– Ты по-настоящему беспокоишься за этого мальчика, да?

— Бо-о-льно!

Мастер меча находился с женщиной гораздо дольше, чем Эрек, и…

– Я всегда беспокоюсь о своих пациентах.

— Поболит — перестанет! Маленькая дрянь! Мне чуть плохо не стало! Марш на кухню, развалилась тут!!!

Стоило признать, что наследник ревновал. Ее к нему. Время, что они проводили вместе. Слова, что говорили. Любые слова. То внимание, что он забирал. Должен был забирать и…

– Я знаю, но в этот раз это по-другому. – Лори наклонила голову. – Это называется «привязанность», разве нет? Когда кто-то из пациентов становится тебе ближе, чем другие? Тебе не кажется, что тут именно это?

Единственный раз в жизни я потеряла ощущение времени и пространства: Людка сдернула меня с подоконника, а я не успела понять, в какую сторону падаю. Вероятно, это и смешно, но мне еще долго было не до смеха. В тот вечер мы сидели за столом и солили еду слезами. Я машинально мешала суп, изредка пробуя его на вкус. Мне не хотелось говорить, но я спросила:

– Нет, – ответил Эрик, почти защищаясь. – Я признаю, что он мне нравится. Тебе он тоже нравится!

Дверь распахнулась, и треттинец поклонился вновь. Насмешливо? Или Эреку уже это просто кажется?

— Кто у тебя там? Кроме меня?

– Нравится. Но не так, как тебе. – Голос Лори стал мягче, и Эрик вдруг обнаружил, что прячет глаза.

— Ваша милость. Она просит вас войти. Пожалуйста.

Людка устало выдохнула:

– Я… ему сочувствую, что еще я могу сказать? – Эрик и сам понимал, что испытывает к Максу более сильные чувства, чем просто симпатию. Может быть, потому что у Макса не было отца, а у Эрика не было сына. Может быть, потому что Эрик боялся, что теряет Ханну. А может быть, потому что Макс был так одинок, потеряв единственного человека на свете, которого любил…

Он надеялся, что на скулах не появились алые пятна и никто не видит, как сильно его волнение перед встречей с ней.

— Иди лучше мать покорми.

– И нет такого термина – «привязанность». С технической точки зрения это больше похоже на «контрперенос».

Знакомый ему полукруглый зал с высокими стеклянными дверьми, выходящими в осенний парк. Они оказались распахнуты, и несколько желтых листьев занесло внутрь вместе с грязью и каплями начавшегося дождя.

Я не двинулась с места. Тогда она поднялась, зачерпнула из кастрюли половник жидкого лапшевника, плюхнула его в миску и ушла в комнату.

– Я знаю, что должна была бы понять, что это значит, но не понимаю.

— Мой господин. — Рукавичка, как всегда в простом скромном, сотканном из шерсти платье, с заколотыми темными волосами и с черной повязкой на глазах, поклонилась ему, опираясь на посох.

— Ложку принеси! «Дочка»!

Эрек жадно смотрел на ее бледное, очень красивое лицо и такие привлекательные губы. В последнее время они слишком часто ему снились, и навязчивая мысль об этой женщине не оставляла его уже несколько месяцев.

– Ну, например: перенос – это когда пациент в процессе лечения начинает относиться к врачу как к отцу. А контрперенос – это когда психиатр начинает воспринимать пациента не просто как пациента из-за проблем в своей собственной жизни. – Эрик помолчал, сомневаясь, продолжать ли. – Дело в том… я думаю, что в моем отношении к Максу действительно слишком много отеческого. Возможно, это связано с моим разводом – хотя, я надеюсь, до контрпереноса дело все-таки не дойдет. Но я постараюсь следить за этим, в любом случае.

— Здравствуй. — Он постарался сказать это спокойно, но голос стал хриплым. — Ты давно не учила меня.

Это и была наша тайна. Моя недееспособная мать. Вот понятия не имею, каким таким чудесным образом нам удавалось скрывать ее от «общественности»! Для всех — и для соседей в том числе — я представляла из себя дочь вечной командировки. Разумеется, добрая соседка, у которой не было своей семьи, с удовольствием заботилась о малолетке, оставленной на время без присмотра. Кстати, совершенно бескорыстно. Естественно, малолетка не могла по достоинству оценить добровольную помощь полустарой девы, что и вызывало всяческие недоразумения. Так обстояли дела со стороны. И так они длились те три года, что прошли со дня смерти отца. Моего отца.

– Я не виню тебя. Я просто говорю, что это несколько необычно – даже для Капитана Эмоции.

— И нам придется наверстывать упущенное, милорд. — Едва касаясь посохом пола, она пошла на его голос. — Позволено мне будет попросить взять меня за руку?

Эрик улыбнулся, услышав свое старое прозвище. Они уже давно не откровенничали друг с другом – наверное, со времен института, и теперь, когда он был одинок, это было как-то странно. Он постарался поскорее проскочить этот неловкий момент.

Потому что имелся еще «не мой» отец. Вообще-то он и являлся мне папашей, но с того момента, как этот… (я лучше посвищу, имитируя верное слово) столкнул мою мать с лестницы, а она, перелетев через перила, разбила себе голову и повредила позвоночник, «мой любимый папочка» был вырезан из сердца без наркоза. Он пришел единственный раз — через двадцать семь месяцев две недели и два дня — с тем, чтобы забрать деньги, документы и одежду и зачем-то ордер на квартиру, который вовремя подоспевшая Людка сумела ловко у него выхватить. Они почти подрались из-за этой бумажки, но тут вмешалась я и заорала на каком-то псевдонемецком с явно выраженным матюкальным акцентом так, что они опешили. Человек, всю жизнь притворявшийся любящим отцом, бросил документы на пол, ткнул мне в лицо кулаком (от «радости» такого общения из носа потекла кровь), сорвал вешалку в прихожей и ушел навсегда. А заорала я тогда вот что: «А ну уёбензэбит-тэпопиздэнштрассэ!!!»

Рукавичка могла бы и не спрашивать. Он мечтал, чтобы что-то подобное произошло.

– Жаль, что я не могу пойти туда и проведать его. Жаль, что не могу поговорить с ним, сказать, что все будет хорошо, что он справится, что его бабушка хотела бы, чтобы он справился…

Людка эту фразу записала.

— Конечно.

– Я понимаю твое желание. Но это невозможно.

Эрек ощутил приятную прохладу ее пальцев, легкое пожатие, и, к его сожалению, контакт прервался куда раньше, чем он надеялся.

Если забыть, что тебе пятнадцать и грудь растет не по дням, а по часам, и если не вспоминать, как неделю назад бритый под «бокс» Витька Каурин прижал к стенке и залез, гад, под непривычный телу, а потому ненавистный лифчик, то вполне можно жить. А если не думать о вчерашней подножке, которую подставила подруге из параллельного класса, в результате чего 9 «А» взял кубок первенства школы по баскетболу, да еще учесть, что скоро тебя покажут по телику как самую юную, но перспективную баскетболистку города, то жить можно радостно! Что я и делала. Иногда. Время же, свободное от «иногда», я проводила рядом с мамой.

– Точно. – Эрик взъерошил себе волосы и снова проверил телефон, молясь, чтобы тот зазвонил. – Не могу я просто сидеть здесь и ждать, ничего не делая! Нельзя же решить проблему с помощью пульта дистанционного управления!

— Вы очень взволнованы, милорд. И плохо спите ночами. Вы утомлены. Уверены, что сейчас подходящее время для урока?

Я была никудышней дочкой, забывала ее кормить, чем Людка меня постоянно и попрекала. Она ж не знала, что моим любимым занятием в ее отсутствие было сидеть на полу, положив голову на колени матери. Когда «опекунша» приходила, я как ни в чем не бывало валялась на кровати и листала дешевый журнальчик: ни за что на свете я бы не показала Людке, что вытворяю без нее. Она считала меня черствой и называла сухарем. Я не спорила. Лишь бы не в детдом, откуда до «психушки» два часа езды. В том, что мать отправят именно туда, я не сомневалась: она никого не узнавала, ничего не соображала и пускала пузыри. К тому же, не двигалась.

Лори кивнула.

— Времени у нас немного, ты сама говорила об этом. Шаутты пришли в наш мир, они придут и за мной рано или поздно. Мне надо научиться сражаться с ними.

Той ночью я видела у Людки жиденькую пачку долларов: она совала их врачу «скорой», уговаривая не сообщать в милицию. А он смотрел на мои трясущиеся руки и молчал. Хороший дядька, хоть и лысый. Никому ничего не сказал — даже когда я «толсто намекнула» ему про то, что Людка мне — никто. А он думал, сестра… и хотел жениться. Суетились, канителились, но я все-таки помешала. Ну, об этом уже говорилось.

– Это я понимаю. Врачи созданы для того, чтобы действовать – как минимум чтобы пытаться действовать. Я шью раны, заклеиваю, обрабатываю, промываю их. Знаю, что многие сравнивают врачей «скорой помощи» с высокооплачиваемыми водопроводчиками, но я по крайней мере делаю все, что в моих силах. Действую. И своим подчиненным всегда говорю, что если мы кого-то теряем – значит, мы сделали не все, что было в наших силах.

— Прежде чем сражаться, следует научиться различать шауттов, ваша милость. Этому мы сегодня и будем обучаться. Там. На столе. Выпейте, пожалуйста.

Когда я выступала по телевизору (честно призналась, что стала лучшей из-за подножки), мама впервые улыбнулась. Людка вызвала врача, я заартачилась. Она надавала мне пощечин и увезла мать в больницу. Мы надолго рассорились, но дела у мамы шли на поправку.

Эрик посмотрел на нее:

Юноша взял кубок из тонкого стекла, оплетенный золотой проволокой, понюхал темно-бордовый напиток.

Через год я просила у Людки прошения.

– С каких это пор ты стала философом?

— Не надо, Лен. Я понимаю твое раздражение, — сказала она. И добавила каким-то безнадежно усталым голосом: — Я все понимаю.

Лори усмехнулась:

— Вино?

– Не просто симпатичная мордашка, да?

Продала квартиру и уехала в Москву.

— Не могу же я предлагать сыну владетеля простую воду. — Слепая улыбнулась. — Пейте, ваша милость. Это позволит вам услышать Вэйрэна, если такова его воля.

Эрик засмеялся, вдруг поняв, возможно впервые, что мордашка у Лори действительно очень симпатичная. А главное – она прямо излучала спокойствие и гармонию, и поэтому ему с ней всегда было комфортно, несмотря на ее дотошность.

Эрек выпил залпом, ощутив в вине слабый привкус железа и нечто похожее на заплесневелый сыр. Рядом стояла бутылка, и он даже удивился, что у хорошего соланского такой дурной букет.

Через два года я вышла замуж за Витьку Каури-на, но вместе мы пожили недолго. В 94-м его призвали в армию, а в январе 95-го он пропал в Чечне. Я искала его, но, постоянно натыкаясь на казенно-размытые формулировки, отступила и оформила развод. Тем неожиданней спустя годы оказалась встреча в московском метро. Слепой и без ног, Витька сидел на каталке и пытался петь.

– У меня есть идея. – Лори откинулась на спинку скамьи. – Забудь о пробежке. Давай-ка посидим здесь, на этой скамье, пока они не позвонят, а потом поужинаем. Я приготовлю тебе ужин, а ты сможешь посмотреть мою новую квартиру. Ты ведь до сих пор предпочитаешь джин и тоник?

— А теперь за мной, — сказала Рукавичка решительно.

Он узнал мой голос, хрипло позвавший его, и замахнулся палкой, которую держал. Я сказала «извините» и в шоке попятилась. Почему ушла? До сих пор не знаю. Может быть, из-за дочки? Его дочки. Может быть.

– Да, – улыбнулся Эрик, удивленный, что она помнит его любимый напиток.

И вышла в парк.

– У меня есть «Танкерей» и лайм. Или даже два. Ну так что скажешь? Согласен?

Эрек недоуменно посмотрел ей вслед, чувствуя, как немеют кончики пальцев, и поспешил следом. Тропа, засыпанная листьями, виляла меж высокого кустарника и лип. Он помнил, что замковый парк небольшой, огороженный стенами от любопытных глаз, но они шли и шли, и Эрек никак не мог догнать женщину. Он прибавил шаг, не желая бежать, пожирая глазами ее гибкий стан, но не приблизился к ней ни на дюйм. А потом она и вовсе исчезла за поворотом, оставив наследника в одиночестве.

Эрик снова улыбнулся:

– Ты купила меня фразой «забудь о пробежке».

Через три года я встретила его снова — уже приодетого и на протезах, в черных фирменных очках. В подъезде соседнего дома, где он жил раньше, распевали веселые песни, восхваляя невесту жениха. Невестой была Людка. Так они оба вернулись в мою жизнь.

Отбросив сомнения, юноша наконец-то побежал, но на тропе Рукавички больше не было, хотя он продолжал слышать ее шаги и постукивание посоха сквозь шелестящий дождь. Стало быстро смеркаться, слишком быстро, чтобы это было правдой, и тропа тут же показалась ему очень узкой, неприятной.

И вот два дня назад ее не стало.

Глава 24

Я долго сижу на ступеньках, и люди, пришедшие проститься с ней, вынуждены обходить меня.

Вслед за Лори Эрик вошел в ее квартиру, снова проверив на ходу телефон. Он ехал за ней на своей машине и всю дорогу переживал о Максе. Ни Макс, ни полиция пока не звонили, он сам снова набрал 911, но диспетчер ничего не знала о том, побывал ли уже наряд в доме у Макса.

— Вам плохо? Вам помочь? — Кто-то берет меня за руку, тянет, подымает и ведет в комнату. К ней.

– Все еще ничего? – крикнула Лори через плечо, вытаскивая из замка ключи и бросая их на тумбочку у двери.

Как много народа! По этой женщине плачут все, и незнакомые тоже. Я вижу ее: она лежит в окружении цветов, белая и чужая, но не могу подойти и сказать то, что говорят другие. Я не могу сказать, что буду вечно помнить ее внимание и — задним числом — ценить заботу; я хочу сказать, как паршиво мне жилось без нее и как худо сейчас — без ее поддержки. Я долгие годы видела в ней чуть ли не мать, а она оказалась старше меня на шесть лет. Об этом, как и о том, что она — инвалид детства и никогда не сможет иметь детей, я узнала в день ее свадьбы. А ей нравилось заботиться о ком-то.

– Нет. Я звонил в полицию и оставил еще сообщение для Макса, но ни о нем, ни от него ничего не слышно до сих пор.

— Что же ты наделала, Людка? — шепчу я, не глядя в сторону атласного гроба. — Что же мне теперь делать? Без тебя?

– Я приготовлю ужин, а ты постарайся успокоиться. Уверена, скоро все выяснится. – Лори обвела рукой комнату: – Как тебе мое жилище?

Виктор поднимает голову на шепот: он всегда узнает мой голос. Я подхожу к нему и беру за руку, он молча ее высвобождает. Да. Я понимаю. И принимаю. Я так и не сказала, что у нас есть дочь. Я сообщила об этом ей. Она не удивилась, пожала плечами: «Да от тя че хочшь ожидать можно!» — и все последующие годы меня избегала. Я стала «большая девочка».

После похорон Виктор у меня. Он долго слушает тишину, прежде чем нарушить ее легким скрипом протезов, а затем приказывает:

Эрик попытался отвлечься, разглядывая двухкомнатную квартирку на первом этаже кирпичного малоэтажного дома с палисадником перед окнами. Гостиная была квадратная, стены выкрашены белой краской, обеденный стол из темного дерева отлично гармонировал с широким диваном, глубокими креслами, покрытыми лаком черными книжными полками. Все в ней было предусмотрено для приема гостей. На полу лежал коврик из сизаля, а из обоих окон открывался вид на зеленую изгородь, скрывающая парковку. На окнах висели занавески, чего Эрик, пожалуй, не ожидал. А стены были увешаны произведениями современного искусства, некоторые из этих абстракций напоминали скорее тесты Роршаха, но Эрик решил держать свое мнение при себе и поэтому ответил:

— Расскажи мне все. И о себе, и о ней.

– Отличное у тебя жилище.

В соседней комнате вздыхает мама. Она еще не ходит, но переживать за меня уже способна. Я стараюсь скрыть замешательство по поводу двусмысленного «и о ней» и, с трудом сдерживая дыхание, начинаю издалека.

– Серьезно? – Лори взглянула на него с робкой улыбкой, и Эрик вдруг догадался, что она нуждается в одобрении – раньше он не замечал в ней этой черты.

— По-моему, ей всегда было тридцать восемь. Или даже сорок…

– Да, я люблю искусство. Правда, у меня дома ничего такого нет. Пока.

– Спасибо. Это копии рисунков Матисса. Мои любимые. Правда, они красивые?

Евгения Доброва (dobrova-zharska)

– Да. – Эрик понял, что попал в точку.

Мраморное мясо

– Будешь воду или джин с тоником? – Лори зашла в красивую чистую кухню с солнечно-желтыми стенами и столешницами.

По паспорту он был Саша Карлов. Но все звали его Карлос, ему это шло, такому смуглому, темноволосому и высокому. Он был красив; мне, его девушке, завидовали однокурсницы. Будучи по натуре актером, как оказалось впоследствии неудавшимся, Карлос работал винным менеджером в компании «Голиаф». В его обязанности входило объезжать рестораны и предлагать закупщикам калифорнийские вина.

– Воду, пожалуйста. Мне нужно сохранить трезвый ум.

– Окей. – Лори открыла дверь холодильника, забитого продуктами: капуста, салат и свекла в пластиковых пакетах лежали на полках за коробочками с клубникой и голубикой и банками с консервированными ананасами и дыней-канталупой.

Мы жили незарегистрированной супружеской жизнью в восьми метровой комнате общежития Театрального института. Каждый вечер Карлос собирал в портфель каталоги и ехал в центр, средоточие питейных заведений. Заказывали у него немного, зато он прикасался к шикарной жизни. Дома, в казенной клетушке с мышами и засаленными розовыми обоями, зазвучали диковинные слова: винная карта, бордо, божоле, флют, сомелье, купаж… Карлос произносил их вдохновенно. До сих пор помню патетику, с которой он выговаривал название «Пол Массон», — голос Карлоса включается в голове всякий раз, когда вижу эти огромные кринки с дешевым десятидолларовым пойлом. Но тогда я еще не знала вкуса их содержимого, и энтузиазм возлюбленного мне передавался вполне.

– Твой холодильник похож на лавку зеленщика! У тебя есть все – и все это для тебя?

— Сегодня был в «Саппоро», — восторженно рассказывал Карлос. — Японский ресторан на Сухаревской. Там… — голос его замирал, — готовят суши, сашими и мраморное мясо. Знаешь, что такое мраморное мясо? Телят поят пивом, делают им массаж и ставят музыку Баха. И мясо выходит как мрамор.

Эрик с трудом удержался, чтобы не спросить: зачем?

— Интересно, откуда в Японии Бах.

– Конечно. Почему бы и нет? Я люблю готовить. – Лори обвела рукой всю эту провизию, словно изображая гостеприимную хозяйку: – Что бы ты хотел на ужин? Я могу приготовить лосося с укропом, морской язык с маслом и каперсами или чудесный большой салат.

– Давай то, что быстрее и проще всего.

— Оттуда же, откуда калифорнийские вина. А еще у них есть темпура. Это от слова «температура». Выбираешь осьминогов или креветок, и они при тебе их зажаривают. А едят палочками! У них такие тонкие деревянные палочки, как спицы. Хаси называются.

Я представляла сказочный «Саппоро» с раздвижными бамбуковыми перегородками. С неторопливыми сосредоточенными японцами, поедающими мраморную говядину. С официантками, похожими на гейш. С переливчатой храмовой музыкой… Мечтая о жареных осьминогах и мраморном мясе, я чувствовала, как расширяется мир.

Под влиянием рассказов Карлоса я решила научиться есть палочками. Хаси были куплены за пять рублей у китайцев в сувенирном павильоне на ВВЦ, а обучил меня ими пользоваться сосед по общежитию, русский парень Серж Пичуричкин по кличке Пич Рич, что в переводе с английского значит «Богатый Персик».

– Тогда салат, окей? Это самое быстрое.

— Что ты больше всего любишь из сладостей, но только чтобы мелкое? — спросил он.

– Отлично. Прекрасно. – Эрик снова бросил взгляд на телефон: было 19:32. Значит, уже почти час прошел с тех пор, как звонил Макс. И Эрик даже представить себе не мог, что с ним сейчас. А вдруг полицейские не поехали к нему? Или приехали – и сразу уехали?

Я подумала и сказала:

Эрик вспомнил о Ханне и подумал, что, возможно, будет слишком занят позже и не сможет ей позвонить.

— Изюм.

– Лори, ты позволишь мне сделать короткий звонок? Я хочу позвонить Ханне.

— Отлично. — Пич Рич насыпал полную тарелку изюма. — Бери палочки и ешь. Руками нельзя! А я буду следить.

– Пожалуйста, звони. – Лори налила стакан воды из фильтра и дала ему. – Можешь пойти в мою девичью спаленку, если тебе нужно уединение. Если останешься здесь, лучше всего сеть ловит около двери. Думаю, здесь как раз располагается вершина соты или как там это называется.

Когда через полтора часа тарелка опустела, я в совершенстве владела искусством есть хаси.

– Спасибо. – Эрик подошел к двери, открыл «Любимые номера» и нажал кнопку вызова. Раздались гудки, а потом механически голос сказал: «Этот номер больше не обслуживается. Пожалуйста, звоните в службу поддержки с девяти до пяти с понедельника по пятницу».

Карлос проработал в «Голиафе» несколько месяцев. Дело не шло; забирать последнюю Карлосову зарплату мы заходили вдвоем — как помню, она составила тридцать один доллар. Всю дорогу домой Карлос вздыхал.

Эрик отсоединился. Наверное, он ошибся номером или соединили неправильно. Он нажал на номер Ханны снова, снова раздался гудок, а потом снова пошла запись со словами: «Этот номер больше не обслуживается…»

Через некоторое время он устроился консультантом в мебельный магазин. Вскоре у Карлоса появились деньги, он снял однокомнатную квартиру в хрущевке на улице Героев Панфиловцев. В незнакомом районе тут же была произведена разведка и обнаружен ночной супермаркет с необычным названием «Ноленс Воленс». Там был очень хороший видный отдел. Особенно Карлосу понравилось одно редкое американское вино, но не прошло и пары недель, как он — заставь дурака богу молиться — сам себя этого удовольствия лишил.

Взбешенный, Эрик отключился.

Дело было в том, что эксклюзивным правом на поставку вина обладала компания «Голиаф». А Карлос знал, что у них не могло быть договора с магазином на Героях Панфиловцах. И вот в один прекрасный день он заявился туда и сказал:

– Не могу поверить!

— Позовите главного менеджера.

И… опасной.

– Что случилось? – Лори выглянула из кухни, где резала салат на белой разделочной доске.

— А что такое?

– Телефон Ханны не работает. Думаю, это Кейтлин развлекается.

— Вы не имеете права торговать этим товаром. — И вывалил все, что знал про эксклюзивные права компании «Голиаф».

– Но зачем ей это делать?

Его внимательно выслушали; он побуянил и успокоился, купил сосисок, макарон, пачку «пэлл-мэлла» и ушел. Наутро следующего дня заветные бутылки исчезли с витрины и не появились там больше никогда.

Эрек кожей чувствовал угрозу, разлитую в парке, и только гордость, да мысль, что Рукавичка никогда не забудет его трусости, не позволили ему поспешить назад, поближе к людям, что охраняли его все время, кроме уроков с гостьей герцога.

– Мы… работаем над новым соглашением. По сути, мы на пороге настоящей войны за право опеки.

Собственной рукою, как говорится. Propria manu.

– Ого, я не знала. – Лори перестала резать салат.

Карлос остался предан компании даже после того, как получил расчет. Он поступил по-японски.

Он все-таки догнал ее, чувствуя, как пот пропитывает рубашку и ткань липнет к лопаткам. Слепая стояла перед кривой высохшей липой, угрожающе вскинувшей черные ветки, словно желая проткнуть женщину.

Откуда взялась Светка, я так и не поняла. Кажется, Карлос спас ее от контролеров в троллейбусе. Или в автобусе. Совершенно не помню лица, память сохранила лишь белые шерстяные носки, в которых она ходила по нашей холодной квартире. Незаметное худое существо женского пола в возрасте около тридцати. В детстве у нее наверняка была кличка Тень или Моль. Ассоциация с молью подкреплялась и густым шлейфом лавандового одеколона, которым она поливалась без меры. Моль-Антимоль.

– Ну, это случилось совсем недавно. Я сам все затеял. – Эрик почувствовал, как у него свело желудок: – Я звоню своему адвокату. Потерпи уж.

— Ты асторэ, — произнесла Рукавичка. — Такой же как я, но твой дар спит и не желает пробуждаться. Понадобится много дней, возможно, лет, чтобы ты смог противостоять им в одиночку, но начало уже положено. Вэйрэн касается тебя, пусть ты и не слышишь этого. Посмотри, видишь ли ты шаутта?

То, что она делала в нашей квартире, называлось «в гости».

– Давай. – Лори вернулась к овощам.

Эрек огляделся, заметил, что женщина, чье платье намокло от дождя и липло к телу, которое так его волновало, смотрит лишь на дерево.

— Сегодня Светка в гости придет, — говорил Карлос, и мы шли в «Ноленс Воленс» за красным сухим. Моль предпочитала молодое божоле, и вообще алкоголь был одним из немногих вопросов, в которых она разбиралась.

Эрик нашел телефон Сьюзан и нажал кнопку вызова. Но после длинных гудков на том конце провода включился автоответчик, и Эрик надиктовал сообщение: «Сьюзан, пожалуйста, позвони мне как можно скорее. Похоже, Кейтлин отключила телефон Ханны». Повесив трубку, он снова пролистал «Любимые номера» и нашел номер Кейтлин, который все еще находился в этой категории. Раздавался гудок за гудком, но потом снова включился автоответчик.

— Шаутты это та сторона, мой брат по крови, — тихо произнесла она, снова взяв его за руку. — Это тьма в самых опасных уголках ночи. Это ложь в старых разбитых зеркалах. Это тени.

— С ночевкой?

– Черт!

И тогда он увидел, что, несмотря на глубокие сумерки, у старой липы есть густая, угольная тень, и тень эта движется, неспешно раскачивается из стороны в сторону, хотя дерево остается неподвижным.

— Захочет — останется.

– Не берет?

Эрек шагнул вперед, выхватывая кинжал, выточенный из дубового бруса, но Рукавичка не разжала пальцы и потянула его назад.

В дальнем углу нашей единственной комнаты была маленькая продавленная кушетка, именуемая за свою неудобность собачий диванчик. Так что оставить человека на ночь мы могли.

– Нет. Мы теперь можем разговаривать только через адвокатов.

— Видеть не значит уметь убить. Ты еще не готов.

Эрик потер лицо ладонью, слушая жизнерадостный голос своей бывшей жены на автоответчике – сегодня от звуков ее голоса у него закипала в жилах кровь. Когда прозвучал сигнал, он взял себя в руки и проговорил:

Моль всегда приходила в половине девятого. Она работала на какой-то глупой работе, кажется, пришивала пуговицы к мужским пиджакам на фабрике «Большевичка». Мы накрывали на стол. Карлос разливал божоле, я нарезала ветчину и сыр. Моль доставала из сумочки шоколадку.

Тень-ветвь метнулась к ним, и юноша от неожиданности моргнул, а затем с удивлением понял, что сумерки исчезли, вокруг день, через открытые двери слышно, как мягко шелестит дождь, а он стоит в зале, с пустым кубком в руках и смотрит на улыбающуюся Рукавичку.

– Кейтлин, я пытался позвонить Ханне, чтобы пожелать ей спокойной ночи, как делаю каждый вечер, но по каким-то причинам ее телефон оказался выключен. Уверен, что это какая-то ошибка. Не могла бы ты попросить ее перезвонить мне? Спасибо огромное.

— Вэйрэн озарил вас своей милостью, милорд.

Большую часть времени Моль молчала, а если и говорила, то невпопад. Она просто сидела на табуретке между холодильником и окном и смотрела на Карлоса. За бутылкой Карлос рассказывал истории. Про то, как экспромтом и фал Снегурочку в новогоднем спектакле. Про то, как в его прежний дом в Грозном попала бомба. Как мать бросил отец. Как расписывал палехские подносы в одном из первых кооперативов. Как попал на дегустацию двадцатипятилетних коньяков в отель «Метрополь». Как работал охранником и однажды стрелял в человека. Историй в нем хватило бы на многотомную энциклопедию жизни.

И Эрик нажал «отбой» и выдохнул.

— О чем ты? — недоуменно спросил он. — Как мы здесь оказались? Как вернулись из парка?

Я тоже сидела на кухне, читала учебник по теории драмы и краем уха слушала Карлоса. Да, именно так мы ему и внимали: она открыв рот, я вполуха. Я ей была не конкурент.

Лори взглянула на него:

Так проходили вечера. После застолья мы расстилали Моли собачий диванчик. Рано утром она уходила, и я никогда не слышала как.

– Тебе стоит выпить джин с тоником.

— Мы? Из парка? — Рукавичка подошла к нему близко и положила руку на плечо. — Мы не покидали зала, милорд. То был Вэйрэн в моем обличье, и он показал тебе что-то. Я очень хочу узнать, что ты там увидел.

Был март, сырой и холодный, когда, наконец, это случилось. Карлос и Моль засели за божоле, а я, как назло, в тот день простудилась и пошла принять горячую ванну. В воде согрелась и заснула, а когда, наконец, очнулась, мое место в постели было занято.

– Нет, я в порядке, – ответил Эрик, беря себя в руки. Его собственные семейные проблемы были пустяками по сравнению с тем, что происходило у Макса. Эрик только молился господу, чтобы парень не сделал с собой чего-нибудь.

Я пошла на собачий диванчик. Я даже ничего не сказала, хотя они не спали. В конце концов, за квартиру платит Карлос. Кого хочет, того и приводит, это было ясно как день. Хотя была ночь.

– Не понимаю, почему копы так долго не дают о себе знать. Ты не звонила своим ребятам – в приемное его не привозили?

— Можешь пока в общаге пожить? — спросил он наутро. Прямо, без предисловий. Я поморщилась, собрала шмотки и вернулась в восьми метровую комнату с мышами и розовыми обоями.

– Нет. Я звонила и попросила сразу мне сообщить, если что. А копы наверняка справятся с любой ситуацией – в Редноре они неплохо знают свое дело.

Моль слушала Карлосовы истории еще месяца три, а потом исчезла. Оказалось, все это время она переживала размолвку с женихом, и вдруг они помирились. Карлос позвонил в общежитие и продиктовал для меня записку. Пару дней я размышляла, стоит ли перезванивать. Потом решилась.

Лори поставила две одинаковые синие тарелки на стол, и они сели.

— Возвращайся и выходи за меня замуж, — сказал Карлос по телефону.

– Мне нужно сидеть там, где сигнал хорошо проходит.

— Без любви грешно, — ответила я.

Телефон Эрика вдруг зазвонил. Эрик посмотрел на экран – там высветился незнакомый номер – и немедленно схватил трубку:

* * *

– Доктор Пэрриш.

В ресторан «Саппоро» я попала через семь лет. Восточная сказка голодного студенчества не выветрилась из памяти за эти годы, и хотелось, наконец, ее воплотить в жизнь. Я собралась и пошла. Одна. Сказка моя, не буду ни с кем делить.

– Доктор Пэрриш, это офицер Чарльз Гамбия. Мы сейчас у дома Тихнеров, 310 по улице Ньютона, в Бервине.

Это был адрес Макса.

Но оказалось, Карлос здорово приукрасил действительность. Ресторан «Саппоро» являл собой дурно пахнущий неуютный длинный зал со слышимостью оперного театра. Разумеется, можно было сразу развернуться и удалиться, но что-то заставило меня пройти этот раунд до конца. Я полистала меню и выбрала: суши с икрой, сашими из тунца, чайник зеленого чая кокей-ча и — как без него — вожделенное мраморное мясо.

Глава шестая

– Да-да, и как там мальчик, Макс Якубовски? Я могу поговорить с ним?

– Его здесь нет, доктор Пэрриш.

Через четверть часа принесли заказ. Вот оно, симофури, божественный говяжий Край. Нежнейший ароматный кусок, украшенный вешенками и прозрачной стружкой маринованного имбиря, напоминающего лепестки роз «Флорибунда». На секунду даже показалось, что где-то вдалеке играют до-минорную прелюдию Баха. Я мысленно облизнулась и стала наливать чай в грубую глиняную пиалу.

«Дубовые колья»

– Что?! – воскликнул с изумлением Эрик.

– Его здесь нет. Мать его здесь, а тело умершей увезли в похоронное бюро.

Боже, но что это? Вместо чая в чашке дымился обычный кипяток. Я нажала на кнопочку в столе и вызвала официантку.

– Но где же мальчик?! – Эрик никогда еще не был так встревожен, как сейчас.



Ветер рвет перо берета,
Сушит ложе арбалета,
Бьется о броню жилета
И прорехи в нем.
Но в сердцах горит пожар.
Меч и пика не дрожат,
Пока стоим на рубежах
За герцогство и дом![1]

Боевая песня баталии Горного герцогства


– Его здесь не было, когда мы приехали. Мы проверили все вокруг – дом пуст.

Мысли Эрика путались.

— Мне забыли положить заварку.

– А его мать – она знает, где он?

Люди — как единый многоголовый зверь.

– Нет.

— Это японский чай. Он подается так.

– А когда вы приехали туда?

Многоголовый, многоногий, многорукий, рычащий, сквернословящий, вскрикивающий, потеющий, лязгающий и истекающий кровью. Зверь рвался вперед, лишь затем, чтобы откатиться назад, оставляя на камнях части себя.

– Мы прибыли приблизительно в 18:45, доктор. Мы были неподалеку и приехали почти сразу после вашего звонка.

В каком кино есть мизансцена: «Милая! Да у тебя не чай, а анализ!»? «Космос как предчувствие», кажется. Хороший фильм.

Эрик попытался свести все воедино: итак, полиция приехала туда быстро, но все равно слишком поздно, Макс уже сбежал. И все произошло меньше сорока пяти минут назад.

Мертвые, умирающие, стонущие и молящие о помощи.

– А почему вы так долго не звонили мне? Вы пытались его найти?

— Вы серьезно?

– Мы… общались с его матерью, Мэри Якубовски. Она в плохом состоянии.

— Хотите, я позову специалиста по чаю?

— Пожалуйста! — Человек, приподнявшись на локте, протянул раскрытую ладонь. — Пожалуйста! Сдаюсь!

– И это понятно – ведь ее мать умерла. Могу я с ней поговорить?

— Не стоит беспокоиться. Вы просто заберите чайник и принесите, чтобы плавала заварка.

– Ну… – Офицер Гамбия колебался. – Я спрошу у нее. Она рядом со мной.

— Хорошо.

Произнеся стандартное слово в бою между благородными, он предлагал принять его капитуляцию, взять в плен и получить за него выкуп.

– Спасибо.

Через пару минут гейша вернулась и с ядовитой улыбкой водрузила чайник на стол. Я приподняла крышечку. В крутом кипятке плавали редкие чаинки.

Эрик слышал, как на том конце провода офицер обратился к кому-то, затем женский плачущий голос произнес что-то неразборчивое.

«Это вечер памяти тебя, Карлос, — подумала я. — А анализ не иначе символ нашей тогдашней жизни: хотелось, чтоб она была как мраморное мясо, а обернулось все блокадным кипяточком. Да-с…»

Дэйт опустил шестопер ему на шлем, вминая металл в череп, так что из-под широких полей капеллины ручьями потекла кровь. Увидел движение слева, инстинктивно поднял круглый щит, но укола не последовало. Дикай, защищавший господина, врезался в противника, точно стальной шар, выпущенный из метательного перрьера. Ударил что есть силы краем щита под подбородок, отбросив к перилам, зарубил секирой.

– Доктор Пэрриш? – это снова был офицер Гамбия. – Она не хочет брать трубку. Вы нас извините, но нам с напарником пора уходить. У нас вызов.

Обдумывая этот мрачный парадокс, я подцепила кусочек симофури. Увы, за время выяснения отношений с гейшей оно совершенно остыло. «Черт меня сюда понес», — подумала я. Вечер был безнадежно испорчен. Нарушая все писаные и неписаные правила японского бонтона, я еще немного поковыряла палочками в тарелке, после чего подозвала официантку и буркнула: «Колы!»

– Окей. Но как же Макс? Вы можете как-нибудь его найти?

В ресторане было пусто, лишь за соседним столиком сидела чета пожилых японцев. Внизу, на проспекте, гудели машины. В высокие витражные окна хлестал дождь. Девчонка принесла стакан колы. Окончательно погрузившись в черную меланхолию, я отхлебнула глоток.

Двух оставшихся рыцарей, стоявших спиной к спине, несмотря на отчаянное сопротивление и тяжелые цвайхандеры, которыми они пытались перерубить древки пик, люди Дэйта порвали точно так же, как разозленные псы рвут опасных матерых секачей.

Кола была теплая.

– Он не числится среди пропавших – мы не можем объявить его в розыск.

– И ничего больше нельзя сделать?

Но это не помогло удержать оборону, все больше и больше врагов в стальных панцирях заходило на мост, и солдат Горного герцогства стали теснить. Сперва они сделали шаг назад, затем два. И пять. И десять. Воины отступали, ощерившись пиками, пытаясь восстановить строй, спотыкаясь о лежащие под ногами тела.

– Нет. Еще созвонимся, попозже.

– Понятно. Спасибо.

Николь Ли (niko_Ii)

Противник, чувствуя слабину, усилил натиск, и с «берега» его поддержали другие. Расстояние позволяло стрелять настилом, но людей Дейта спасало то, что лучники боялись попасть по своим воинам и смерть падала редко, в большей степени пролетая над головами.

– До свидания. – И офицер Гамбия повесил трубку.

Не много ли солнца в холодной воде?

Эрик нажал «отбой», мысли его беспорядочно метались в голове. Он повернулся и увидел Лори, которая сидела за накрытым столом. В деревянной миске в центре стола красовался зеленый сала с нарезанным авокадо, жареным перцем и кубиками брынзы, рядом стояла тарелка с хрустящими хлебцами и масло. А около его тарелки поблескивал стеклянный стакан с водой и высокий, запотевший бокал джина с тоником.

20.18

Кто-то, вскрикнув, рухнул со стрелой, застрявшей в шее, вновь открыв опасную брешь, и в нее тут же бросились несколько фихшейзцев, стараясь развить преимущество. Один из них, настоящий гигант, просто схватил целившуюся в него пику и вырвал ее из ряда вместе с человеком, разваливая строй.

– Хорошие новости? – Лори опустила руку на стол, глядя на Эрика с сочувствием.

Короче, у меня однажды был мужчина, не слишком долго, но исключительно счастливо.

– Нет. – Эрик чувствовал себя виноватым, но ему действительно нужно было уйти. – Ужин выглядит просто великолепно, но ты ведь простишь меня, если я тебя сейчас покину?

Я поняла это тогда, когда мы расстались, потому что в этот самый момент я поняла, что в первый раз в жизни увидела его спину.

— Бежим! — закричал Дикай. — Бежим!

20.25

В голосе оруженосца звенела настоящая паника.

Он писал мне тогда:

ты мне очень срочно нужна рядом и голая, понимаешь?

— Отходим! — поддержал его какой-то солдат.

И это даже не только секс, хотя и он и еще все такое, но рядом и голая.

Глава 25

20.37

Было уже совсем темно, когда Эрик добрался до густо застроенного района, где дома семидесятых годов были до половины облицованы камнем, и поехал по извилистой неосвещенной улице – фонарей здесь не было, и единственным источником света становились мерцающие в окнах домов телевизоры и экраны компьютеров. Он притормозил около дома Макса, припарковался и выключил зажигание, озираясь по сторонам.

— Спасайтесь!

Еще он написал мне:

Дом Макса был двухэтажным и таким приземистым, что его с трудом можно было различить за разросшейся живой изгородью. Во дворе стояла темная «Тойота» – она, верно, принадлежала Максу или его матери. Снаружи у дома не было освещения, но свет за занавесками говорил о том, что внутри кто-то есть.

что я чувствую, когда ты говоришь мне по телефону: я говорю с тобой по телефону, и оказывается, что я глажу стенку и целую свою руку, потому я что не могу слышать твой голос и не гладить нигде и ничего не целовать?

Эрик вышел из машины, на ходу сунув ключи в карман, и торопливо перешел улицу. Перед домом была маленькая лужайка с небольшим кривым навесом, который был призван защищать от дождя и солнца несколько пластиковых стульев, драный гамак и столик со стоящей на нем грязной пепельницей в виде сигареты с надписью «Не лезь не в свое дело!».

— Мост потерян!