— Стигиец,— обратился Табареш к демону, равнодушно наблюдавшему его перепалку с командой.— Убей его! Мне надоел этот старый болван! Он знает обо мне слишком много и совсем перестал меня бояться. Ты получишь много золота, когда мы настигнем «Полночную звезду»!
«Так вот оно что! — подумал Хорса.— Оказывается, великий Табареш, коего так все боятся, стал личиной при своем демоне! Так он протянет недолго!»
Дух взглянул на пирата, оставленного командой, и темно-карие бездонные глаза Стигийца впились в капитана, как две отравленные иглы.
— Нет,— изрек дух.— Там, за кормой, настоящий Освальдо Седой. Все золото «Полночной звезды» не стоит того, чтобы я скитался над морем, как этот туман. И как скоро будете скитаться вы все. Тебе не повезло, Табареш. Ты оскорбил его.
— Кого?! — выкрикнул недоумевающий Табареш.
— Освальдо Седого. Его покарали за жадность, тебя покарает он — за гордыню. А я не уподоблюсь ни тебе, ни ему. Я ухожу, Табареш. Над тобой простерто крыло смерти, и власть твоя надо мной кончается. Помни, что хоть часть твоего золота осталась у меня, а, значит, не пропала даром.
Стигиец говорил все это прежним ледяным голосом, будто и не предсказывал своему бывшему хозяину жуткую гибель.
— Стой, кусок мертвечины! — рявкнул пират.— Не я ли вытащил тебя из небытия! Иди и убей, иначе…
— Иначе не будет,— произнес дух.— Я ухожу. Поспеши на корму. Освальдо Седой — захватывающее зрелище.
Капитан, не говоря ни слова, выхватил длинный нож и замахнулся на Стигийца… Но поздно! Только догорающая жаровня бросала багровые отсветы в ставший еще более густым ночной мрак, подсвечивая белесый туман.
— Проклятье! — выругался Табареш и в ярости сорвал с головы капюшон. Пират оказался плешив: густые черные волосы обрамляли аккуратный купол девственной лысины.— Эй, там, на корме! Фасулос! Алвеш! Я выгнал Стигийца, Нергал вас всех сожри! Что у нас за кормой!
— Пропади ты пропадом, колдун! — услышал он ответ Алвеша.— Теперь за нами пришли! Но уж я-то продырявлю тебя первым!
Прозвенела тетива, и Табареш, схватившись рукой за грудь, рухнул навзничь на настил. В сердце торчала длинная стрела.
— Тэн И, у тебя с собой арбалет? — живо поинтересовался Хорса,— Как бы нам не получить напоследок такие же.
— Не этого следует опасаться! — вместо кхитайца ответил Касталиус.— Если вы помните гимны и молитвы, то читайте и молитесь, и да спасет нас Митра! То, что пришло с моря, чернее самой ненастной ночи.
— Ты еще мало знаешь про темноту,— глухо ответил Хорса.— Ты не был в пещерах Служителей Бездны. Гимны я знаю, а Тэн И знает их не хуже тебя. Только сядь прежде к рулю, а месьору Тэн И позволь помочь мне на веслах.
А песня приближалась неотвратимо и неостановимо. Призрак гаулы — по три десятка весел с каждого борта — под широким треугольным парусом лазоревого цвета — цвета моря, и это было заметно даже сейчас — с невиданной быстротой настигал саэту, тщетно пытающуюся уйти на полночь.
Невеста вам — вечное море.
Нам волны — девичьи уста.
Как мачта крепка наша воля
И совесть как парус чиста
На носу гаулы стоял седой коренастый мужчина. Его длинные волосы были гладко зачесаны назад и собраны в косицу, перехваченную шнурком. Лицом он и вправду напоминал Гонзало — такой же большой и скривленный нос, презрительно-насмешливые тонкие подвижные губы, худые впалые щеки, выпуклые виски, неисчезающие морщины на широком лбу, твердый, слегка раздвоенный подбородок.
Одет капитан-призрак был все же побогаче Гонзало, а может, он так вырядился ради особого случая? Ослепительно белая рубаха, зеленые штаны, сапоги с отворотами до колен, медные шпоры, широкий красный кушак и синий камзол с золотыми пуговицами и огромными красными обшлагами. Блестящая тонкая и длинная ламира с витиевато исполненной гардой и столь же изысканной рукоятью пока смотрела смертоносным острием вниз. Пустые ввалившиеся глаза призрака щурились, и вокруг них расползалась сетка мелких морщин.
Гаула, с легкостью догнав стремящуюся на всех парусах на полночь саэту, поравнялась с ней и пошла борт к борту. Обнаженные по пояс гребцы сосредоточенно работали веслами, и загорелые спины их блестели от пота, словно палящее солнце стояло в зените, а не лежала кругом глухая пасмурная ночь. А над гребцами вдоль борта выстроились те, кто должен был идти на абордаж. Они могли быть кем угодно, но только не бесплотными видениями, и сталь их палашей льдисто мерцала, скалясь нестареющими хищными клыками, как оскал их смеющихся ртов. И все, кто осмелился остаться в этот час на верхней палубе саэты, знали, за кем будет верх в этом абордажном бою. Но седой капитан медлил.
Но вот он поднял левую руку, и песня смолкла. Поворотясь в сторону «Аспида» и подойдя к борту, Освальдо позвал:
— Табареш! Если ты не совсем потерял свою удаль, принимай бой!
Ответом было молчание. Табареш лежал на носу, раскинув руки и не шевелясь.
— Он не сможет ответить тебе, Освальдо! — решился перечить призраку Алвеш, невысокий крепыш с черными пока что волосами, обладатель роскошных длинных усов.— Оставь нас! Я убил его!
— Ты не знаешь, о чем говоришь! — оборвал его Седой.— Или ты надеялся убить демона простой стрелой? Вставай, Табареш, и отвечай за свои слова!
К пущему ужасу моряков саэты, недвижный дотоле труп дернулся, шевельнул пальцами, потом оперся на руки и сел, дико озираясь вокруг.
— Оставь нас, Освальдо! — не отступался Алвеш.— Возьми его, если он досадил тебе словом или делом! Пусть демоны судят демонов, а живые — живых!
— Живые?! — насмешливо вопросил Освальдо.— С тех пор как стигийский мертвец ступил на палубу этого судна, вы трупы — все до единого! Вы слуги его и его Хозяина. Каждая озза золота в ваших карманах тянула на оэзу вашей души, и наконец золото перевесило. Вы — мешки с золотом! Ты зря так пекся о своей душе, Таско! Ее давно нет! Сегодня вы падете под нашими клинками и встанете нам на смену, а мы уйдем на Серые Равнины и больше не потревожим прах земли. С Табарешем же я буду говорить сам!
Освальдо выбросил вперед правую руку с ламирой и коротко скомандовал:
— На абордаж!
Что происходило на «Аспиде» дальше, ни Хорса, ни Тэн И, ни Касталиус уже не видели. Черное облако опустилось на сцепленные мостиками-клювами корабли, и только на носу гаулы рубились жестоко и беспощадно два капитана. Стигиец солгал Табарешу. Он не мог покинуть саэту, но и гибнуть в небытии не желал. Как только капитан пал мертвым, дух вселился в его тело, надеясь избежать своей участи. Но обмануть Освальдо Седого было невозможно!
Ничего этого, экипаж маленького яла не знал. Последнее, что видели они, это ламиру, пошедшую на треть в грудь того, кто был недавно Табарешем. Сей же миг на палубные доски рухнуло тело капитана «Аспида», а разящий металл клинка оказался воткнутым в жилистую плоть Стигийца. Руки духа, тянувшиеся к горлу Освальдо, бессильно упали, и тут же демон стал таять, как быстро сгорающая свеча. Золотые перстни посыпались с исчезающих пальцев, яркими искрами вспыхивая при падении.
Когда же тело Стигийца истлело до конца и лишь пустая одежда осталась висеть на ламире легендарного корсара, черный мрак, объявший суда, распорола ослепительная молния. Вой, подобный вою тысячи духов, вырвался на волю и полетел в пустынное пространство океана. Оглушительный громовой раскат потряс небесную твердь. Неистовый вихрь разметал в клочья черное облако и поднял на высоту семи локтей гигантский вал, покатив его на берег. Из туч хлынул сплошной молотящий ливень, скрывший за своей стеной все то, что осталось от «Аспида» и гаулы-призрака. Казалось, повторяется картина пятидневной давности, однако ныне было иное. Тогда злобствовал колдовской шторм, туманя разум и угнетая душу. Нынешний шквал был очистительным.
Ворвань в фонаре вспыхнула в последний раз и потухла, залитая водой. Синий платок сдуло безвозвратно в море. Впрочем, это никого уже не заботило.
— Держи против волны! — заорал Хорса жрецу.— Если ты встанешь к нему бортом…
— Упаси тебя Митра Пресветлый подумать и сказать такое! — ответствовал скороговоркой Касталиус и продолжил истово шептать молитвы.
Тэн И промолчал, но Хорса знал, что кхитаец тоже молится, не произнося ни слова вслух. Тем не менее губы его чуть заметно шевелились.
Налегая на весла что есть мочи, ближайшие приближенные аквилонского монарха — замерзшие, голодные, вымокшие до нитки — пытались перевалить за пенящийся где-то почти над головой гребень, чтобы не оказаться ни накрытыми неподъемной массой воды, ни увлеченными ею на каменистый берег. Думалось, что людям не под силу совершить подобное, но внезапно, когда, казалось, ял уже опрокидывался кверху килем, какая-то неведомая могучая длань толкнула его вперед.
Перепрыгнув через верхушку волны, пронзив завесу из белой шипящей пены, лодка, разом лишившись веса, полетела в глубину черной разверстой пучины…
Глава третья
Едва забрезжил рассвет, путники собрались в дорогу. Вперед послали Полагмара и Майлдафа — посмотреть, не поджидают ли их пикты при выходе из скал. Впрочем, пиктов сейчас не опасались. После битвы с тургартом, шквала с грозой, степного пожара пикты скорее всего не отправились бы с первыми лучами солнца на боевую вылазку, что и подтвердили вернувшиеся разведчики. У народа пущи было в запасе время, чтобы настичь и убить дерзких пришельцев. Ускользнуть тем было некуда, до любой границы было не меньше седмицы пути, а гонцы и барабаны пиктов передавали вести с огромной скоростью от селения к селению, от клана к клану.
Волки к рассвету поутихли, но, едва взошло солнце, затеяли настоящие переговоры. Вой слышался то с одной, то с другой стороны, при этом ни разу ни один волк не перебил другого. Ни одного волка люди пока не видели. Звери искусно прятались в камнях, щелях и им одним известных норах.
— Как будто разговаривают,— высказал наконец общее впечатление Родригес-младший.
— А они разговаривают,— без тени насмешки объявил Полагмар.
— Несомненно,— поддержал барона Майлдаф.
— Интересно, о чем? — Молодой зингарец захотел узнать побольше.
— О том, кого из нас сожрать первым,— мрачно пошутил Алфонсо.
— Вовсе нет,— все так же серьезно возразил гандер.
— Так ты знаешь, о чем они воют? — загорелся Евсевий.
— Точно не поручусь, так же как и ты за писания гномов,— с прежним спокойствием пояснил барон,— но по сути все ясно.
— Ну так поведай нам, вдруг это важно.— Сотти никак не желал верить, что это не розыгрыш.
— Итак,— с важным достоинством начал Полагмар,— волки, как и люди, живут там, где им лучше, по крайней мере, стараются поступать так. В Гандерланде они в конце весны поднимаются в горы, потому что к этому времени там вырастает сочная и густая трава и олени уходят на верховые леса и луга, а олени — главная еда волков из крупной дичи. Полевые мыши также выходят из нор и успевают достаточно размножиться. А по осени волки вслед за оленями возвращаются в долины и тогда не брезгуют напасть на скот. Летом они тоже таскают овец, но летом это не так заметно.
— А они всегда идут в таком количестве? — осведомился Евсевий.
— Нет, довольно редко. Обычно семьями, но случается и так. А поскольку каждая волчья семья живет на своей земле, то все остальные как бы приходят к ним в гости, но прежде спрашивают разрешения. А еще они советуются, как идти дальше, или приглашают других идти с собой. Вот об этом они сейчас и говорят.
— И когда же планируется выход и почему именно здесь? — не отставал от Полагмара Сотти, стараясь найти брешь в теоретических построениях барона по поводу волчьего языка.
— А они идут вместе с нами,— обрадовал всех барон.— А здесь, потому что пикты не заходят в скалы и вообще не охотятся вдоль ручья. Он у них священный, а значит, и добычу у волков не отнимают. В скалах волки со всей округи собираются и уходят наверх. Нам повезло. Мы попали сюда как раз о такой день.
— Это они тоже тебе сказали, месьор? — выговорил ошарашенный Деггу.
— Нет, об этом я уже и сам догадался,— высокомерно изрек Полагмар.— Не так уж трудно.
— А у меня есть мысль,— изрек вдруг примолкший было Майлдаф.
— Неужели? Весьма, весьма отрадно,— съязвил Арриго.
— Она такова,— не обращая внимания, продолжал Бриан.— Конана среди нас нет, но проводник нам нужен. Проводника берут обыкновенно из местных, как, например, когда-то меня.
— Как же, помню,— заметил Евсевий.— До сих пор аукается.
— Здесь проводника не добудешь. Не вижу причины, отчего бы не использовать волков. Они не хуже Конана знают, куда надо идти.
— А ведь это занятно.— Евсевий поскреб бороду, что он делал только в случаях необычайно важных.— Пожалуй, от реки нам уходить не стоит — в лодках посуху не пройдешь, а пешком заблудимся — да и подземный город нам на руку: в развалины пикты не полезут, а нам — не впервой. А вот пока мы туда доберемся, нам лучше быть в сопровождении волков. К ним пикты не подступятся. Им тоже жить охота, а с такими стрелами я бы на волка не пошел.
Рассуждения Евсевия были признаны разумными и приняты как руководство к действию, поскольку ничего лучшего никто придумать не сумел.
Взялись за весла, и скалы медленно поплыли назад: в извилистой протоке сильно разгонять вельбер не было смысла.
Когда лодки проходили мимо странного рисунка на стене, Майлдаф, опережая предупредительное восклицание Деггу, неожиданно вскочил на ноги, едва не опрокинув челн.
— Евсевий! Ты посмотри! Я же говорил, что город построили паки! Твои гномы остались на Севере, в Граскаале. На закате их нет, это мне король рассказывал.
— Митра Солнцезарный! — проговорил Евсевий.— Так вот откуда они явились!
— Кто? Какие, в конце концов, паки? Я о них уже в третий раз слышу. Куда явились? — занервничал Арриго.— Я не понимаю вас, месьоры, Положительно не понимаю!
— Паки — это вроде гномов, только поменьше и поглупее, оттого и не такие вредные,— доходчиво разъяснил Бриан.— Живут у нас в Темре, только в горах. Я многих лично знаю. Шумный народец, но гостеприимный. А что хотел сказать друг Евсевий, этого я и сам не понимаю.
— Хочу лишь то сказать тебе, Майлдаф преславный, что паки те из сих краев явились в Темру, когда их силою своей изгнали гномы из сих земель, куда пришли позднее, от восхода.
Импровизация получилась неплохая, но по достоинству ее оценили только Сотти да Конти. Горец, привыкший к подобным выходкам ученого, не стал ничего говорить, предпочитая подождать более простого объяснения.
Прочие сидели раскрыв рты, и только Алфонсо мрачно заметил:
— Мне грести, или будем стоять на месте?
— Погоди, любезный,— попросил аквилонец. Он вновь поскреб в бороде, взирая на рисунок. Прошло несколько долгих мгновений.
— Поплыли,— выдохнул Евсевий. На губах его опять играла хитрая улыбка.
— Изъяснитесь же наконец,— чуть не взмолился Арриго.
— Изъясняюсь,— покровительственно молвил Евсевий, взявшись за весла.— Паки пришли в эти места раньше гномов, хотя они наверняка некогда были одним народом. Это было пять тысяч лет назад. Может, лет на пятьсот раньше или позже, но пять тысяч лет назад паки тут жили. Это я вижу по луне и звездам, нарисованным на скале. Звезды не всегда располагались так, как сейчас. Они тоже движутся, только очень медленно. Это заметили атланты, а потом кхитайцы, так что я не фантазирую. Так, как нарисовано на скале, звезды стояли пять тысяч лет назад. Паки нарисовали здесь свою огненную пирамиду, а затем гномы изгнали их, и они ушли к горе Дол Улад, то есть Седой.
— Очень интересно,— пробурчал Арриго.— А нам-то от этого какая польза?
Если бы руки у Евсевия не были заняты веслами, он бы красноречиво развел их в стороны.
— А чтобы знать,— ответил за ученого Майлдаф. И ответ был достоин вопроса.
Скалы кончились, и охранное колдовство паков и гномов снова уступило первозданной мощи пиктского леса.
Ручей извивался змеей, делая в чаще длинные меандры. Кое-где упрямая вода размывала твердую породу, и тогда в плотным строе деревьев виднелся просвет.
Пиктов не было видно. Зато показались волки. Это были красивые и крупные звери, и даже барон Полагмар — признанный теперь всеми знаток волчьей природы — и Бриан Майлдаф никогда не видели столько больших волков сразу. По словам барона, это была несколько иная порода, чем волки севера. Помимо размеров они отличались более широким лбом, широкой пастью, светлой серебристой шерстью и общей тяжеловесностью, что не мешало им двигаться ловко и проворно. В этом пловцы смогли вскоре убедиться еще раз.
Здоровенный волчище зашел в ручей и водил над водой носом, не обращая никакого внимания на людей. Внезапно зверь рванулся всем телом вверх по течению, словно гнал кого-то. Так и оказалось. Через мгновение в зубах у волка трепыхалась увесистая блестящая рыбина.
Волки точно знали, где следует подниматься в горы. Олени, кабаны, лоси, косули всех видов и расцветок огромными стадами текли вверх. Живой поток во много раз превосходил мощью небольшую речку, качавшую лодку на медленных мелких волнах. Такое изобилие было немедленно использовано. Майлдаф и Евсевий легко подстрелили оленя, а на рыбу, кроме самых сообразительных волков, иных претендентов и вовсе не отыскалось.
На второй день пути начался медленный, но уже заметный глазу подъем. Течение немного убыстрилось, но не настолько, чтобы как-то затруднить греблю. Мягкая красновато-бурая почва сменилась желто-коричневой. Все больше попадалось крупных валунов и глины. Берега перестали быть низкими и плоскими, временами взбираясь на невысокие обрывы.
Никто не верил, что весь поход к таинственным пещерам в горах так и пройдет в обстановке идиллии. Пиктов ждали за каждым поворотом. Костер разводили небольшой, благо в лесу было куда теплее, чем в ветреных скалах, и прятали огонь в ямку. Для пущей безопасности в каждом вельбере кто-нибудь один временно освобождался от гребли, выполняя роль впередсмотрящего. Разговаривать старались как можно тише, а то и вообще молчали. Только барон Полагмар и Евсевий оставались невозмутимыми. Гандер не переставал восторгаться богатством здешних охотничьих угодий, уповая на то, что по поведению зверей и птиц сумеет предугадать расположение пиктской засады. Тарантиец переживал отсутствие пергамента, но тренированная память надежно запечатлевала все, что только встречалось на пути примечательного. Чертеж Евсевий делал на светлой гладкой коре неизвестного дерева, напоминающей бересту, но гораздо более гладкой и лишенной черных оспин.
Бестревожно минул и третий день пути, и сменившая его ночь. К полудню четвертого дня характер местности значительно изменился. Зеленые холмы уступили место каменистым осыпям и угрюмым гранитным взлобьям. Обрывы правого берега поднимались уже на высоту семи локтей, обнажая глинистые корявые корни росших над кручей деревьев. Гигантские стволы с широкими листьями, лианы, пышные кустарники и диковинные цветы, похожие на те, что растут в джунглях Черных Королевств, сменились мелколиственными, пусть менее массивными, но более гибкими и стойкими породами.
Здесь нагорье поднималось вверх, и самый крутой участок подъема им еще предстоял. Ураганные океанские ветры взбирались по этому склону вверх, прилизывая и утюжа каждую былинку. Выживали только наиболее гибкие и цепкие. Великаны вроде гинкго, куда взбирался на берегу Деггу, здесь были обречены. Но на плоскогорье, на ровном пространстве, широколиственные породы вновь должны были почувствовать себя вольготно, хотя ждать встречи с теплолюбивыми цветами там не приходилось.
После полуденной трапезы и первых скадиев преодоленного расстояния впереди послышался шум переката. Воздух звенел от птичьих криков, по волки вместе со своей добычей куда-то исчезли, о чем Полагмар не замедлил всех оповестить.
— Перекат опасен еще и тем, что по таким местам проходят границы между кланами. Если здесь этот ручей почитают за священный, то в нескольких лигах вверх за него не дадут и гнилого плода,— предупредил Арриго.
— Тогда вперед, на разведку,— сделал справедливый вывод Майлдаф.
Выбрали место под корнями старой сосны на левом берегу, причалили, спрятали вельберы. Правый берег здесь не был слишком высок и крут, и Сотти с Полагмаром без труда переправились туда. Берег густо зарос папоротниками, а дальше поднимался холм, за которым дыбилась песчаная грива.
Вторую пару разведчиков составили, конечно, Майлдаф и Евсевий. Тащить с собой длинные боевые луки в густой чаще было неудобно, и они обошлись охотничьими. Этот берег был ровнее, но дальше скатывался к юго-западу покатым спуском.
Должно быть, там был овраг или большая глубокая лощина.
Оставив Арриго и моряков вместе с Конти и Родригесами караулить лодки, Бриан с Евсевием углубились в лес. Сначала путь их лежал по ровному, едва поднимающемуся склону. За кустами жимолости и иных пород плескался ручей, вдоль берега коего, эти самые кусты старательно обходя, и пробирались двое приближенных его монаршего величества, который и сам ныне странствовал в одиночестве по неизведанным дебрям.
Обогнув очередную колючую заросль, тарантиец и горец оказались перед крутым откосом, уходящим на добрых десять локтей вверх. Переглянувшись, разведчики кивнули друг другу в знак понимания и двинулись вправо, прочь от потока, намереваясь одолеть подъем незаметно для тех, кто, возможно, поджидал их у переката.
Через двести с небольшим шагов откос резко повернул к востоку, а Майлдаф с Евсевием оказались перед дальнейшим спуском в ту самую лощину. Противоположный склон этой лощины находился не меньше чем в полулиге, а сама впадина заросла кустами и травами настолько, что они образовали единую плотную живую изгородь, продраться сквозь которую мог разве только лось или медведь. Шерстистый тургарт, впрочем, тоже без труда переплыл бы это колючее море, но лес не был стихией этого зверя. Впереди, на востоке, лощина круто взбегала — почти упиралась в скальный выход. Но скалы здесь не стояли стеной, а громоздились друг на друга титаническими глыбами, самые мелкие из которых были величиной с вендийского слона, а самые крупные могли равняться с угловой башней в стене тарантийского дворца.
Подниматься надо было здесь или, в противном случае, не подниматься вовсе. Пристально оглядевшись и едва не принюхавшись по-собачьи, Майлдаф махнул брезгливо рукой, что должно было означать: «Поднимаемся, пропади оно все пропадом!»
Подниматься по крутому склону и постоянно держать в поле зрения его гребень было нелегко, прячась за щедро рассыпанные валуны и тут и там торчащие кусточки, оскальзываясь на не вполне еще просохшей после трехдневной давности ливня глине.
Наверху их ждал сюрприз — развалины каменной стены сухой кладки. Камни были темны и стары. Возраст их не поддавался определению, но некогда стена составляла около трех человеческих ростов, как можно было судить по некоторым ее участкам. Толщина стены достигала четырех локтей. Камни давно покрыл мох и лишайник, трава проросла сквозь щели, вездесущая камнеломка разорвала гранитные оковы, но кладка была сделана на совесть: гранитные блоки были подогнаны друг к Другу без малейшего зазора, а где нужно и обтесаны.
Пробравшись сквозь пролом, Евсевий и Майлдаф спрыгнули в густой пыльный бурьян. И тут же нырнули в него с головой, благо трава была достаточно высокой, чтобы скрыть присевшего на корточки взрослого мужчину. Причиной столь поспешного отступления был пикт, вылезший навстречу хайборийцам из зарослей на противоположном краю небольшой поляны. К счастью, туземец передвигался каким-то странным способом — спиной вперед, поэтому и не заметил лазутчиков. По дальнейшему наблюдению выяснилось, что причиной сего необычного поведения дикаря являлась объемистая корзина, куда тот складывал крупные Иссиня-черные ягоды. Ягоды эти росли на низких кустах с широкими зелеными листьями в форме лодочки с мелкими зазубринками по краю, и, чтобы достать до ягод, приходилось сгибаться в три погибели и приподнимать лист. Дабы избавить себя и свою поясницу от утомительных движений, пикт ползал на коленках и тащил по земле корзину, наполненную уже до половины.
Пикт был так увлечен своим занятием, что даже не заметил, как сзади по-кошачьи подкрался некто большой и сильный, чью тень увидеть не удалось по причине полуденного солнца.
Майлдаф напал на дикаря сзади и сдавил ему горло так, что тот мог только с большим трудом проталкивать внутрь легких воздух, но в то же время и не задыхался до смерти, а Евсевий быстро острым кинжалом разжал пикту зубы, запихал в рот кляп и туго связал за спиной руки. Встряхнув пленника за шиворот, как котенка — он оказался на три четверти локтя ниже Майлдафа,— Бриан недвусмысленно толкнул его к пролому в стене. Видя внушительный меч на поясе горца и кинжал в руках Евсевия, пикт безропотно подчинился.
Захватив горсть ягод, Майлдаф думал было попробовать, но остерегся: яд от растений, когда им напитывали стрелы, действовал безотказно и быстро, в отличие от змеиного. Подталкивая разом обмякшего и понурого пикта острием кинжала, Евсевий погнал его впереди себя сначала под гору, а потом через лес к стоянке.
Возвратившихся горячо приветствовали, ибо ожидание длилось уже весьма долго. Гандер и Сотти пока не вернулись, что вызывало тревогу.
— А что мы будем делать с пленным, позвольте узнать? — поинтересовался Арриго.— Кто-нибудь из нас, кроме Конана, знает пиктский?
Бриан почесал в затылке, только сейчас сообразив, что об этом стоило подумать, прежде чем бросаться сзади на первого попавшегося пикта.
— Ничего,— отмахнулся горец.— Если он не совсем тупой, мы ему быстро растолкуем, чего хотим. Вот и Евсевий у нас умный, он придумает.
В ответ Евсевий поморщился, но промолчал: он терпеть не мог, когда его называли умным человеком, ибо сам себя таковым не считал.
— Попробую объясниться с ним на языке рисунков,— с сомнением в голосе предположил Евсевий,— Если он захочет разговаривать.
— Захочет,— веско заявил мрачный Алфонсо, и по одному его виду было понятно: он знает, что говорит.
— Привяжите его к дереву и выньте кляп,— вздохнул Евсевий.— Времени у нас мало.
Пока все это выполняли, пикт слушался беспрекословно. Едва Алфонсо извлек изо рта пленника моток тряпок, засунутый в горячке схватки решительной десницей того же Евсевия, пикт ошарашил всех долгой, сбивчивой и проникновенной речью на непонятном языке.
— Евсевий, ты что-нибудь понял? — вопросил, опомнившись, Майлдаф, когда пикт наконец-то умолк и теперь стоял и таращил на своих похитителей испуганно-угодливые карие глаза. Сам он был молод — не старше семнадцати лет, значительно ниже Майлдафа, но для пикта весьма рослый. Питался юноша, очевидно, неважно, ибо был худ, но крепкие мускулы рук и ног и широкая грудь свидетельствовали, что ему приходится выполнять постоянную физическую работу, причем не слишком легкую. Лицо у него было продолговатое, смуглое, виски выпуклые, длинные прямые черные волосы зачесаны назад и собраны в длинный хвост. Рот был маленький, губы тонкие, скулы узкие, щеки худые, нос большой, тонкий и горбящийся, а глаза сощуренные, хитрые. Краски ни на лице, ни на теле, прикрытом только чем-то вроде короткой юбки, не было, только на левой груди пребывала татуировка, изображавшая большого лесного паука.
— Хвала Митре! — просиял ученый.
— Ты что-то услышал в этой тарабарщине? — удивился Арриго.
— Конечно!— обрадованно изрек Евсевий.— Это шемитский, один из приморских диалектов. Очень исковерканный, надо сказать.
— Подожди, посмотрим еще, поймет ли он тебя. Наверно, он знает только, как говорить на шемитском неправильно, а как правильно — не знает,— скептически предположил Донато.
— Ты тоже не слишком правильно говоришь по-аргосски, но с месьором Сотти вы прекрасно друг друга понимаете,— парировал аквилонец и смерил Донато уничтожающим взглядом, после чего обратился к пикту с длинной речью.
— Зачем говорить так много? Ведь он же забудет, о чем спрашивалось вначале! — недоуменно заметил Бруно.
Но пикт, как ни странно, что-то ответил, а Евсевий кивал головой, подтверждая, что понимает его.
— Он говорит, что его зовут Одри, что значит «рыба». Но это не настоящее его имя, а прозвище. А имя свое он нам открыть не может, так как очень боится, что его услышат злые духи. Шемитскому же он научился понемногу, когда купцы оттуда приезжали на меновой торг. Они три раза в год приезжают сюда.
— Что же он тогда делает здесь? Украл, наверно, что-то, вот и наказали? — спросил Серхио.
Евсевий перевел, пикт залопотал что-то в ответ.
— Нет, его не наказали,— усмехнулся аквилонец.— Сейчас у него возраст посвящения в воины, и он проходит свое испытание. Здесь пролегает граница их клана и земли каких-то дионтов. Наверно, другой клан. Это очень опасный рубеж, и охранять его нелегко.
— Почему же он нам все это рассказывает? Если он готовится в воины, то он должен молчать, а не выбалтывать секреты! — сообразил принц Конти.— Мы ведь даже не начинали пытать его!
Евсевий опять перевел, тщательно подбирая выражения. Юноша понял, но отвечал без тени смущения. .
— Это не считается у пиктов трусостью. Они полагаю, что воин должен биться мечом, копьем и палицей, а не языком. К тому же никакой страшной тайны он не выдал. А по ручью, он говорит, нам все равно придется идти, потому что лодка не может пройти по суше, так что ни их кордона, ни заставы дионтов нам не миновать.
— Забавно! — осклабился Донато.— А если мы пригрозим ему смертью, он покажет нам обходной путь? А может, и грозить не стоит? Может, и это не считается у них трусостью?
— Нет,— покачал головой Евсевий, когда обменялся речами с привязанным к дереву пиктом.— Не покажет, потому что обходного пути нет. К северу лежат земли некоего горного клана, с которым у них всегда война. Горцы держат на замке все пути на плоскогорье, и потому дорогу туда он не знает. К югу местность совершенно непроходима из-за топей. Нам можно пройти только по ручью и одной заброшенной тропке сразу за лощиной, но ее тоже стерегут дионты.
— Хочу сказать от себя, что дионты — это, по всей видимости, не пикты,— добавил Евсевий.— Своих он называет «Дети Серого Отца», а дионтов так и зовет — дионтами.
— Так спроси у него, кто это такие,— посоветовал Майлдаф.
— Непременно,— кивнул Евсевий.
Только он начал переводить, как папоротники на правом берегу раздвинулись и оттуда выскочили один за другим Полагмар и Сотти. Оба были запыхавшиеся и крайне возбужденные.
— Скорее! — быстро заговорил гандер.— Есть надежда прорваться! Они там сражаются с кем-то. Пока возятся, можно проскочить. А это еще кто? — осекся он, только теперь заметив привязанного к дереву Одри.
— Это мы с Евсевием поймали,— небрежно бросил Майлдаф.— Его зовут Одри. Он нам сказал, что здесь тоже есть горцы.
— Замечательно,— кивнул Сотти.— Это его, наверно, пикты звали. Орали как оглашенные. У них, по-моему, маловато людей. Им будет не до нас.
Одри, видимо, сообразил, что дело неладно, и затараторил что-то, обращаясь к Евсевию. Тот любезно ответил.
Одри сделал большие глаза, задергался и опять обратился к Евсевию, умоляя о чем-то.
— Он просит, чтобы мы отпустили его воевать с дионтами,— поведал Евсевий.
— Пусть обещает, что ничего о нас не скажет и не будет в нас стрелять, тогда отпустим,— посоветовал Сотти, нимало, казалось, не смущенный тем, что пикт и Евсевий запросто беседуют.
— Доверять дикарю?! — возмутился Арриго.— Он продаст нас со всеми потрохами! Я был в пуще и знаю их нравы!
— Вы были на границе, военачальник,— заметил Сотти.— А продавать нас ему будет некогда.
— А если мы его не отпустим, то, боюсь, и некому. Драка идет нешуточная. И зачем он нам, живой или мертвый? И потом, пикты, конечно, врут, как и все люди, но они дети перед шемитами, на языке коих он объясняется. Знаете, какую Шем получает прибыль от этих походов?
— Не знаю и…— начал было военачальник.
— Напрасно,— холодно оборвал зингарца Сотти.— Полюбопытствуйте у Норонья, он вам, может, и ответит.
— Хватит рассуждать! — рассердился флегматичный гандер.— Или мы плывем, или нас перебьют пикты или эти… Словом, те, кто выживет!
— Плывем, почтеннейший!
Все обернулись. Майлдаф, скаля зубы, стоял с мечом в руках, а где-то, уже локтях в семидесяти, трещали кусты: Одри и след простыл.
— Вельберы на воду! На весла! — скомандовал Серхио, мигом оценивший обстановку.
Боцман хоть и не был великим стратегом, но боев он на своем веку повидал достаточно и теперь предпочел не дожидаться, пока будущие союзники договорятся между собой.
Команда подействовала на всех, не исключая Сотти и Арриго. Вельберы стрелой понеслись навстречу неизвестности.
Ручей снова сделал извилину, и они очутились перед перекатом, который пришелся как раз промеж двух гранитных щек, уходящих на десять локтей вверх. Это и была граница горной пущи. Дальше начинался самый последний, но зато и самый высокий и крутой подъем к нагорным равнинам пиктов и горам, где, как выяснилось, обитали какие-то загадочные дионты.
Над ручьем с левой стороны поднималась та самая полуразрушенная стена, что Евсевий и Майлдаф обнаружили при вылазке. Из-за нее раздавались воинственные крики пиктов, слышался звон мечей. С противоположной стороны к самому краю обрыва подступал лес, откуда беспрерывно свистали стрелы. Некто невидимый, должно быть дионты, нещадно обстреливал пиктскую заставу.
Ручей журчал на перекате, обнажая кое-где острые гранитные клыки. Здесь было мелковато даже для вельберов, но выйти на берег и преодолеть препятствие волоком было невозможно.
— Под правым берегом чисто! — крикнул Донато, бывший впередсмотрящим на головном вельбере.— Можно пройти! И молитесь вашему Митре или кому еще, чтобы на нас не скинули увесистый камень слева, а справа не засадил стрелу наш любезный Одри!
Первый вельбер, управляемый Алфонсо, вильнул влево, весла ударили с новой силой, лодки рванулись вперед.
Коридор между щеками был длиной локтей двадцать пять, и вельберы, будь все на открытой воде, пролетели бы столь мизерное расстояние в мгновение ока. Но здесь протока была столь узка, что весла с левой стороны пришлось уложить вдоль борта и отталкиваться от стены руками, а с правого борта грести очень осторожно, чтобы вельбер не ткнулся носом в обрыв и не застрял, а также чтобы не скрести впустую веслом о многочисленные камни.
Один за другим вельберы втянулись в протоку. Правый берег навис над головой, и того, что находится там, никто не видел, только корни, извиваясь, торчали из скалы. Над левым берегом вставали руины стены, венчавшей собой небольшой перевал. Дальше левый берег опять круто скатывался вниз, но через три скадия вновь карабкался на скальную кручу. Кто возвел здесь эту крепость, рассуждать было недосуг. Достаточно было знать, что теперь его держали пикты, и если они заметят вельберы — а они это непременно сделают, если они не слепые,— то хайборийцы оказывались беззащитны под их стрелами. Впрочем…
— Евсевий! Майлдаф! В этой канаве воды меньше, чем в туранской пустыне! — обратился к аквилонцу и горцу Сотти.— Мы справимся на веслах и без вас! Возьмите луки!
Совет был подан дельный, и не последовать ему было бы неразумным упрямством. Теперь можно было без затруднения применить боевые луки, и, мгновение спустя, пиктский оборонительный рубеж оказался под двойным прицелом: с правого берега и с воды.
Первый вельбер прошел уже треть пути, когда на него обратили внимание. Пикты завопили вновь и не замедлили выстрелить по канувшим где-то в лесу белым колдунам, наславшим на лучших воинов клана большого разъяренного «рихо», о которых им донесли барабаны.
Пиктам мешали стрелы с противоположного берега, поэтому они не оказались столь точны, как могли бы быть на таком невеликом расстоянии, но Бруно невольно вскрикнул, когда костяной наконечник пробил ему плечо, а Фулвио упал ничком. Стрела торчала у него из-под левой лопатки.
Майлдаф и Евсевий выстрелили едва ли не раньше, чем пикты. Вопль негодования был знаком того, что хотя бы одна стрела нашла цель.
— Стреляйте, не давайте им высунуться! — призвал Арриго.
— Им и без нас не дают,— хладнокровно отвечал Майлдаф.— А они все равно будут стрелять, потому что они — воины.
Но, словно в подтверждение его слов, лучники на правом берегу принялись выпускать стрелы столь часто, что пикты и вправду лишились возможности высунуться из-за прикрытия, чтобы посмотреть, что же делается внизу.
— Наверное, там слева у них подошло подкрепление,— предположил Сотти.
Первый вельбер уже выходил из теснины, когда положение на правом берегу изменилось. Грянуло дружное «Клукхту!», зазвенели мечи. Пикты предприняли обходной маневр, а может, подошли с севера горцы, и неведомым дионтам пришлось плохо. Поток их стрел ослаб, и пикты, вынужденные отсиживаться за стеной, снова поймали на прицел две совсем было ускользнувшие от них лодки.
Конечно, Евсевий и Майлдаф не замедлили вернуть пиктам долг, но в древней крепости засели лучники не менее опытные и меткие. Видимо, граница с дионтами, не в пример меже с соседним кланом, считалась рубежом чрезвычайно важным, и сюда посылали только лучших воинов.
Бриан и Евсевий успели сделать по два выстрела в ответ на один выстрел пиктов, но ведь пиктов было раз в десять больше! Вельберы еще счастливо отделались, но Донато и Серхио были ранены, а Мархо разделил участь Фулвио. Мархо не повезло особенно. Он был загребным в лодке Серхио и, в отличие от рулевого, не мог наклониться. Четыре стрелы пронзили его насквозь, а пятая пробила грудь.
Но вельберы продолжали путь. Первый челн, благодаря тому что Мегисту вытащил весло из уключины и работал им теперь как шестом, уже вырвался из каменных тисков. Алфонсо, Eвсевий, Майлдаф, Мегисту, Сотти, Полагмар и принц Конти, которого нарочно усадили посредине,-могли чувствовать себя в относительной безопасности. Не повезло только бедняге Фулвио.
На противоположном, восточном участке бывшей стены кипел рукопашный бой, лучникам здесь делать было нечего — слишком велик был риск угодить в своего.
Шум боя на правом берегу сошел на нет. Кто-то одержал победу, и, судя по всему, это были противники пиктов, поскольку дождь стрел, обильно сыпавшийся на крепость, возобновился. Но то ли дионты не делали разницы между пиктами и хайборийцами, то ли успели забыть, что Евсевий и Майлдаф им помогли, но еще один выстрел был сделан по второму вельберу.
А вот вельбер был мишенью куда как уязвимой! Не показываясь из-за стволов, дионты обрушили на лодку град стрел. С головного челна было видно, как выронил весло и медленно упал лицом вниз Родригес-младший, как тяжелый панцирь увлек вон из лодки уже мертвое тело Арриго, как загорелый здоровяк Бруно дернулся и затих, когда разом несколько смертельных жал вонзились в него. Учитывая, что Мархо уже был в той лодке бесполезным грузом, положение оставшихся четверых становилось катастрофическим.
Родригес-старший в бессильной ярости воздел к небу кулак, но что он мог против невидимого врага, глумившегося над ним с недосягаемой высоты! Майлдаф и Евсевий выстрелили по деревьям на удачу. По радостному реву пиктов, приписавших, должно быть, чужой успех себе, стало понятно, что дионты почувствовали на себе мощь аквилонских луков. Лучшими стрелками на материке по праву считались гирканцы, но и они не побрезговали бы такими воинами!
— В воду их, иначе сам пропадешь! — взревел Серхио. Кривясь от боли, сам раненный в предплечье, он поврежденной левой рукой держал руль, а правой схватил за рубаху неподвижного Мархо, приподнял тело и выпихнул за борт. Могучий Деггу, тоже получивший ранение, с трудом освободил лодку от тела Бруно. Военачальник Арриго обрел вечный покой на дне безымянного ручья, но Родригес не желал поступать с братом так кощунственно. Молодой человек едва сдерживал слезы, когда Донато, не в первый раз видевший смерть, резко бросил ему в лицо:
— Живо за весла, если хочешь похоронить его по-людски, сопляк!
Зингарец подчинился. Второй вельбер, вслед за первым, вышел на широкую воду.
Тем временем пикты вновь стали одолевать, и новые стрелы полетели в сторону вельберов. Первый был уже труднодосягаем, и лишь две стрелы безвредно ткнулись в обшивку, даже не застряв в ней. Но второму не повезло в третий, и, к счастью, в последний раз. Пикты добили-таки Донато, а старший брат последовал за младшим.
Серхио обернулся, провожая взглядом гибельный перевал. На обломках угловой башни стоял молодой пикт с натянутым луком и стрелой, нацеленной, казалось, прямо на него, Серхио, и моряк понимал, что лучник не промахнется. Это был Одри. Пикт глянул вниз и отпустил тетиву. Стрела просвистела рядом с плечом Серхио. В последний миг моряк увидел, как пикт махнул ему рукой и исчез за стеной. Это был знак. Одри сдержал обещание.
На открытой воде — а сразу перед щеками ручей разливался, становясь тихой речушкой,— Деггу мог один с успехом заменить четверых, и он настиг первый вельбер, сбросивший скорость в ожидании товарищей, уже через пятьдесят локтей.
Шум боя удалялся, и новая страна, куда они проникли, потеряв половину людей, открывалась перед ними. Знакомый волчий вой был первым мирным звуком, приветствовавшим их появление.
Глава четвертая
Три дня кожаный челн Ллейра и Ойсина шал, ведомый гигантским селиороном, на полуночный восход, и Конан снова видел, как огромен и многолик Океан. Сначала они благополучно пересилили шторм. Ойсин и вправду на редкость умело управлял суденышком, но парус потом все же пришлось убрать. Носовую часть лодки успели затянуть кожаной крышей, прежде чем хлынул ливень.
Конану случалось оказаться в бурном море в ненастье на маленькой лодке, но вот в кожаном челне он проходил такое испытание впервые. Черные валы в семь локтей высотой поднимались по курсу лодки и гнались за ней по пятам, вздымаясь за кормой, но ни разу не допустил Ойсин ошибки, подставив челн к волне бортом. После, когда Ойсин устал, его сменил Ллейр, а когда устал и он, к рулю сел Конан. Бурная ночь миновала, и розовой полосой загорелся наутро восход. Ураган улетел на запад, и хоть ветер был еще яр и свеж, небо светилось лазурью. Вновь поднялась впереди гребнистая спина селиорона, и путь их продолжился.
Вскоре увидел король Конан, как морские звери и птицы небесные сопутствуют им, направляясь к полуночному закату, и понял, что не обманулись в ожиданиях своих Ойсин и Ллейр и что попал их челн в иные моря, нежели те, что знал Конан прежде. Ибо море сделалось не серым, подобно свинцу, но винноцветным, как свойственно водам юга. И дивные животные являлись к поверхности: о существовании многих не подозревал король Конан. И другие чуда морские — дельфины, и меч-рыба, и кальмары, и великие рыбы, и морские кони, и иные — сопровождали челн в течение этого дня и еще трех, пока не явились им с полуночного заката берега Касситерид.
Все это время вели они беседы о давних годах, кои были памятны Ллейру и Ойсину, и о временах нынешних немало поведал им король Конан, но утаил, зачем оказался в море, сказав, что лишь плыл в Мессантию, получив приглашение от короля аргосского Мило.
Касситериды возникли на горизонте на четвертый день плавания, к полудню. Ветер дул попутный, и челн быстро шел курсом на северо-запад. Море, вовсе не похожее на суровые воды у берегов Ванахейма, играло волнами цвета молодого виноградного вина — еще сизо-зеленоватого, не приобретшего утонченности и строгости рубина от многолетней выдержки. Воздух уже за несколько лиг от островов звенел от птичьего гомона. В волнах резвились дельфины, стремительно неслись на небольшой глубине или прямо по поверхности, словно скользя, причудливые птицы с длинными крепкими клювами, использующие крылья как плавники, но не умеющие летать. Они казались жирными и неуклюжими, но в воде перемещались с ловкостью, не уступающей дельфиньей. Солнце стояло в зените, играя ярко-желтыми лучами, и ничто не предвещало событий, ради коих прибыли сюда — случайно или по доброй воле — трое мужчин на кожаной лодке.
Но сами острова, в противоположность радостному, полному жизни морю, выглядели сурово, будто древние развалины в зеленом весеннем лесу. По сути, так оно и было. Касситериды медленно и неуклонно погружались в океан. Волны размывали песчаные их берега и незаметно подтачивали гранитные скальные твердыни. От некогда обширного архипелага ныне остался большой низкий остров, являвший собой гряду холмов, заросших темным сосняком, и мелкое озеро, этими холмами окруженное. Собственно, озеро и занимало большую часть поверхности острова, а холмы служили ему лишь обрамлением.
Кроме этого острова рядом располагались шесть гораздо более мелких островков, также являвших собой лесистые холмы и дюны, и целая россыпь скал и рифов, поднимающихся над поверхностью с обширной рыбной банки, еще не ушедшей глубоко в пучину.
Это хорошо, что ветер попутный,— рассуждал Ойсин, снова восседавший на корме, время от времени поправляя руль загорелой рукой, перевитой тугими веревками мускулов и окольцованной серебряным браслетом старинной работы.— Успеем войти в протоку, что отделяет озеро от океана. Когда настанет отлив, да еще такой, как сегодня, берег обнажится, а тащить лодку через перешеек у меня большой охоты нет.
— А краген? Он как проникнет в озеро? — Ллейр спрашивал специально, чтобы Ойсин говорил дальше. И он, и Конан уже знали все возможные подробности предстоящего им, но таковы были обычаи: рассказчику надлежало время от времени задавать вопросы, чтобы он вел свое повествование от вехи к вехе. Все прекрасно знали, что последует дальше, но слушали с удовольствием. В устах хорошего рассказчика старое предание всегда звучало свежо.
— Он проникнет в озеро сухим путем, ибо способен ползти по суше, перебирая своими клешнями и щупальцами, Все живое, что есть на острове, в это время прячется и затихает, хотя на земле он вовсе не быстр и не способен вести охоту. Но черной волей своей угнетает всякую тварь и вселяет беспричинное беспокойство и уныние во всякое сердце.
— И в сердце человека? — не унимался Ллейр.
— Как и всякого живого существа,— важно подтвердил Ойсин.— И немалой стойкостью воли должен обладать человек, который посмеет выйти на поединок с чудовищем, ибо поддаться его чарам значит потерпеть поражение, еще не приступив к схватке.
— А как же одолеть чудовище? Ведь силою он много превосходит величайших из тварей, ходящих по суше, и даже исполинские эйсы избегают встречи с ним в темных глубинах,— продолжал расспрашивать рыжеволосый Ллейр.
— Так и есть,— кивал Ойсин, блестя на солнце гладко бритой головой, лишь на висках его серебрилась благородная седина.— Но, влекомый видом луны, лежит он на мелководье либо и вовсе выползает на сушу, и там много теряет в проворстве, хоть и не убывает черная сила его, и горе тому, кого захватят его клешни и щупы. Искусный же воин прежде всего лишил бы крагена зрения, ибо огромные его глаза преисполнены ненависти и злобы, и не только зрит он ими все про-исходящее, но и вселяет смущение в сердце противника своего. После же следует отсекать мечом один за одним щупы его, подобные гигантским змеям, и тут надо явить изрядные доблесть и ловкость. Огня чудовище не страшится, но и защиты от него не имеет, посему и горящий факел может послужить оружием умелому воину. Также следует затем отсечь крагену гигантские его клешни, ибо пока есть при нем хотя и одна из двух, невозможно подступить к нему вплотную. И тогда лишь, пробив крепкий панцирь его, на что способна лишь могучая рука великого мужа, можно поразить крагена в самое сердце и прервать тем его злодеяния.
— Да, непросто совершить такое,— согласился Конан. Рассказ закончился, и теперь можно было просто поговорить.— Однажды в пустыне мне пришлось схватиться с подобной тварью. Она более напоминала червя, но ее можно было назвать и песчаным спрутом. Было это так…
Конан начал свою повесть — о караванных тропах Турана, зуагирах и песчаном равахе. Киммериец уже рассказывал это, но впопыхах и не очень подробно, так что теперь уже ему задавали вопросы Ллейр и Ойсин, а он со значением отвечал, продолжая вить нитку рассказа. Остров меж тем приближался.
* * *
Огромное красное солнце медленно опускалось в густые желто-зеленые тростники. Две гигантские исхлестанные ветром скалы, издали видимые как длинные и тонкие, словно неровные столбы, служили ему воротами для ухода в подземный мир. Немногочисленные в этот час птицы с прощальными кликами солнцу кружили над озером, собираясь устроиться поудобнее на камнях и кочках.
Над зарастающим озером поднимались холодные сизые туманы. Звуки в их мареве глохли, затихали. Силуэт большой птицы показался над травой.
— Вид замечателен,— молвил Ллейр, любуясь редким зрелищем заката.— Так ли было все и двадцать лет назад? — обратился он к Ойсину.
В отличие от спутников, Ойсин уже посещал Касситериды.
— Почти так,— отозвался жрец.— Только озеро еще больше заросло.
— Поднялось ли море?
— Разве что немного.
Ловким маневром руля Ойсин обогнул плоский камень, на котором чайки, складывая крылья и чистя перья клювами, готовились ко сну.
Смеркалось. Протрещал запоздалый бекас, и все стихло. Скала слева теперь разделяла выступающий над горизонтом край солнца на две неравные доли, небо же на западе покрылось разноцветными, слоями наползающими одна на другую полосами — облака и туман на разной высоте различно отражали последние лучи.
— Где мы будем его ждать? — спросил Конан.
— На скалах,— отвечал Ойсин.
Они же почти отвесные,
— Там есть бухта и лестница наверх, и плавника всегда в достатке.
— Кто построил лестницу?
— Не только лестницу, там есть и вырубленные нарочно пещеры,— пояснил Ойсин.— Не знаю точно. Мореходы многих народов высаживались здесь.
— Неужели до этого забытого богами места так часто добирались? — немного удивился король.
— Чаще, чем ты думаешь, и даже работали. Добывали олово.
— Зачем же ушли отсюда?
— Наверно, рудники истощились. И мореплавателей стало меньше,— вздохнул Ойсин.— Последние записи в книгах о посещении этих островов до меня и Бейдиганда — пятисотлетней давности. Нам стоит поторопиться,— добавил он.
Несмотря на двадцать прошедших лет, Ойсин отлично помнил проход, и скалы росли на глазах. Когда солнце показывалось из-за овида самым краем и плясало на чистой у скал воде дорожкой последних алых бликов, лодка вошла в бухту.
Глава пятая
Обоих Родригесов и Донато похоронили на песчаном мыске как раз у начала первых горных отрогов, у подножия могучего камня, на четыре человеческих роста поднимавшего свою макушку над ручьем. Евсевий отслужил предписанный по канонам митрианства обряд, и плавание продолжилось.
Бросать второй вельбер не хотелось, да и девятерым в одном челне было тесновато. Поврежденная левая рука у Серхио распухла и отказывалась служить, но правая была в порядке и руль держала крепко. К боцману и Деггу, отделавшемуся царапинами, пересели Сотти и Полагмар. Принца градоначальник Мерано предусмотрительно оставил вместе с лучниками.
Холмы на правом берегу постепенно делались все выше, напоминая теперь лесистые предгорья Темры. На левом берегу местность ровно шла вверх. Скальные гряды словно ступени вставали одна за другой, разделяя склон на террасы. Долина ручья все глубже врезалась в тело плоскогорья, и лес спускался к воде с уже весьма отдаленных окрестных высот.
Дионты не показывались, и Евсевий начал уже было думать, не примерещилось ли ему все это, когда всеобщее молчание нарушил Майлдаф.
— Месьор Сотти! — позвал он. Громко кричать не пришлось, так как вельберы шли не более чем в локте один от другого.— А почему ты просил Евсевия переводить? Ведь ты же понимал, о чем он говорит с Одри?
— Понимал,— согласился градоначальник.— Но я не знаю шемитский так же хорошо, как Евсевий, а говорю на нем и вовсе скверно. Но то, что говорят другие, особенно если это не очень сложно, всегда пойму. А зачем тебе понадобилось это знать, Бриан?
— Да так, незачем,— не стал врать Майлдаф.— Я про дионтов хотел поговорить. Они, конечно, мерзавцы, что стреляли в нас, но выглядят занятно.
— Как! — поразился Евсевий.— Ты успел их рассмотреть и до сих пор молчал?
— Ну да,— согласился горец.— Как-то не к спеху все выходило. Так вот, они получаются невысокого росточка, вроде гномов, только немного повыше, и коренастые, но не такие плотные, как гномы. Сами или белобрысые, но не как гандеры, а как нордхеймцы, желтоватые, что ли, или каштановые. И лица у них такие… Ну, мелкие, наверно.— Горец явно испытывал затруднения в подборе точных слов для описания дионтов.— Носы вздернутые слегка, лоб широкий такой, крутой, но не высокий. И скулы узкие и острые. А еще уши прижатые. Сильнее, чем обычно у людей. И подбородок твердый, как будто из камня высечен, но не тяжелый, как у месьора Публио. В общем, так у нас в Темре всегда рисовали Народ Холмов.
— Что за Народ Холмов? — спросил Конти.— Месьор Бриан, расскажи.
Майлдаф вопросительно глянул на Евсевия.
— Расскажи, Бриан,— кивнул тот,— раз уж сам затеял. Может быть. Народ Холмов существует? В паков тоже не все верили, а что получилось?
— Народ Холмов — это такой народ, который живет в холмах, поэтому и называется Народом Холмов,— изрек горец со значением.— И это истина. Они выглядят так, как я вам только что описал, а женщины у них все больше блондинки и, говорят, очень недурны собой. Этот народ очень древний. Они пришли в Темру вместе с паками, если не раньше, прогнав на север, в Гиперборею, другой народ, Фиана-на-талиан, но речь сейчас не о них. Когда в Темру пришли мы, и там стала земля Гвинид, Народ Холмов уже ушел в холмы, оставив нам леса и болота. Они жили на холмах и под землей, внутри холмов, но не как паки — в тесных темных коридорах,— а в больших подземных залах с озерами и светящимися сталактитами…
— Бриан, откуда ты знаешь такие слова? — поразился месьор Сотти.— Ты хоть и торгуешь шерстью…
— Я тебе могу прочитать наизусть «Превратности» Орибазия Достопочтенного, притом на староаквилонском,— заявил Бриан.— С Евсевием познакомишься, он тебя еще и не такому научит. Но это потом. Так вот. Народ Холмов ушел в холмы, потому что кто-то их туда загнал, как мы потом загнали паков в пещеры, Но кто это сделал, сказать нельзя, так как Народ Холмов из-за этого стал скрытен и недоверчив. Сначала горцы подружились с ними. Ну, не подружились, конечно, но и не вздорили, даже свадьбы иногда играли. Торговали, из луков стреляли на лугу, но и это прошло, как проходит все хорошее. Народ Холмов выдумал себе какую-то дурацкую веру, или духи им нашептали, или кто-то принес — они со всякими якшались: с паками, с гномами, еще невесть с кем… И стали горды безмерно. И это еще бы ладно, но зачем-то они озлились на весь свет, холмы свои закрыли, стали людей убивать.
Ни к чему хорошему это не привело. Нас было больше, и мы быстро победили. И тогда Народ Холмов вообще пропал. То ли ушел опять неизвестно куда, то ли сгинули они в своих сидах. Но если и так, то не все, потому что иногда их видят в холмах, и это всегда к беде. Вот старый Махатан, троюродный дед Мойи по отцовской линии, видел такого, а через три дня у него все куры передохли от какого-то мора. Ну и прочие неприятности.
Говорят еще, что они теперь стали колдунами, что их потрогать нельзя, а они над тобой властны… Но это врут. Если бы так было, они бы давно нас извели, да и Аквилонию с Киммерией заодно. А мы живем. Вот, собственно, и все. Всяких саг про Народ Холмов я знаю много, но это уже мелочи,— закончил Майлдаф.— Вот, кстати, вам живой пример,— указал он на правый берег в направлении вниз по течению.
Все взоры немедленно обратились туда. И действительно, на стволе, упавшем в реку, стоял человек в точности такой, как описал горец.
Вышел ли он к речке только что или наблюдал за людьми, прячась за деревьями, было уже неважно. Главное, что их заметили во второй раз и что берега реки не безлюдны. А это было чрезвычайно
— Давайте его поймаем! — азартно предложил Конти.
— Не выйдет, принц,— усмехнулся Алфонсо.— Пока мы развернемся, он будет уже за четверть лиги отсюда.
— По-моему, вообще не стоит их трогать, если судить по рассказу Майлдафа,— заметил Сотти,— Этого малого Евсевий легко бы снял стрелой, но через полдня и нас перестреляют как цыплят где-нибудь на повороте.
— Месьор Сотти прав,— подтвердил Евсевий.— Наши потери и без того велики, чтобы нападать первыми. Пускай дионты воюют с пиктами без нас. Наше спасение — это движение. Чем дальше мы сумеем прорваться, тем ближе мы к восточной границе пущи.
Лежащее поперек потока дерево вместе с любопытным дионтом скрылось за поворотом.
К вечеру они поднялись по ручью так высоко, что на берегах опять появились ели. Местность с потерей ярко-зеленых теплолюбивых растений стала более привычной на вид, но и более мрачной. Или так казалось, потому что подступал вечер, а долина ручья все глубже врезалась в склон?
За очередным извивом — двенадцатым с тех пор, как они миновали злополучную теснину, как подсчитал Евсевий,— им открылся остров, который вода обегала двумя спокойными светлыми струями.
Остров был невелик — не более десяти локтей в поперечнике — и низок. На нем, помимо высокой травы, рос огромный дуб, под сенью коего покоился внушительных размеров серый камень. На лицевой его поверхности, некогда полированной, а ныне весьма потертой, виднелись высеченные неведомо когда линии.
— А вот и подарок от гномов! — обрадовался Майлдаф.— Высаживаемся?
— Скорее пристаем,— поправил его Серхио. Евсевий сделал с рукой все, что мог, но покуда она болела. Серхио терпел.
На Деггу все раны зажили мигом, как на псе. Могучий моряк с легкостью вытянул на сей клочок суши обе лодки.
Времени у нас не так много, посему поторопись. Смеркается здесь быстро,— предупредил аквилонца Сотти.
— Знаю,— ответствовал Евсевий.— Но все ж не так, как в Черных Королевствах.
Ученый вновь склонился над камнем, водя, как слепой, по плохо видным чертам пальцами, беззвучно шевеля губами, почесывая бороду и время от времени царапая что-то ножом на коре.
Все остальные занялись своими делами. Принц Конти совершил путешествие по острову и нашел его достаточно замечательным, для того чтобы соорудить такой же в парке мессантийского дворца. Майлдаф, Полагмар и Сотти озирали окрестности. Взору их представал однообразный и суровый, но вдохновляющий своей мужественной мощью и первобытной силой пейзаж. Увидеть такое в Аквилонии возможно было разве только в Темре или Гандерланде, но и там леса были хоть как-то обжиты. По крайней мере, путник знал, что это действительно так. Здесь же все было незнакомо, а оттого дышало тайной, и майлдафовские саги оживали дыханием этих гор и лесов — конечно, для тех, кто их слышал, и пять — или сколько там? — тысяч лет, которыми Евсевий определил возраст серого камня, не казались тяжкой глыбой: они дремотной тишиной, седым лишайником и пыльцой незнаемых трав лежали на лапах этих вековечных елей.