Он быстро возвращается в кресло, но до конца еще не вышел из роли, мнет переносицу, отрицательно мотает головой: ты не права, нет, не права. Мы люди.

— Ладно, оставим полемику о высоком. Говоря о том, что выпала из оборота, я имела в виду только то, что не очень понимаю, что такого сделал Путин за эти три года, что терпению сверхдержавы пришел конец?

— Ну, то есть как не понимаешь? Это же на поверхности. Это каждый день и вокруг нас. В воздухе ощутимо сгущается диктатура — неужели ты этого не ощущаешь?

— Откровенно говоря, нет.

— Это потому, что ты действительно выпала из жизни. Замкнулась — прости, повторю, это я виноват — в своем горе. Но открой глаза? Демократия — та самая, которую ты собственными руками строила в России, потому что я теперь говорю — твои политические программы…

— Ладо, Леня. Оставим мои личные заслуги. Я хочу услышать примеры сворачивания демократии.

— Да свобода слова, прежде всего! Все телевизионные каналы принадлежат госструктурам и говорят то, что велят из Кремля. Давление на правозащитные организации, давление на Грузию, Украину — по поводу этих спорных территорий. Постоянный газовый шантаж. В международном плане — упрямство на Балканах, требование платить за транссибирские рейсы из Европы в Азию, отказ вывести войска из Приднестровья и Южной Осетии, Сербия, отказ допустить западные компании к российским газопроводам. Слушай, я сейчас говорю несколько сумбурно и бессистемно, прости. Но уже завтра у тебя будет полный аналитический материал по каждому пункту, в котором Путин не желает идти на уступки и провоцирует Запад.

— Лучше информационный.

— Что, прости?

— Я не люблю чужую аналитику, предпочитаю информацию в чистом виде.

— Хорошо, ты получишь все, что тебе надо.

— Но, собственно, и так многое понятно — Запад недоволен Путиным, Путин несговорчив, а главная проблема сегодня — когда, как ты утверждаешь, баррель достигнет сотки.

— И перевалит, вот увидишь!

— То есть главная претензия к Путину — это отказ допустить западные компании к нашей трубе.

— Ну, не только, там есть еще целый ряд дальневосточных и северных проектов, в которых участвуют, и заметь — весьма существенными инвестициями — крупные западные компании. Сегодня их откровенно вытесняют из бизнеса. Обычным, нашим, бандитским образом — пожарники, налоговики, санэпидстанция.

— Я что-то читала про серьезные экологические проблемы?

— Правильно. Читала. И смотрела по телевидению. И миллионы людей — вместе с тобою. Так ведь я это и начал — пресса несвободна. Независимой прессы в стране больше нет. Ты, журналист с именем, — понимаешь, что это значит?

— Понимать, безусловно, понимаю, но…

— Что — но?

— Ладно, Леня. Я так понимаю, что если наше сотрудничество сложится, говорить нам еще придется долго и много о чем. Сейчас — моя задача, как я ее понимаю, подготовить тебя к встрече с президентом. Ты, кстати, получил подтверждение, она состоится?

— Да. Хотя я тоже сомневался, особенно после моей поездки в США. Эта встреча состоится.

— Кстати, о поездке. Мне нужны основные вехи и идеи, которые ты озвучивал, потому что все это, разумеется, уже известно Путину. И просчитать его реакцию, полагаю, необходимо.

— Да какая у него может быть реакция — ярость. Только ярость.

— Леня, так имеет ли смысл встречаться с человеком, находящимся в ярости?

— Эк загнул! Вон ты о чем… Давай еще о природе творчества начнем пространно рассуждать… как пацаны прыщавые на заседаниях литкружка…

— Знаешь старый анекдот? Хохлушка выла замуж за узбека, и тот учит ее уму-разуму. Если я возвращаюсь с работы и тюбетейка у меня на правом ухе — настроение хорошее, подарки тебе дарить буду, любить буду. А если — на левом, лучше на глаза мне не попадайся. Я злой и опасный. Она ему и отвечает: так вот запомни и ты, если возвращаешься с работы, а у меня руки скрещены на груди, я в хорошем настроении — ждет тебя борщ, галушки и моя горячая любовь. А если видишь, что руки я уперла в бока — так и знай, что мне по хую, на каком ухе твоя тюбетейка. Вот и я сейчас как та хохлушка. Мне — по хую, в ярости они или нет, потому что за моей спиной все то, о чем я тебе говорил выше — финансы, политическое влияние, Дума, которая почти в кармане, гарантированная поддержка сверхдержавы.

— Давай! А вот давай! Слабо? Или мало принял? Добавь еще пятьдесят для храброс…

— М-да… знаешь, а ты меня порадовал. Значит, не тлеет у тебя внутри, а до сих пор полыхает. Значит, еще бывать костру, и неслабому… А вот не слабо! Только сейчас… ты прав, э-э, повысим содержание коньячного спирта в крови… Чтобы к мозгам прихлынуло… Держи чашу вдохновения… Чок-чок! Поехали…

— Не хватает только армии и спецслужб.



— Да. Этого нет. Хотя моя служба безопасности работает во сто крат профессиональнее всей нынешней Лубянки. И знаешь почему? Потому что лучшие кадры оттуда, которые господа радикальные демократы в революционном пылу вышвырнули на улицу, работают теперь на меня. Да и НАТО, знаешь, не за горами.

— Игорь, вот ты все… Му-уза… с придыханием этак. Красивый, спору нет, образ. Прилетает откуда-то полуголая тетка, и у тебя все внутри встает и топорщится… а она всячески вдохновляет… лепить из дерьма постылых букв конфетку гениального текста. Ага… пусть будет тетка. Ладно. Да только… Все эти музы-обузы… Мегеры еще те, если разобраться. Обычную бабу почти всегда уломать можно, деньгами засыпать на крайний случай… А эта — НЕТ! «Не дам!» — и все… Хоть ты в блин расшибись. Вот и вся любовь — сиськи набок!

— Да-а-а… Колян, запущено-то у тебя как!

— То есть в Америке тебе обещали поддержку, вплоть до вмешательства НАТО?

— Погоди ты! Я сейчас совсем не о бабах… Я как раз о ПРИРОДЕ Творчества… А она-то, Игорь, совсем не женская оказывается… Она не только бесполая… Она… никакая. Нейтральная, между Богом и дьяволом… точнее, в стороне от них обоих. Э-э-э… гермафродит какой-то небесный.

— Практически — да.

— Малопривлекательная метафора, Колян… Может, еще подумаешь и… пересочинишь?

— Это сильно. И все же о тех обещаниях, которые ты дал в США.

— А тут чем больше думаешь, тем сильнее крышу поднимает… Сколько на этот счет ни мудрствовали — все сходятся в одном… Не наше это. Приходит оно откуда-то извне. Сверху, снизу, сбоку, не суть важно… Но внутри оказывается, явившись снаружи. Не объяснишь творческие потуги одним только химическим составом клеток… Оно конечно, ощущение вдохновения, когда пишешь — сродни свежему воздуху, богатому кислородом. Окрыление, подъем, э-э… никаким плотским утехам и не снилось такое воздействие. Но это мы просто от привычных образов отталкиваемся… За деревьями леса не замечаем.

— Ну, во-первых, совершено сумасшедшая по своему размаху и смыслу сделка — утилизация ядерного оружия (включая переработку оружейного плутония). Они уже сегодня готовы выложить за это 50–60 миллиардов долларов.

— Да уж… Творчество. Всякий по-своему называет и объясняет. Кто-то «искру божию» вспоминает, на Библию ссылается… Мол, создал нас Творец «по образу и подобию»… и эта «искра» — маленькая кроха от его главнейшей способности — умения творить… дар божий, дескать.

— Всего ядерного оружия?

— Скорей уж проклятие… Ага, и кто-то говорит… мол, поток слов и образов в меня течет свыше… а я только записываю… причем обязательно с гордостью говорит, как о некоем исключительном таланте.

— Всего ядерного оружия России, разумеется.

— Или еще круче — голоса… никому не слышимые… диктуют, только записывай…

— Но зачем?

— Игорь, да ты хотя бы Тоньку вспомни!

— А зачем тебе ядерное оружие? Вот лично тебе оно зачем? Ты ведь должна понимать, что в начале XXI века никто, пребывая в здравом уме и ясной памяти, не развяжет ядерную войну. А если и развяжет — то никак не против России. Это же аксиома. Дальше — нефтянка. Много нефтянки — блокирующий пакет «Лемеха», к примеру, готов приобрести Chevron примерно за 6–7 миллиардов долларов. Неплохо так уйти из бизнеса, как полагаешь? Я полагаю — очень неплохо. И о товарище позаботился. Лиза! Кстати, я с момента прилета не видел и не слышал Михаила. Это что еще за фокусы? Он же у нас давно не пьет, не предается никаким вольностям, словом, ведет абсолютно здоровый образ жизни, который предполагает хорошую память и свежую голову ежедневно. Лиза появилась в дверном проеме, невозмутимая, бесстрастная.

— Какую Тоньку?

— Он улетел в Израиль.

— Ну эту, Синявскую…

— Давно?

— Однако ты загнул… Синявскую… Она, по-моему, не из той оперы…

— Как только ты улетел в Штаты.

— И что тебя смущает? Пускай не из той… Пусть никто ее не печатает, никто не читает, мало того, никто понять не в состоянии, ЧТО написано… Однако — ведь пишет! Что именно пишет — хрен с ней! — ей понятно, пусть сама и смакует… Но, КАК пишет?!

— И что, в Израиле теперь образовались проблемы со связью — я что-то пропустил?

— Ну-ка… ну-ка… что-то припоминаю… В том огороде, что она городила, из смысловых сорняков одна ее голова и выглядывала… А вот по поводу того, КАК… Помнится, она конкретно говорила, что куда-то там подключается. Я еще пошутил тогда: «Где ж ты нужную розетку находишь?» Так она глазищами полыхнула, будто короткое замыкание случилось…

— Нет. Связь в полном порядке. Но мобильные у него выключены. А дома, в Герцеле, его нет.

— Вот! Именно — подключается! Я же ее потом подробно выспросил. Знаешь, Игорь, в чем секрет ее бредописания? Она говорила, что не просто к чему-то там подсоединяется, а еще и задания им — тем, кто свыше надиктовывает!.. Чисто царица из сказки! Типа — хочу рассказ о конце света, подать мне словеса потребные… и ножкой — топ!

— Подожди… Как это? Заказывает тему?! Программирует сюжет?..

— А жена?

— Ну да… Я через месяц опять к ней подкатился, проверил — помнит ли то, что мне морозила. Оказалось — не просто помнит, а чешет, как по писаному. Одним словом, графоманическая метода проста, как короткое предложение. Уединяешься, усаживаешься, настраиваешься и мысленно подключаешься к неведомому источнику. Излучаешь свое, опять-таки мысленное, желание: писать о том-то и том-то… И, спустя время, начинает изливаться поток слов. Только успевай записывать… Ты только не смейся, но к концу нашего разговора я ей поверил. ПОВЕРИЛ! Так не врут… впрочем, так и не пишут. Если ты помнишь — стилистика в ее рассказах была непроходимая… какая-то неземная. Мы с тобой при всем желании в настолько безумной последовательности слова не выстроим… И энергией черной так и веяло от этих ее сказаний. Обволакивало и пугало… Ни хрена не понятно, графоманский бред, бессвязный набор слов, а поди ж ты…

— Которая из них? Лариса здесь, надо полагать, — на очередном богомолье. Так что до нее не дозвониться, да и нет у нее теперь мобильного телефона. Бесовское это.



— Ты знаешь, да, — обращается ко мне Лемех, — Мишкина жена вдруг истово ударилась в религию, и муж-иудей не помеха.

— Муж-иудей завел себе новую жену, с которой и отбыл в Землю обетованную. Ее координатами — уж извини — не располагаю.

— Ой, Дианочка! Даже испугался! Да нет, милая, совсем ты не страшная… Совсем даже наоборот… Я бы сказал — а-а-абворожительная… если бы слово такое знал… Просто вы так подкрались, богиня… Точно, как охотница… А мы под вашим прицелом себя достойно ведем… Чем не клиенты? Вот уже бутылочку приканчиваем… Вам за нас краснеть не придется. Мы способные. Мы, пожалуй, еще на одну емкость замахнемся… Правильно, Игорь? Да-да, запишите… Ждем-с… и коньячок ждем-с… и вас ждем-с… М-да-а-а… а ты прав — фигурка у нее… никакой Маргарите не снилось!

— Да извиняю, извиняю, — Лемех снова обращается ко мне, — она, говорят, девушка фартовая, такая, знаешь «Сонька золотая ручка», то ли из Тамбова, то ли из Саратова.

— Ну! Молодца, Колян! Наконец-то в тебе мужик проснулся… Та-а-ак… отметь в блокноте — на двадцать девятой минуте встречи поддающий Николай Смышляев рассмотрел в официантке симпатичную женщину… Ну что ж, зрение восстановлено, теперь опять вернемся к мозгам… Так, на чем я остановился…

— Но независимо от этого — в федеральном розыске. Мне, между прочим, пришлось на эту тему общаться со следователем — так же бесстрастно сообщает Лиза. — Вы, кстати, не проголодались? Или, может, кофе сварить.

— Да это не ты остановился… Это я остановился… На чем… Я тебе про Тоньку рассказывал.

— Ты как? — обращается ко мне Лемех.

— Я кофе, если можно.

— Тьфу ты! Не… про Тоньку больше не хочу, перебор… мороз по коже, как вспомню, так и вздрогну. Давай лучше теперь я тебе одну тему растолкую… Ты знаешь, что я заметил… Когда мы еще не плясали вприсядку под чужую дудку… я однажды уловил… Когда творишь, то это… э-э, миф, что остаешься наедине с собой и собственной совестью. На самом-то деле… Кого там только нет! Прям как в той сказке «В ночь на Ивана Купала»… Ивана Васильевича Несладкого… Вот ты сидишь в тишине или темноте — истинные слова отмываешь, от себя отслаиваешь, как крупинки золота… а изо всех углов, изо всех кустов всякая мутотень на тебя во все глаза таращится, да только и выжидает момент, чтобы отнять, стибрить это зарождающееся Твое… Помнишь, как к цветку папоротника из темноты всякие грязные лапы тянулись… Вот и я тогда на своей шкуре это явственно испытал. Пишу, а мне кто-то незримый ощутимо мешает… Словно намекает; «Прекрати… Не испытывай Судьбу… Сделай паузу, не то будет поздно». И я подсознательно на эти позывы велся раз за разом. И воду в сотый раз шел на кухню пить, хотя жажда не мучила… И в туалет с готовностью маршировал, хотя в кранике никакого давления не было. И…

— И я. А пообедать съездим куда-нибудь попозже. Вот только закончим с государственными делами.

— Вот-вот… И у меня точно так же бывает… Я все раньше думал, что это моя «лень-матушка» одолевает. Что сидит во мне какой-то двойник… еще ленивее, чем я сам, и мозги мне парит…

После ухода Лизы он некоторое время молчит, а потом без особых эмоций констатирует:

— Сбежал Мишка. Ну, да это прогнозировалось. Он всегда был трусом. Хотя иногда — полезным трусом. Ну ладно. Идем дальше. Нефтянка. Те самые проекты, о которых я уже говорил, разумеется, возвращаются в исходное состояние — я имею в виду по составу участников, их долей и прав. Дальше. Европейская энергетическая хартия, разумеется.

— Да фиг там! Не лень это, Колюня… и не в тебе сидит… Это что-то намного большее. Воздействует… лишь бы ты только от компьютера оторвался и куда-нибудь утопал, под каким-нибудь предлогом… а на самом деле — убежал подальше от… скажем так, акта сотворения. Ни фига не смог уловить и записать… Я иногда даже сутками спать не мог — мерещилось всякое. И такое, знаешь, возникало всепоглощающее чувство… тщетности всего сущего, бессмысленности всех моих потуг сообщить миру нечто жизненно важное… почерпнутое свыше. А вот позднее… Когда уже принял решение по коммерческим правилам играть, не особо душой разбрасываясь… Поверишь? Отлегло. Легко и просто писаться стало, будто выполняю некий технологический цикл… Будто не творчество, а отработка профессиональных навыков… Не священнодействие, а просто… игра такая. Замысел — синопсис — «одобрямс!» — пальцы в горящие клавиши — в паузах «реальная жизнь» — сырой текст — правка — готовый текст — отсылка — гонорар — пожелания издателя — замысел — синопсис… И пошли витки спирали наслаиваться… Уверен, что-то подобное происходит не только с нами, пишущими, а со всеми прочими. С художниками точно, я знаю, плотно общался…



— Это что — если коротко, признаюсь, не владею проблемой.

— Ты вот только вдумайся… Вспомни, когда ты что-то стоящее, по твоему мнению, создаешь… Вот именно в эти минуты… Когда буквально всей душевной мощью выплавляешь из себя настоящие, единственно верные слова и по бумаге их… по бумаге… Словно бутерброд намазываешь… Только вместо масла — ты сам… или назови как хочешь… твоя Душа… Дух… твое собственное «Я»… А ты ножом воображения отрезаешь где-то… внутри себя дозу за дозой… и вовне размазываешь. Да еще следишь, чтобы слой ровный был, чтобы все поверхности смазать… иначе вещь незаконченная будет, недосказанная… Короче — сам себя по белому листу размазываешь… был он чистый, а ты его ЗАПОЛНИЛ… И вот — блюдо готово! Мойте руки… Рассаживайтесь… Приятного аппетита! Ну, ясное дело, все вкушают и нахваливают. Рассуждают — как да чего….А кому вкус не по душе, так и поругать могут. У тебя же при этом — что б они ни говорили, как бы ни нахваливали, ни хулили — внутри пусто…

— Это поощрение инвестиций в энергетику, соблюдение государственного суверенитета над природными ресурсами, а также следование правилам трех фундаментальных свобод — свободы доступа к энергетическим рынкам, свободы транзита энергоресурсов и свободы движения капиталов, связанных с инвестированием в энергетику. То есть хартия гарантирует западным инвесторам право участвовать в освоении российских нефтегазовых месторождений, а независимым производителям газа — равный с Газпромом доступ к проходящим по территории России магистральным трубопроводам.

— Точно, Колян… пусто. Подписываюсь под каждым твоим словом. По себе знаю, на своей шкуре испытано… Можно, конечно, сказать, что… э-э, непомерные затраты энергии произошли в процессе написания, что все это вполне объяснимо — дескать, необходимо какое-то время для восстановления… Фиг там! Объяснимо… А откуда ж тогда эта странная зависимость? Как бы ни хвалили… э-э, итог твоего Акта Творчества, как бы ни делились с тобой по-настоящему своей энергией — все побоку. Не оттуда эта боль идет. И пустота не восполняется… У меня даже ощущение, что пробоина внутри какая-то образуется… и пока зарастет — очень много изнутри уходит в бездну необъяснимую… Пока зарастет… Вот именно, ближе всего, всего правдоподобнее выходит, что отхватил этот кусок у тебя кто-то незримый. И кусок сожрал, понимаешь?! А ты все на депрессию сваливаешь… и не ведаешь, что на самом деле ты в двух шагах от гибели. Только то и спасает, что у нас организм имеет способность восстанавливаться…

— И сколько мы на этом потеряем?

— А может, все проще… и у Творчества наркотическая природа? Говорят же — творческий кайф… Сам же знаешь, как это…

— Порядка десяти миллиардов долларов год.

— Знаю. Но все же — нет. Не наркотик… Для наркоты что характерно? Новая доза… чтобы от ломки избавиться. И периоды между ломками все сокращаются и сокращаются… Подсаживаешься на это безвозвратно. А у Творчества… Пока тебя пустота корежит — ни с каким новым сюжетом и близко к клавиатуре не подходи. Не то что не «вставит», а даже и не ёкнет по-настоящему… А периоды между этими ломками, наоборот, могут быть безразмерными — ты же сам, помня об этой, все высасывающей, пустоши внутри, подсознательно оттягиваешь миг, когда заново погрузишься в творческий процесс… И пока, так сказать, опять не дернешь черта за усы — не заполучишь новую порцию абстиненции. Нет, Колян, Творчество — это не наркота… Это круче. То, что сжигает изнутри. СЖИГАЕТ на самом деле… без дураков, Колян, дотла…

— И зачем нам такая радость?



— Эта радость — называется интеграцией в мировую экономику. И без нее мы просто не можем двигаться дальше.

— …Ну, Игорь, насчет того, что это приходит свыше, надеюсь, мы обозначились?

— Ясно. И все это ты завтра намереваешься сказать Путину?

— Обозначились… Будем считать, что да. Хотя…

— Все это он знает лучше меня. Завтра я намереваюсь сделать ему предложение, от которого он не сможет отказаться. Все будет просто и буднично. Я предложу президенту внести изменения в российскую конституцию. Россия должна стать парламентской демократией, в которой я займу пост премьер-министра, а Путин будет играть престижную, но во многом парадную роль спикера. И все. И это будет спасением для России и единственным, в сущности, путем позитивного продвижения вперед. Потому что только в таком виде и со мной — после тех обязательств, которые я дал в Вашингтоне — в качестве премьера, она будет полностью, справедливо и на равных правах интегрирована в мировое сообщество. Другого пути нет.

— Что, что «хотя»?..

— И все?

— Пресловутая сублимация. Чаще всего природу возникновения творческих… э-э, позывов объясняют как сублимирование нерастраченной сексуальной энергии в… так сказать, другой продукт. Значит, все-таки ЭТО приходит изнутри? И никто нас не ведет… Мы сами ведем…

— Ну, да. А, понимаю, Лизавета все же не удержалась. Но ты понимаешь, насколько это конфиденциально. И небезопасно. Разумеется, идя на этот шаг добровольно, Путин должен получить некие компенсации. Помимо номинальной должности и государственной дачи. Полагаю, сумма в 15 миллиардов долларов в этой связи будет и уместна и достаточна.

— Слушай, не один ли хрен, кто кого ведет? Мы уже запутались… то из нутра черпаем, то прямой канал куда-то в космос открывается… А-а, в результате все едино. Да пускай этот пресловутый вектор хоть в обе стороны направлен, и туда и обратно… закольцован и замкнут, и…

— И ты полагаешь, что он возьмет?

— Не перебивай, пожалуйста, а то собьюсь с мысли… так вот, «внутренняя» природа происхождения творческих способностей… э-э, наполняет смыслом утверждение, что… конвертация внутренней вселенной в понятные… э-э, воспринимаемые внешней средой символы — это и есть творчество. Штука в том, что есть разные люди. Качественные копии, и… плохонькие. Сущность, создавшая нас по своему образу и подобию… обладает способностью творить по определению, и… не мог Создатель ею не поделиться с разумными созданьями своими. Иначе — о каком таком подобии вообще речь, спрашивается?.. А что касается секусаль… тьфу ты, сексуальной энергии… Сублимация — для разномастных любителей самоизлияний, у которых сбита настройка, но желание ловить волну имеется… и для ремесленников, которые приемопередачей владеют получше, но истинной цели не ведают. Тем же, кто обладают способностью… э-э, более эффективной конвертации, кто способен открывать качественный канал и черпать напрямую… в такие мгновения уже никакого секса не нужно, какой на фиг секс, когда… сквозь тебя такая силища прёт, что… Ведь вся эта убогая материальность просто-напросто перестает сущесто… тьфу, блин, существа… существова…

— Послушай, что ты думаешь, кто такой Путин?

— О, мужик, погоди! Язык у тебя заплетается уже. Запутался ты, и меня заморочил! Стоп. Надоело, блин. По всякому поводу и без повода дедушку Зигмунда поминаем… Я теперь немного под другим углом хочу глянуть… Кто-то ведь за всем этим следит. Как говорится, если у вас нет паранойи, это не значит, что за вами никто не следит!.. Мне эта тема, Игорь, давно покоя не дает. Вот представь… Есть некие «наблюдатели» свыше, и они не просто наблюдают, а выжидают. Отслеживают некий, по их критериям — вполне определенный момент. Сидят там у себя, сидят и смотрят… Только не как кино. А, скажем, поглядывают периодически, будто на грядку: не созрел ли овощ какой? Или сад обходят, фрукты на деревьях осматривают, на предмет… кондиции, так скаать.

— Президент России.

— Скажи спелости… или мы не русские?

— Ну разумеется. Это сейчас и целых четыре года. А до того? Маленький, серый полковник. Служака, намертво встроенный в систему, которая делала винтиками и не таких людей. Непубличный, закрытый, закомплексованный — от этого невозможно уйти, это профессиональное да психофизическое — ты посмотри на его походку, на руки, на мимику. Беликов — человек в футляре, для которого еще совсем недавно счастье — это кружка пива и новая кофточка синтетического трикотажа с люрексом у жены. Бледная тень — при ярком харизматичном Собчаке, «засланный казачок», по мнению многих. Объект для шуточек бойкой дочурки. Мне Ксюша рассказывала. Звонок. Путин: Ксения, можно — папу. Ксения: Папа, там Вова Путин звонит — пьяный в хлам. Путин: Анатолий Сергеевич, я не пьяный. Потом случилось чудо. Злое. Вариация на тему «Крошки Цахеса». Да. Чудеса еще случаются, как видишь. Его научили ходить, одеваться, говорить.

— Ну, ты понял… Человечество напридумывало с тридцать три короба… и каждое поколение вносит что-нибудь свое в сокровищницу воображения. Я вот тоже одно время никому прохода не давал — доказывал, что есть некие высшие существа. Неспроста же летающие тарелочки порхают, мистика всякая, куда ни глянь, народу мерещится… все эти люди, подвергнутые инопланетянским экспериментам, беременные от марсиан домохозяйки… Я сам в это почти верил! Но переиначил по-своему. Что, дескать, оттуда, свыше, очень зорко наблюдают за теми из землян, которые занимаются Творчеством. Вернее, даже не занимаются, а балуются, как дети спичками. И наблюдают высшие за земными вовсе не из любопытства праздного, а… на них тоже как бы миссия возложена. Представь — из числа кандидатов, из среды так называемых «творческих личностей», отбираются настоящие творцы. Способные собственным гением создавать новые миры в прямом смысле этого слова… А вот для чего это нужно… блин, я тоже запутался. Несколько раз менял свое мнение. Хотя главных версий на самом деле две. Первая — присмотр за потенциальными творцами сущностей необходим, чтобы вовремя остановить, не позволить творить дальше, больше… сверх какого-то опасного для них… или для самого творца… предела. И вторая версия, диаметрально противоположная… Следят, чтобы распознать момент и вовремя выхватить из бренной жизни творца, выросшего из тесных земных одежд. Выхватить и пригласить в свою компанию…

— Он часто говорит от себя.

— Выхватить и в свою компанию… Нет! Да нет же!! НЕТ!!!

— Колян! Ты чего это по столу стучишь?! Кулак пожалей, хрен с ней, с посудой…

— Да, ладно… Ну допустим. Обтесался. Но сущность осталась, и этой сущности некомфортно в этой новой оболочке. Ну, заставь тебя сейчас носить юбку с кринолином — уютно тебе будет? Вот. И ему неуютно. А я предлагаю выход. Красивый. Достойный. И для него, и для страны. И, главное для него, — на всю оставшуюся жизнь, а не жалкие четыре года, которые он, может, продержится в Кремле. А потом жизнь. Свободная, не связанная никакими обязательствами. В любой точке земного шара. С хорошим историческим реноме, между прочим. И парой строчек в учебниках истории. И мраморным бюстом на Новодевичьем, когда время придет. Что? Много ты знаешь людей, которые откажутся от такого?

— Да не так все, Игорь! Не так! Все намного хуже… Намного… О-о-о… кого мы видим!.. Спасибо, Дианочка! Да нет же… Никто у нас не воюет… Это мы муху отгоняли… Повадилась, зараза, а нам и самим мало… Спасибо, спасительница, за новую порцию «живой воды»… Нет, все-таки присаживайся к нашему дастархану. Надо же твое имя новое обмыть… Надо! А то носиться не будет… Буквы поблекнут да пооблетают… Что? Сейчас придешь? Сейчас или сегодня?.. Ушла… М-да, Игорь… Я, пожалуй, сегодня свое зеркало огорчу… И собаку озадачу. Пусть нюхает следы босых женских ног…

— Нет, не много, — отвечаю я, подумав.

— Фу-у-у… Ну ты даешь, Колян!.. А с виду тихий… Правильно, давай лучше о женщинах… Ну его… это Творчество… занесло нас в высшие материи, офигеть… Давай о них, чертовках и богинях!

— Но знаешь?

— При чем тут женщины! Первым делом… звездолеты, а девушки потом. Ты лучше расскажи… Лично у тебя как этот процесс идет? Неужто никаких сложностей? Э-э… все чинно и гладко? Поделись.

Я молчу. Потому что думаю, предложи мне такое… Не знаю. Правда, не знаю.

— И поделюсь… Я тебе сразу-то не стал говорить… про мою новую книгу. Решил я наконец-то, что уже могу себе позволить… плюнуть на коню… коньюк… тьфу, блин, конъюнктуру. Короче, не плясать под чужую дудку. Пора… Надумал я уйти с этого продуваемого капризами толпы лобного места. Захотел душу проветрить, и больше ее не предавать… И что ты думаешь? Как только начал… пролог выписал — еще ничего… А вот главе к третьей — началось! Ожила эта мутотень по темным кустам… Опять к моему Слову лапы когтистые тянет… Такое впечатление, что как только дело касается серьезного честного Творчества — и расклады другие начинаются, и цену совершенно иную платить надобно.

2001 ГОД. ПАРИЖ

— Вот видишь… А ты думаешь — чего это я со своей Музой задница к заднице сплю? Думаешь, поди — заел Колюню быт… Баба попалась с повышенным коэффициентом стервозности — к первой встречной Музе ревновала… Или про кризис жанра… Или про мелкую натуру…

Париж был как Париж. Иногда редкая способность Стива представлять заранее, что и как сложится, где, чем обернется и прочая, прочая. начинала ему досаждать. И не важно было, чему посвящен сценарий — судьбе средней европейской державы или ближайшим каникулам в Калифорнии, он сбывался с точностью до цвета шляпки первой леди той самой державы и протекающего крана в мотеле в Калифорнии. И в этом не было никакого чуда — а только один доведенный до совершенства анализ информации, подобранной правильно и скрупулезно. И с Парижем — все было так же.

— Так ты ж сам… давеча…

— Что сам? Что?! А ты уже и поверил, что я после Маргариты никак два слова связать не могу, чтобы зазвучало… Игорь, Игорь… Да боюсь я! Понял, нет? Я это только недавно про себя понял. Только на днях сам себе признался… БОЮСЬ Я!

И в первый вечер он — как и должно было случиться — напился до чертиков с двумя веселыми девчонками из Нормандии, приехавшими развеяться не на глазах своих довильских и трувильских тетушек, и до утра кувыркался с обеими в своем номере, окнами на Сену. Под утро девчонки умчались на вокзал — их ждали Довилль с Трувилем и, видимо, работа — то ли горничными в отеле, то ли официантками в тамошних рыбных тавернах — и сто долларов, доставшиеся каждой, возможно, сделали эту поездку незабываемой.

— Кого боишься? Колян, кто на тебя наехал?! Не молчи… Та-а-ак… Значится так, сейчас пьем, и ты мне все-все рассказываешь… Держи по полной!..

Стив долго боролся с желанием — пойти прогуляться по утреннему Парижу, позавтракать в уличном кафе горячими рассыпчатыми круассанами или поспать несколько часов. И разумеется, выбрал последнее. Засыпая в комке смятого постельного белья, он удивленно подумал: странно, они пользуются одинаковыми духами, или одна — не пользуется вовсе. Что вряд ли — такие девицы всегда пользуются духами. Причем именно такими, какими теперь благоухала его постель. Но даже этот пронзительный сладкий аромат не помешал ему заснуть мгновенно, как только голова коснулась подушки.



Разбудил его телефонный звонок и спросонок, в гостиничной, пропахшей чужими духами кровати, в чужом городе, чужой стране он все равно первым делом подумал: «Лиза? А вдруг?» — и только потом снял трубку. И чуть было не уронил ее из непослушной вялой руки, потому что на том конце провода действительно была она, Лиза.

— …даже не знаю, с чего…

— Стив, я не знаю, что сказать. И вообще что говорят в таких случаях… Но это ужасно. Это какой-то оживший кошмар…

— С начала, естественно…

— Что у вас случилось Лиза? — он уже окончательно проснулся, но понимал пока только одно: у нее случилось что-то ужасное. И она звонит ему. И — как ни странно — ко всем прочим чувствам: тревоги, испуга, жалости — примешивалась радость. Впрочем, недолгая.

— Знаешь, у меня тут… э-э, недавно одна идея безумная родилась. Приставучая такая… Чем бы ни занимался — из головы не выходит. Я ею ни с кем еще не делился. Опасаюсь. Как пить дать, решат, что я шизик. Крыша едет не спеша, тихо скатами шурша…

— Это ничего, это у нас как профзаболевание. Ну-у-у? Значит, я буду первым. Излагай.

— У нас? Ты что, ничего еще не знаешь? Стив! В Нью-Йорке взорвали Близнецов и что-то еще, и все горит. Там такой ужас.

— Ой, будешь ли? Что-то меня не тянет этим делиться…

— Взрыв ядерный? — Копящаяся годами тревога и ожидание ядерной катастрофы внезапно вырвались наружу.

— Да ладно тебе… Выкладывай. Не хотел бы, не упомянул…

— Ядерный? Нет, насколько я знаю, это были самолеты, которые угнали шахиды. А вообще — толком еще никто ничего не знает. Я здесь в Москве смотрю CNN — у них такая путаница и сутолока… У тебя рядом есть телевизор?

— Ох, Игорь, даже не знаю… аукается мне нешуточно, когда я в эти дебри забираюсь. Будто сидит там… такая-этакая гнида, контролирует и шильцем колет: «Не лезь… Не лезь… Опасно…» Предостерегает… А в себе носить — тоже невтерпеж… Ладно. А, давай еще вмажем. Наливай… Только по половиночке, для куража.

— Дельное предложение… Сейчас… Оп-па! Перелил… Теряю квалификацию. Помнишь, на всем курсе никто сравниться не мог… М-да-а, старею. Ну?! Вздрогнули!

— Что? Телевизор. Конечно. Прости, Лиза, я сейчас должен сам во всем разобраться. Я позвоню еще.

— Давай…

— Хор-ршо пошла…

— Конечно. Держись. Помни — мы всегда тебя ждем в Москве.

— Игорь… Я долго об этом думал, сопоставлял… и пришел к выводу — у наших творческих мук природа совсем иная… Вовсе не энергетическая… не астрономическая, так сказать. Точно. Вовсе не качаем мы вдохновение откуда-то свыше, из области горних высей, не открываем канал в высшие сферы. Не звезды нас осеняют, рождая внутри отраженный свет, затем принимаемый нами за… дар божий. Нет, суть иная…

— А какая?

— Но теперь, наверное, я уже не приеду.

— Мм-м-м… э-э-э… ГАСТРОНОМИЧЕСКАЯ.

— Коля-а-а-ан… Что это у тебя за эпитеты полезли чревоугодные… ты, может, проголодался… А я только нарезку заказал… Может, чего посущественнее надо? Я счас!..

— Я понимаю.

— Да брось ты… Не хочу я есть. Подташнивает меня что-то… Ты вот правильное слово употребил — чревоугодные. Только, спрашивается… «чрево-угодные» кому?..

— Ну, и кому, дружище?

Ему показалось, или в голосе ее промелькнули нотки грусти? Черт бы побрал этот проклятый взрыв. Черт бы побрал эту чертову политику. Черт бы побрал этот сумасшедший мир. Из-за них он, возможно, только что пропустил самое главное. В Вашингтон он добрался на перекладных и только сутки спустя.

— Тише, Игорь, не кричи… «Им» угодные… «Им». Тебе могу рассказать, ты ведь тоже, оказывается, об этом…

В электронной почте, среди вороха писем, первым открыл письмо от Мадлен. «Очень хочу ошибиться. Но все это может кончится ужасно». О чем это она? Он взглянул на дату: 10 сентября 2001 года. Ну, разумеется, 10-го он отправил ей копию того странного документа, который прислал большой Тони. Стив открыл письмо Паттерсона: «Соображения насчет серьезности описанных ниже намерений». Вероятно, я схожу с ума. Потому что этого не может быть, потому что не может быть никогда, но — черт возьми — речь здесь идет не о нефти. И Мадлен поняла это. «…все это может кончиться ужасно».

— Чего это ты все озираешься?

— Я не верю, — сказал он Мадлен, когда через несколько часов они встретились и пошли гулять по Джорджтауну.

— Мало ли… Слушай, Игорь, мою… э-э, параненормальную гипотезу. Только не шуми и не торопись диагноз уточнять. Значит, представь… «Они» где-то там… над нами. Сидят в этом «где-то там» эти сущности продвинутые и бдительно секут за нами… Обсерватория у них… естес-с-ственно… наблюдают они, значит… только не за звездами… на хрен они им — громадные да несъедобные… Не-а… не за звездами… ЗА НАМИ… А мы — это не совсем мы… в том виде, какими привыкли себя осознавать. Мы… э-э, такие аморфные тела. Знаешь на что похожи больше всего? На грибы! Только опять-таки — необычные… Во-о-от… Мы, значит, грибы такие, а вся планета наша — плантация… И естес-с-ственно — условия на нашей плантации кем-то подобраны… культивированы, вот. А может даже, представляешь, специально смоделированы, с одной единственной целью — СООТВЕТСТВОВАТЬ требованиям технологического процесса… И вот эти фермеры, блин, в своей обсерватории сидят и надзирают за своим хозяйством… А как только какой овощ или фрукт поспел — р-раз, и полезай в рот! Или, например, если сгнил — вырвать его, с грядки вон… Ай!!! В висках как кольнуло…

— Милый мой, вера — категория эмоциональная. Нам надлежит говорить об убежденности, но убежденность требует полного объема достоверной информации, а мы им не располагаем. И вряд ли когда-нибудь сможем заполучить. Потому — вернее и честнее — будет сказать: у меня нет убежденности, что весь этот ужас задумал и исполнил кто-то иной, кроме Усама бен Ладена. Вот так.

— Тише-тише… что с тобой? Давление?

— Да. У меня нет и не может быть такой убежденности.

— Да нет, я вроде не гипертоник… Просто что-то кольнуло… И тошнит… может, коньяк паленый… Так вроде заведение солидное.

— Знаешь — Джорджтаун становится у меня местом грустных прогулок и невеселых размышлений.

— От паленого давно бы вывернуло, и не тебя одного… Ладно, расслабься. Ну ты наворотил! Чего же тогда вокруг все тихо и спокойно, никого не срывают прямо на глазах у прохожих, никого не надкусывают на пробу… Хрум, и нету головы! Прямо фильм ужасов какой-то… Я давно уже не верю в происки инопланетян.

— Почему?

— И-и-игорь… я тебя умоляю… Ну не так же примитивно, я думал — ты сразу просечешь эту кухню… И не происки, а поиски… Да не мы сами грибами-то являемся, а та неуловимая, аки душа, частица в нас. Условно говоря, наша внутренняя творческая мастерская… А нас-то самих «те», может быть, точно так же в упор не замечают… Как и мы «их». Понимаешь, «их» ведь только в чистом виде человеческая способность творить интересует! Процесс, выдающий продукт! И как только у кого-то из творческих личностей что-нибудь народилось… м-м-м, съедобное… а эти «фермеры» уже тут как тут. Ра-а-аз! И слопали! Вот вникни… Это мы думаем, что нас Творчество съедает… А на самом деле — эти всевышние «фермеры»… И едят они самое вкусное… Нечто, что способна выработать… э-э, выпестовать и взлелеять наша способность вообразить то, чего вроде бы нет в реале… А-ам, и нету! Недаром чаще всего гениальные люди умирают молодыми. Года этак в тридцать три, по традиции…

— Много лет назад, когда мы с Джо принимали трудное решение о разводе, чтобы не выяснять отношения дома, мы шли сюда. И гуляли подолгу. И однажды моя подруга заметила с плохо скрываемой завистью: «Я видела, как вы гуляете по вечерам вдвоем. Как это мило. Как бы я хотела так же гулять со своим мужем». Я промолчала и только подумал про себя: «Так — не хотела бы».

— Подожди… я попробую все это по своим полкам расставить…

— Я давно хотел спросить вас об этом, Мадлен, но не уверен, имею ли на это право?

— Да что тут расставлять! Вот смотри… несомненно, что Творчество сжирает творца… Ну сам посуди. Вспомни хоть кого-то из наших, кто нормально живет? Все, понимаешь, ВСЕ чем-то расплачиваются… Кто семьей. Кто любовью. Потерей самых дорогих и близких людей платить приходится… Кто кругом общения… материальным достатком… Кто еще только накапливает свои творческие силы, чтобы у него съели все сразу, оптом… Чуть попозже… Спиваются, кончают с собой. Помирают нестарыми от внезапных болезней… Но чаще всего — с ума сходят. Разума лишаются в самом прямом смысле… Сжирает ОНО нас, сука! Прям-таки поедом ест! Лопает… Оно… или они… она… неважно, сколько их. Но КТО-ТО там где-то наверняка… имеется. И смотрит. Смотрит, смотрит…

— Нет ли связи между моей карьерой и разводом? Я не люблю этот вопрос и почти никогда не отвечаю на него. Когда одна из активисток дамского клуба попросила меня выступить на тему: как связаны были моя карьера и мой развод, я отказала ей так резко, как вообще редко позволяю себе говорить с людьми. Но тебе я отвечу. Есть. Я никогда не смогла бы подняться так высоко, если бы была замужем. А ты? Почему ты до сих пор не женат?

— Знаешь, Колян… Я чем больше тебя слушаю, тем мне все муторнее становится… Неспокойно как-то. Давай лучше хряпнем еще по полной… чтобы мысли смазать…

— Это запросто… но не поможет…

— Надежда не первой умирает. Ну, держи…

— Не знаю. Я не ставлю перед собой такой цели, а случайно это пока не складывается.



— Но у тебя есть девушка?

— Я вас не очень разочарую, если скажу — девушки?

— И ты никого не любишь?

— Игорь, ей-богу, не случайно мы с тобой встретились сегодня, ох не… Я понял, кажется… Вот говорили, депрессия после всплеска творения… пустота… Да мы с тобой… и такие, как мы с тобой… Люди. Просто мелкие демиурги… подмастерья, возомнившие себя мастерами, А поди ты… туда же! Копии, а туда же. Страдаем, как оригинал… Места не находим… Творцы местного разлива, блин горелый! Раком по сковородке! Игорь, вот ты только вникни… Ты только представь… Создал человек нечто из ряда вон! Небывалое. То, чего до него никому не удавалось… Что угодно — стихотворение, поэму, рассказ, повесть, роман… картину, фильм, мелодию, компьютерную программу, систему очистки окон… что-то там еще. Неважно. Лишь бы по-настоящему новое… такое, что до него никто НЕ ТВОРИЛ… И за это — рвет его изнутри, жрет поедом, корежит… Штырит-плющит-колбасит… Прав был Ницше… прав… Сказал что-то вроде: «…и если мы смотрим в бездну, то и бездна смотрит на нас!» Мироздание-то — на самом деле сплошное ничто-нигде-никогда, с вкраплениями материи, пространства и времени, кем-то сотворенными… Пустоте необходимы все новые и новые миры, чтобы ЗАПОЛНЯТЬСЯ… А где ж ей их брать, у кого ж ей разжиться сущностями, как не у Разума… Х-ха!.. Но мы-то, людишки земные, не настолько значимые фигуры, чтобы Бездну по-настоящему раззадорить… С нами она просто в гляделки играется. А может, попросту рассеянно скользит взглядом… откуда-то же взялось выражение «звезды — глаза Вселенной»… скользит этак раздумчиво, степень съедобности определяя… Но теперь, Игорь, сделай поправку на масштаб. И попытайся хотя бы приблизительно представить размеры той истинной, еще совершенно ничем и никем незаполненной БЕЗДНЫ, пред безглазым Ликом коей… очутился наш Истинный Создатель… который задумал и сотворил Наш Мир… эту вот Землю, Солнце, звезды… Вот это был поистине выдающийся и неподражаемый Акт Творчества… И что?.. Выплеснул Он это из себя. СУМЕЛ. А в награду ему — не благодарность, нет… Зато ТАКОЕ внутрь хлынуло! Да мы с тобой, Игорь, и миллионной доли той страшной муки… обуявшей Его Душу вселенской пустоты… ведь если у нас, подобий, души есть, то и у Него обязательно должна бы… даже вообразить не сможем, какое ощущение тщетности сущего испытал Он! Это ж какую безднищу породило Его Творение — никакими метагалактиками не заткнуть пробоину!..

— Люблю.

— А она?

— Колян… Я фигею!!! Ну ты вы-ы-ы-ыдал… Заценил я… Да-а-а-а… У меня в мозгах не укладывается… Это больше, чем Я… Или мы с тобой приняли больше, чем надо, или… недопили до нужной… э-э, спелости… У меня только одна мысль колотится… А что если… нет никакого Космоса! А что если все это межзвездное пространство… вся эта чернота и бесконечный вакуум… всего лишь та самая Великая Пустота… та Страшная Бездна, что родилась после Акта Сотворения Мира!!! А мы все живем внутри… Мы все…

— Нет.

— Бли-и-ин! Да, брат, такая вот мысль меня… ну, точно шиза косит… Ай, как в голове-то стреляет! Будто кто петарды вперемешку с мозгами заложил! Ай!.. О, Боже…

— Думаю, для тебя это покажется слабым утешением, но таких историй в мире гораздо больше, чем представляется на первый взгляд.

— Колян! Да не дергайся ты… Успокойся!

— Я знаю, мэм.

— Ай! Господи Боже мой, какая боль!!! Игорь, слушай, пока я не забыл… Знаешь, мне кажется… Нас она, как крошки со стола… так, остатки подчищает… в ком унаследованная частица… творческий дар есть… А НАШ ТВОРЕЦ на самом деле… уже давно… исчез… не будет никакого второго пришествия… скорее всего Его… эта… сразу же… вектор закольцован… пустоту заполнишь, а пустота в ответ — тебя… сразу же сожрала… и пальчики облиза-а-а… А-а-а-ай!!! Да что за че…

— Кстати, готовься к большой работе на Конди.



— Гы-гы… Дя-дя… Коля хочет кэтю… Большую-большую кэтю… Мно-о-ого…

— Разве сейчас? Сейчас они будут воевать с Саддамом, хотя, полагаю, им, также как и нам, понятно, что блицкрига не будет.

— Колян, ты чего? Ты меня не пугай…

— Дядя… мамка хоро-ошая… у Коли в голове жили тараканы… Мно-о-ого… мамка их выгнала… Дядя… возьми-и-и Колю с собой… подсади на небо… а то я не могу запрыгнуть…

— Коля-я-ян! Ты что, вправду шизанулся?!

— Именно потому они возьмутся за Россию. Путин молод, некрепко стоит на ногах, они предпримут несколько попыток приручить, прикормить, потом — возможно — запугать его. И понадобишься ты. Вернее — твои сценарии.

— Дядя, не бойся… Ты же большо-ой… Не надо бояться… дядя…

— Коль… Да что же это такое?! Лю-ди! По-мо-ги-те!

— А помните, я написал не так давно, кстати? Мы организовали поставку оружия и создали на территории Пакистана тренировочные базы участников Афганского сопротивления, моджахедов. Незапланированные последствия создания этих баз, которых на протяжении следующего десятилетия становилось все больше, будут ощущаться в будущем.

Диана! Скорее сюда…

— Дядь… а дядь… не на-адо так кричать… мамка не злая… просто она вкусное любит… и-и-и забирает кэтю… папка Коле дал, а она забра…

— Очень хорошо помню и уже думала об этом сегодня утром, но сегодня об этом лучше забыть.

— О Боже, какой ужас… неужели… неужели и меня… не минует сия…

— Если бы это было возможно.

— И-и-и… Мамка всегда так делает… отбира-ает кэтю… и сама кушает… папка Коле дал кэтю… не хотел давать, боялся давать… а дал… Коля не жадный… Коля с мамкой и так поде-е-елится… и-и…

— Невозможно. Но промолчать можно всегда.



© С. Вольное, 2005.

Вечером в электронной почте его ожидало еще одно письмо-сюрприз, подписанное Энтони Паттерсоном. Никаких вложений. И никаких приветственных слов. Это наверняка писал сам большой Тони. Только одно слово: «ПСИХИ», набранное крупным шрифтом. — Я понял, — ответил Стив мерцающему монитору компьютера. И, закрыв файл письма, открыл в собственных документах одноименный.

2003 ГОД. МОСКВА

Тот, кто уравнял однажды ожидание и погоню, очевидно, мало был знаком и с тем, и с другим процессом и сказал красивую фразу исключительно ради оригинальной красивости. Не более. Те, кому доводилось заниматься и тем и другим, меня поймут.

Они разнятся уже по природе, потому что погоня — всегда действие, притом сопряжено с напряжением, душевным и телесным, бешеным током крови, отчаянным — на грани возможного — биением сердца, лошадиным выбросом адреналина, который бодрит и оживляет, швыряет вперед, спиралью скручивает мышцы и, отпустив внезапно, заставляет творить невозможное. Погоня — это жизнь на предельных оборотах. Но — жизнь.

Ожидание — всегда маленькая смерть. Мучительное или не очень, но занимающее время и душу, отвлекающее от всех прочих мыслей и дел, заполняющее собою все — сознание, волю, память. Вытесняющее любые иные желания, кроме желания дождаться кого-то или чего-то. А еще оно убивает время — не сразу, а постепенно, будто введя в поток времени какой-то хитрый препарат из тех, какими пользуются анестезиологи, усыпляя больного на операционном столе — и время сначала просто замедляет ход, потом начинает ползти совершенно черепашьим ходом, потом едва передвигает стрелки, наконец, останавливается вовсе. Но этого никто не замечает, ибо все заняты ожиданием, подчинены и послушны только ему, глядят на замершие стрелки и корят себя за то, что слишком часто смотрят на часы. Вот так — подчиняясь ему, ожиданию, — жизнь постепенно замирает. И наступает маленькая смерть. И мы были полумертвы с Лизаветой, почти одни в глухом сосновом лесу — если не считать десятков двух охраны, но охрана — как сказал однажды мой хороший приятель, знающий толк в охранном деле — легким движением руки превращается в конвой. И мы с Лизаветой знали эту нехитрую истину, и мужества она нам не добавляла. И время не шло. И мы даже не пытались понять, сколько уже миновало минут или часов — по солнцу на небе, по густой тени сосновых крон, которая неспешно смещалась по поляне, отчего изумрудный, залитый солнцем газон казался пятнистым.

Два просторных плетеных кресла вынесли нам из дома и поставили на газоне, и кофейный столик с чашками и кофейником, который мы просили периодически менять, и телефонную трубку, разумеется, не одну — из дома, из домика охраны, мобильный Лизаветин и совершенно бесполезный, но в общем ряду — мой, еще сигареты и пепельницу. И все. Мы довольствовались этим, только понятия не имели — как долго. А еще ожидание — как-то незаметно и хитро — украло у нас наши обычные разговоры. И сейчас мы говорили исключительно об одном и том же. С некоторыми интервалами и сменой ролей, в том смысле, что одни и те же фразы мы повторяли по очереди. Сейчас, похоже, была Лизаветина очередь:

— Нет, но выпустить его оттуда на волю… они же не идиоты. Он предложит взятку президенту страны.

— А доказательства — не с собой же он повез все эти пятнадцать миллиардов?

— А разговор? Неужели, ты думаешь, они не будут записывать все на пленку?

— В кабинете президента?

— Ну, я не знаю. Но скажи мне бога ради — разве можно после такого отпускать человека на волю? Он же без всяких денег устроит государственный переворот. Они что, этого там не понимают?

— А эмиграция — может, они отпустят его в эмиграцию? Он же говорил, что Госдеп обещал ему всяческую поддержку.

— Я никуда не поеду.

— А тебя никто и не зовет.

— И он не поедет, слишком далеко уже зашел, вроде уже примерил на башку шапку Мономаха, и что-то там, в мозгах, сдвинулось. Он ведь искренне верит, что один может спасти Россию.

— Я так не думаю. Это поза. А он всегда был позером. Вот что он действительно думает, так это то, что он гений и рано или поздно переиграет всех. И здесь, и там. И все сделает по-своему. Потому что нет вокруг никого достойнее его для российского престола.

— Но это значит — он псих?