещим пещерным проломом в доисторической скале.
— Тата! Таточка! Ты здесь? — ласково прогундосил Олег.
Анжела невольно прыснула со смеху. «Похож на актера из того бразильского сериала! Уматный!»
Ответа не было.
— Тата! Отзовись!
Тишина.
«Заснула, видать», — решил Олег.
Засов поддался легко. С протяжным скрипом распахнулась дверь.
— Татка! — Олег щелкнул зажигалкой. Колышущееся пламя осветило пустую комнату. С постера на вошедшего глянули недобрые лица бойцов Великой Отечественной.
— Ее тут нету! — крикнул Олег, обернувшись в темноту.
— Да вижу! — откликнулась Анжела. Теперь она стояла у него за спиной, совсем близко.
— А ведь была!
— Так типа была.
— Может в ту дверь пошла? — предположил Олег, указывая в сторону приоткрытого входа в подвал. Из темной утробы засквозило смрадом. Отбил земной поклон и тотчас погас огонек зажигалки.
— Да чего она, дура туда лезть? Стремно там! — пожала плечами Анжела.
— Знаешь, давай лучше думать, что туда она точно не полезла, — постановил Олег.
— А куда тогда делась?
— Хэ зэ.
Загадка! Олег не любил загадки. Ненавидел даже, с самого раннего детства, со времен книжонок с любознательными карапузами и болтливыми лесными зверями. Потому что сама идея тупая. Неужели сразу нельзя сказать правильный ответ?
— Давай позвоним ее бабушке и все выясним, — предложила Анжела.
— Гони номер.
— Сейчас. Только ты звони со своего. У меня денег децл.
Они стояли в нескольких метрах от двери в Магазин и курили одну субтильную сигарету на двоих. Медленно всходила луна.