Когда оба эти торговца причалили к борту, я остался очень доволен их внешним видом или, вернее, внешностью обоих и речами одного из них. Я тосковал по белым соседям после четырехлетнего пребывания на экваторе, казавшегося мне тюремным заключением, с навлечением \"табу\" и хождением в Правление за снятием его, с покупкой джина и стремлением к пьянству, за которым следовало раскаяние, с сиденьем дома по вечерам в компании лампы или хождением по берегу и придумыванием, как бы выругать себя за то, что нахожусь здесь. На моем острове белых, кроме меня, не было, а на соседнем, куда я перебрался, большую часть общества составляли одни простые покупатели. Потому-то я и рад был видеть двух вновь прибывших. Один из них был негр, но оба они были в франтовских полосатых куртках, в соломенных шляпах, а Кэза так и в городе считали бы щеголем. Он был маленький, желтый, с ястребиным носом, светлыми глазами и с подстриженной бородкой. Откуда он родом, никто не знал, по разговору знали только, что он англичанин. Он, очевидно, был хорошего рода и получил превосходное образование. При этом он одарен был и талантами: играл на гармонике, а с веревкой, пробкой и колодой карт делал фокусы не хуже любого профессионала. Он при желании мог вести и салонный разговор и ругаться не хуже любого янки, и замучить своими остротами канака. Самое выгодное, по его мнению, занятие, было всегда его занятием, и за что он бывало ни возьмется, выходит так естественно, будто он для того и создан. Он обладал мужеством льва и лукавством крысы, и если он теперь не в аду, то, значит, такого места вовсе не имеется. Я знаю единственную хорошую черту этого человека, а именно: любовь и доброе отношение к жене, уроженке Самоа, красившей волосы в красный цвет по моде женщин Самоа. Когда он умер (о чем я расскажу), у него нашли настоящее христианское завещание, по которому вдове досталась вся его собственность, все имущество негра и большая часть товара Билли Рен-Доля, потому что книги вел Кэз. Она уехала на родину на шхуне Мэнуа и хозяйничает дома до настоящего времени.

– Вы надолго приехали?

– У меня билет с открытой датой. Гостиница была заказана до выходных с возможностью продления. Сегодня я забрал свои вещи. – Кюнце кивнул на чемодан. – Но договорился о повторном заселении с вечера воскресенья. У них есть свободные номера. Вы поможете мне найти хотя бы Константина?

Но обо всем этом я в то первое утро знал не больше мухи. Кэз приветствовал меня как джентльмен и друг, предложил мне свои услуги, особенно необходимые ввиду моего незнакомства с туземцами. Лучшую часть дня мы просидели в каюте, выпивая за знакомство. Мне никогда не приходилось слышать человека, говорившего более метко. На островах не было более остроумного и плутоватого торговца. Фалеза представился мне самым подходящим местом, и чем больше я пил, тем легче становилось на душе. Последний торговец бежал с острова, воспользовавшись судном, шедшим с Запада. Капитан нашел дом закрытым; у туземца-пастора были ключи и письмо, в котором беглец признавался, что боялся за свою жизнь. Так как фирма осталась без представителя, то и груза, разумеется, не было. Ветер был попутный, и капитан, рассчитывающий при хорошем ходе добраться засветло до соседнего острова, ускорил выгрузку моего товара. Кэз сказал, что мне не стоит соваться с носом, что фалезцы народ честный, что вещей моих никто не тронет, разве только какие-нибудь мелочи: ножик, пачку табака; что мне самое лучшее сидеть смирно до ухода корабля, затем идти прямо к нему, повидать капитана Рендоля — отца берега, добыть съестного, и идти домой спать, когда стемнеет. Был полдень, и шхуна отправилась в путь раньше, чем я ступил на берег Фалеза.

– Помогу, – кивнула я.

От выпитых на борту стаканчиков вина и долгого крейсирования, почва колебалась у меня под ногами, подобно корабельной палубе. Местность была похожа на только что написанный красками ландшафт, ноги у меня шли в такт. Фалеза мог быть волшебным лугом, если таковые имеются, и жаль было бы, если б их не было. Приятно было идти по траве, видеть высокие горы, смотреть на мужчин в зеленых венках и на женщин в ярко-красных и голубых одеждах. Мы шли, одинаково наслаждаясь и ярким солнцем, и прохладою тени. Детишки с плутовскими глазами и коричневым телом бежали за нами с радостными возгласами, похожими на писк домашней птицы.

— Надо будеть вам раздобыть жену, — сказал Кэз.

— Это верно, — сказал я. — Я было и забыл.

– Вы с ним, случайно, не знакомы? – с надеждой спросил Кюнце.

Нас окружила толпа девушек. Я остановился и стал выбирать среди них как паша. Они нарядились по случаю прихода корабля и представляли красивую картину. Если и был в них недостаток, так это излишняя ширина бедер. Я именно думал об этом, когда Кэз дотронулся до меня.

– Сегодня познакомилась.

— Вот хорошенькая, — сказал он.

– Где?

Я увидел девушку, идущую одиноко по другой стороне. Она ловила рыбу и была в промокшей насквозь рубашке. Она была молода и очень стройна для островитянки, с продолговатым лицом, высоким лбом и странным застенчивым, неопределенным, не то кошачьим, не то детским выражением.

– Здесь.

— Кто это? — спросил я. — Она годится, пожалуй.

Я также объяснила, кто такой Коля, который проявил заботу о несчастном швейцарском адвокате, попавшем в Россию.

— Это Умэ, — ответил Кэз и, подозвав ее, заговорил с ней на туземном языке.

– Ох, если б я знал… Если бы я знал… – Кюнце схватился за голову, потом вдруг замолчал и задумался. – Но почему никто не получил наши уведомления?

Что он ей говорил, не знаю, но она во время его речи вскинула на меня робкий взгляд, как ребенок, увертывающийся от удара, затем снова опустила глаза и улыбнулась. Рот у нее был большой, но губы и подбородок точеные, как у статуи. Улыбка появилась на мгновение и исчезла. Она стояла с опущенной головой, выслушала Кэза до конца, ответила ему приятным полинезийским говором, глядя ему прямо в глаза, затем выслушала его ответ, поклонилась и ушла. На мою долю не досталось больше ни взгляда, ни слова, ни улыбки.

– Может, адрес не совпадает с реальным адресом проживания Константина и Николая? – высказала версию я. – А в «Ювелирном доме» конверт мог просто затеряться.

— Я думаю, дело уладится, — заметил Кэз. — Вы заполучите ее. Я потолкую со старухой, и вы приобретете вашу избранницу за пачку табака, — добавил он, осклабясь.

– Как затеряться?! Это большой конверт с логотипом нашей адвокатской конторы! Как может теряться деловая корреспонденция в такой крупной фирме?

Должно быть, ее улыбка запечатлелась в моей памяти, потому что я резко ответил:

— Она на такую вовсе не похожа.

— Не знаю, такая ли она, но думаю, что она надежна, — себя бережет, с толпой не якшается и прочее. Пожалуйста, поймите меня! Умэ выше общего уровня. — Он говорил горячо, что приятно удивило меня. — Я не говорил бы с такой уверенностью, что добуду ее, если бы она не влюбилась в очертание вашего носа. Вам остается держаться в стороне и предоставить мне устроить дело с матерью по-моему, а я уж приведу девушку к капеллану, чтобы повенчаться.

Слово \"повенчаться\" мне было не по душе, что я и сказал:

— Тут нет ничего страшного, — возразил Кэз. — Капелланом будет негр.

В это время мы подошли к дому этих трех белых — негр считается белым, как и китаец. Представление странное, но обычное на островах. Дом был большой, с ободранной шатающейся верандой. На лицевой стороне находились контора и магазин с мизернейшей выставкой товара: ящика два жестянок с маслом, бочонок сухарей, несколько кусков бумажной материи, которую и сравнивать с моей было нельзя. Хороша была только контрабанда, то есть оружие и спиртные напитки.

\"Если это мои единственные соперники, я хорошо устроюсь в Фалезе\", — подумал я. Они могли победить меня только напитками и друзьями.

В задней комнате сидел на корточках на полу старик, капитан Рендоль, жирный, бледный, голый по пояс, сивый как барсук, с неподвижными от пьянства глазами. Тело его обросло волосами и было облеплено мухами; одна сидела у него на глазу, а он даже и не замечал. Вокруг жужжали москиты. Чистоплотный человек охотно прикончил бы его и похоронил бы сразу. Вид его, мысль, что ему семьдесят лет, что он некогда командовал судном, вышел на берег франтом, говорил громкие речи в судах и консульствах, сидел на клубных верандах, мысль эта болью сжала мое сердце и отрезвила меня.

Он хотел было подняться, когда я вошел, но попытка не удалась, поэтому он просто подал мне руку и пробормотал какое-то приветствие.

— Папа здорово нагрузился нынче, — заметил Кэз. — У нас тут была эпидемия, так вот капитан Рендоль принимает джин как предупреждающее средство. Так что ли, папа?

— Никогда в жизни не принимал такой штуки! — воскликнул капитан с негодованием. — Я пью джин, мистер, как вас, для сохранения здоровья.

— Совершенно верно, папа, — сказал Кэз, — но вы выпьете и для подкрепления. У нас будет свадьба: мистер Уильтшайр собирается сочетаться браком.

— С кем? — спросил старик.

— С Умэ! — ответил Кэз.

— С Умэ! — крикнул капитан. — Зачем она ему понадобилась? Он приехал сюда ради здоровья? На кой черт ему Умэ?

— Засохните, папа! — сказал Кэз. — Не вы женитесь на ней. Ей вы не крестный отец, не крестная мать. Полагаю, мистер Уильтшайр поступает так, как ему нравится.

Он извинился, что должен уйти хлопотать о свадьбе, и оставил меня одного с этим жалким существом, которое было его компаньоном и, по правде сказать, его жертвой: и товар и место принадлежали Рендолю, Кэз же и негр были паразитами, прилипшими к нему и кормившимися им, подобно мухам, которых он также мало замечал. О Билле Рендоле я действительно не могу сказать ничего дурного, кроме того факта, что он мне был противен, и время, проведенное в его обществе, казалось мне кошмаром.

Комната была полна мух и удушающе жаркая, так как дом был грязный, низкий, маленький, стоял на скверном месте, за деревней, у опушки кустарника и был закрыт со стороны дороги. Постели троих мужчин были устроены на полу, тут же свалены были в беспорядке кастрюли, сковородки и посуда. Мебели вовсе не было. Рендоль в буйные минуты уничтожил ее. Тут же я сидел и ел обед, поданный нам женою Кэза; тут же занимали меня разговором эти остатки человека; коснеющим языком рассказывал он старые пошлые анекдоты, старые истории, сопровождаемые сиплым смехом; моего угнетенного положения он не сознавал. Он все время прихлебывал джин. Временами засыпал, затем снова просыпался, вздрагивал, охал и время от времени спрашивал меня, почему я хочу жениться на Умэ.

— Не следует тебе, дружок, допустить себя стать подобным этому старому джентльмену, — твердил я себе целый день.

Было, должно быть, часов около четырех пополудни, когда задняя дверь медленно открылась, и в комнату вползла чуть не на животе странная старуха-туземка, вся запеленутая в черную материю, с седыми спутанными волосами, с татуированным лицом, что не было в обычае на этом острове, и с большими, блестящими, помешанными глазами. Она уставила их на меня с восторженным, на мой взгляд, несколько деланным выражением. Отчетливых слов она не говорила, а просто щелкала и чавкала зубами, лепеча как ребенок, просящий рождественского пудинга. Она прошла по всему дому, направляясь прямо ко мне, доползши до меня, схватила мою руку и начала мурлыкать над ней как кошка. От мурлыканья она перешла к пению.

— Кто это, черт возьми? — крикнул я, пораженный всем этим.

— Это Февао, — сказал Рендоль.

Я увидел, что он заковылял в дальний угол.

— Вы ее боитесь? — спросил я.

— Мне бояться! — откликнулся капитан. — Я ей не доверяю, мой друг! Я ее на порог не пустил бы, но сегодня дело другое, сегодня свадьба. Это мать Умэ.

– Может.

— Положим, это верно, но чему она так рада? — спросил я, более раздраженный, пожалуй, более испуганный, чем хотел показать. Капитан пояснил, что она восхваляет меня в стихах за то, что я женюсь на Умэ.

— Прекрасно, старушка, — сказал я с неудачной попыткой к смеху. — Весьма признателен. Скажите мне, когда покончите с моей рукой.

Она как будто поняла. Пение перешло в крик и смолкло. Женщина выползла из дома точно так же, как вползла в него, и, должно быть, прямо пробралась в кусты, потому что, когда я последовал за нею к дверям, она уже исчезла.

Хотя мне самой казалось странным, что потерялись три конверта. А если брать других Верещагиных, то шесть! Нет ли здесь чьей-то злой воли? Но к Кюнце у меня был другой вопрос. Ведь наше детективное подразделение еще не нашло внебрачных детей Верещагиных, мы даже пока не можем дать точный ответ, есть они или нет.

— Странные обычаи, — заметил я.

— Странный народ, — сказал капитан и, к великому моему удивлению, осенил крестным знамением свою обнаженную грудь.

– Я должен уведомить о наследстве четверых известных наследников, но раздел наследства будет осуществляться после получения нами отчета вашего детективного подразделения. Я каждому известному наследнику должен сказать лично, что он является наследником, и вручить уведомление, которое он должен подписать. Потом мы должны обговорить, как будем держать связь. Им всем придется прибыть в Швейцарию лично, и тогда они уже узнают, что получают. Думаю, что раньше чем через месяц никто из них не приедет. – Кюнце кисло улыбнулся. – А уж за это время мы точно получим от вас отчет. Ваша фирма нас никогда не подводила.

— Как, разве вы папист? — воскликнул я.

– Вас устроит, если я сейчас приведу к вам Константина?

Он с презрением отрекся.

– Конечно!

— Самый рьяный баптист, — возразил он, — но и у папистов, милый друг, есть кое-что хорошее и в том числе вот это самое. Послушайтесь моего совета, и если встретите где-нибудь и когда бы то ни было Умэ, Февао или Вигура, или вообще кого-либо из этой толпы, обратитесь в паписта и сделайте то, что сделал я. Понимаете? — спросил он, снова перекрестясь и подмигивая тусклым глазом. — Нет, сэр, папистов здесь нет!.. — и долго еще после этого сообщал он мне свои религиозные взгляды.

Я предупредила, что он может быть с девочкой, и также рассказала все, что мне было известно о гибели ее матери и брата. Кюнце очень внимательно выслушал.

Должно быть, Умэ с первого взгляда пленила меня, иначе я бежал бы из этого дома на чистый воздух, к чистому морю или какой-нибудь реке, хотя, по правде сказать, и был обязан Кэзу; кроме того, я не смел бы держать высоко голову на этом острове, если бы убежал от девушки в брачную ночь.

– Все это будет указано в подробном отчете нашей фирмы, но я считаю, что вы должны как можно раньше узнать то, что нам уже удалось выяснить.

Солнце зашло, небо было все в огне, и лампа уже горела несколько времени, когда Кэз вернулся с Умэ и негром. Умэ была одета и надушена. Короткая юбка из тонкой тапы выглядела богаче шелковой. Обнаженный до талии бюст цвета темного меда был украшен полдюжиной ожерелий из семян и цветов, за ушами и в волосах тоже были пурпуровые цветы кетмии [2]. Она держала себя как подобает невесте, серьезно и спокойно, и мне стало стыдно стоять с ней в этом простом доме, перед этим осклабившимся негром. Повторяю, мне было стыдно, потому что шарлатан нарядился в огромный бумажный воротник, а книга, по которой (он делал вид, что читает) он читал, была просто томом романа; слова его службы не могут быть приведены. Я почувствовал укор совести при соединении наших рук, а когда ей вручили брачное свидетельство, я покушался отречься от сделки и сознаться. Вот этот документ, написанный и подписанный Кэзом на листке, вырванном из конторской книги:

– Благодарю вас, фрейлейн Полина.

– Но поиски Константина могут занять какое-то время, – предупредила я.


\"Сим удостоверяется, что Умэ, дочь Февао Фалезской, незаконно повенчана с мистером Джоном Уильтшайром на одну неделю, и мистер Джон Уильтшайр может отправить ее ко всем чертям, когда ему заблагорассудится.
Джон Блекмор,
капеллан матросов.
Извлечено из регистра Вильямом Т. Рендолем, командиром матросов\".


– О, я понимаю! Если вы первым увидите Николая, ведите Николая! Надеюсь, он уже закончил драку? Он ведь меня предупреждал, что сегодня обязательно будут петь и драться, потом опять петь. Мне будет приятно сообщить молодому человеку, что он является наследником! И если сможете привести Станислава…

Славная бумага для вручения девушке, которая хранит ее как золото! Человек может, по меньшей мере, почувствовать себя униженным. Но в этих местах подобное практикуется по вине не белолицых, а миссионеров.

– Это сложнее. Он тут в роли жениха.

Если бы они не обращали туземцев, мне не пришлось бы прибегать к обману, а брал бы я себе каких угодно жен и со спокойной совестью оставлял бы их, когда вздумается.

– Фрейлейн Полина, я теперь надеюсь только на вас! Я подожду. Тем более я теперь сыт.

Чем более я был пристыжен, тем более спешил уйти. Желания наши, видимо, согласовались, насколько я заметил по перемене в торговцах. Насколько сильно было в Кэзе желание удержать меня, настолько сильно ему хотелось теперь спровадить меня, точно он достиг какой-то цели. \"Умэ покажет вам ваш дом\", — сказал он, и все трое простились с нами в комнате.

Я кивнула, улыбнулась и вышла из номера Кюнце.

Приближалась ночь. В селении пахло деревьями, цветами, морем, печеными плодами хлебного дерева. Слышен был шум прибоя, а издали доносились из домов и из-за деревьев звуки мужских и детских голосов. Приятно мне было дышать свежим воздухом, приятно было покончить с капитаном и видеть рядом с собой, вместо него, это создание. Я чувствовал себя так же, как будто это была девушка Старого Света, и, забывшись на минуту, я взял ее за руку. Пальцы ее приютились в моей руке, я слышал ее прерывистое дыхание, и вот она вдруг схватила мою руку и прижалась к ней лицом. \"Вы добрый!\" — крикнула она, побежала вперед, остановилась, оглянулась, улыбнулась, опять побежала и таким образом довела меня по опушки кустарника кратчайшей дорогой до дома.

Дело в том, что Кэз, исполняя обязанность свата, сказал ей, что я безумно хочу обладать ею и не беспокоюсь о последствиях. Бедняжка, зная то, о чем я понятия не имел, поверила каждому слову, и у нее закружилась голова от тщеславия и благодарности. Я ничего этого не подозревал. Принадлежа к числу людей, враждебно относящихся к нелепым поступкам с туземными женщинами, видевший стольких белых, съеденных родственниками жен и одураченных договором, я говорил себе, что следует остановиться и образумить ее. Но она была так оригинальна и мила, отбегая вперед и поджидая меня, делалось это так по-детски или так по-собачьи, что я не мог сделать ничего лучшего, как именно следовать за нею, прислушиваясь к шагам ее босых ног и следя в сумерках за ее светящимся телом. Мне пришла в голову другая мысль. Она играла со мной как котенок, когда мы были наедине, а дома держала себя гордо и скромно как графиня. В этом костюме, как ни мал и ни туземен он был, в этом тонком тапа в цветах и семенах, блестевших как драгоценности, только более крупные, мне показалось, что она действительно графиня, нарядившаяся, чтобы слушать в концерте великих певцов, а не для того, чтобы стать женою бедного торговца, вроде меня.

Глава 11

Она вошла в дом первой, и я еще на улице увидел, как вспыхнула спичка, и окна осветились светом лампы. Коралловая постройка с большой верандой, высокой и большой главной комнатой, была удивительно красива. Сундуки и ящики, наваленные в ней кое-как, придавали ей несколько беспорядочный вид. У стола поджидала меня смущенная Умэ. Тень ее поднималась позади до углубления железного потолка. Сама она была ярко освещена лампой. Я остановился в дверях. Она молча смотрела на меня пылкими, но пугливыми глазами, затем дотронулась до своей груди.

Первым из четырех кандидатов на наследство я увидела Стаса. Он куда-то спешил по коридору первого этажа в сопровождении пьяных гостей мужского пола. Часть гостей несла в руках бутылки со спиртным и периодически из них отхлебывала.

— Я ваша жена, — сказала она.

– О, Полина, пошли с нами Катьку искать! – воскликнул один из друзей Стаса, который тоже успел поучиться в Швейцарии, а теперь занимался торговлей автомобилями. Почему-то он всегда говорил, что в машине главное – чтобы она ездила, но сам держал в гараже только «Порше» и «Ламборджини».

Никогда еще не бывал я так взволнован. Желание обладать ею вызвало во мне дрожь, подобную дрожанию паруса под влиянием ветра.

– Невесту украли, – сказал известный правозащитник и рыгнул. – Ищем. Интересно, какой запросят выкуп? Мы вот тут прихватили бутылочку коньячку и бутылочку шампанского…

Я не мог говорить, если бы хотел, а если бы и мог, то все равно не стал бы. Я стыдился своего чувства к туземной женщине, стыдился этого брака, стыдно мне было и за свидетельство, тщательно спрятанное ею в ее короткой юбке. Я отвернулся и сделал вид, что хочу разобрать ящики. Я как раз попал на ящик джина, единственный привезенный мною. Отчасти присутствие девушки, отчасти отвратительное воспоминание о капитане Рендоле побудили меня принять внезапное решение: я поднял крышку, вынул бутылки, откупорил их одну за другой карманным штопором и поручил Умэ вылить содержимое с веранды.

Я подумала, что если Катерину «украл» Азиз, то с выкупом будет сложно. А коньяком и шампанским Азиза не привлечешь. Он, насколько мне было известно, вообще не пьет. И подпустят ли телохранители Азиза эту пьяную компанию к своему королю (или эмиру)? По-моему, они справятся со всеми собравшимися. А если еще и сам Азиз подключится, то будет много переломанных костей.

Вернувшись за последними бутылками, она смущенно посмотрела на меня.

— Не хорошо, — сказал я, несколько лучше владея языком. — Человек он пьет, он нехороший.

Толпа пьяных мужиков подхватила меня и понесла с собой на поиски Катерины. Я не стала сопротивляться. Во-первых, могла узнать что-то интересное. Во-вторых, мне требовалось добраться до Стаса. А это – шанс.

Она с этим согласилась, но продолжала соображать.

В толпе я не заметила ни Коли, ни его отца Константина. Всего мужиков было человек пятнадцать, но в процессе поисков народ постепенно отделялся. Возможно, возвращался в зал за выпивкой и закуской. Оставшиеся почему-то обсуждали случаи потери женихами паспортов перед свадьбой. Один парень по непонятной причине поменялся паспортами с другом на мальчишнике. Все были пьяные и не помнили, каким образом и почему произошел обмен. Другой жених возвращался перед свадьбой из командировки, и его паспорт оказался у соседа по купе. Все истории заканчивались хорошо – паспорта привозили к ЗАГСу, правда, с опозданием, но сердобольные сотрудники молодых все равно расписывали при первой же возможности. Во всех случаях почему-то напивались невесты – пока ждали женихов, потом регистрацию. Возможно, эти истории придуманы мужчинами для оправдания своего пьянства. Ведь и невесты тоже напиваются в хлам!

— Зачем вы его привезли? — спросила она. — Если бы вы не хотели пить, вы бы не привезли его, я думаю.

– Нужно идти проверять все номера, – раздалось деловое предложение.

— Совершенно верно, — сказал я. — Одно время мне очень хотелось пить, а теперь не хочется. Я, видишь ли, не знал, что у меня будет женка. Положим, я пью джин, моей женке было бы страшно.

– Нет, лучше в винный погреб!

Говорить с нею ласково — это наибольшее, на что я был способен; я дал обет никогда не допускать себя до слабости к туземке, и мне оставалось только остановиться.

Винный погреб перевесил. Я приблизилась к Стасу и слегка дернула за рукав.

Она серьезно смотрела на меня, сидевшего у открытого ящика.

– Полина, не сейчас!

— Я думаю, вы хороший человек, — сказала она и вдруг упала передо мною на пол. — Я принадлежу вам, как ваша вещь! — крикнула она.

– Стас, это серьезно, – тихо сказала я.

– Стас, может, ты остановишься на этой девушке вместо Катерины? Я лично всегда предпочитал маленьких.

Кто-то ущипнул меня за попу. Не глядя, я врезала локтем – куда попаду. Попала по самому дорогому – мужик дико взвыл, а поскольку мы уже спустились по лестнице вниз, в подземелье, его вой как-то странно исказился, потом его повторило эхо. Какая здесь странная акустика!

Погреб оказался закрыт. Кто-то отправился на поиски метрдотеля, у которого должен быть ключ. Кто-то сказал, что ключ не у метрдотеля, а у винного стюарда, и отправился за ним. Кто-то сказал, что нужен директор ресторана. Его поправили и объяснили, что отдельного директора ресторана здесь нет, есть директор всего комплекса.

ГЛАВА II

Когда у входа в погреб осталось пять человек, включая меня и Стаса, я опять дернула его за рукав и сказала:

Опала

– Давай отойдем в сторонку.

Утром я вышел на веранду до восхода солнца. Дом мой был последним на востоке. Лес и утесы скрывали солнечный восход. На западе протекала быстрая, холодная река, за которой виднелась зеленая поляна, усеянная кокосовыми пальмами, хлебными деревьями и домами. Ставни были в некоторых домах закрыты, в других открыты. Я видел рои москитов и сидевшие в домах тени проснувшихся людей. За зеленым лугом молча прокрадывались люди, закутанные в разноцветные плащи, похожие на библейские изображения бедуинов. Было мертвенно тихо, торжественно, холодно, освещение лагун зарею походило на зарево пожара.

– Стас, такая симпатичная девушка тебя хочет, а ты ищешь Катерину! Стас, разуй глаза. Мы сами поищем Катерину, иди отдохни с девушкой.

Меня смутило то, что я увидел вблизи. Несколько дюжин взрослых людей и детей образовали полукруг, фланкируя мой дом. Одни расположились на ближайшем берегу разделявшей их реки, другие на дальнем, а часть на скале посередине. Они сидели молча, окутанные покрывалами, и пристально, не спуская глаз, смотрели на меня и на мой дом, смотрели как пойнтеры. Я нашел это странным и вышел. Вернувшись с купанья, я нашел их на прежнем месте с прибавкой еще двух-трех человек, что показалось мне еще более странным. \"Чего ради они смотрят на мой дом?\", — подумал я, входя в него.

Я крепко ухватила его за руку. Стас все-таки решил отойти со мной в сторону. Поднявшись на первый этаж, мы столкнулись с совершенно пьяной девицей лет двадцати, которая чуть не рухнула нам под ноги. Стас придержал ее и поставил у стеночки.

– Ползла бы ты, милая, в номер, – сказал он. – Тебе здесь нечего искать.

Но мысль об этих наблюдателях упорно засела у меня в голове, и я снова вышел. Солнце уже взошло, но все еще находилось за лесом. Прошло с четверть часа. Толпа значительно возросла, дальний берег был почти полон: человек тридцать взрослых и вдвое большее количество детей частью стояли, частью сидели на корточках и глазели на мой дом. Я видел однажды окруженный таким образом дом, но тогда торговец дубасил палкой свою жену, и она кричала; тут же не было ничего подобного — топилась печка, дым шел по-христиански, — все было благопристойно, на бристольский лад. Положим, явился чужестранец, но они имели возможность видеть его вчера и отнеслись к его приезду довольно спокойно. Что же встревожило их теперь? Я положил руки на перила и тоже уставился на них. Перемигиваться стали, черт возьми! Временами дети болтали, но так тихо, что до меня не долетало даже гула их голосов. Остальные напоминали изваяние; безмолвно и печально смотрели они на меня своими большими глазами, и мне пришло в голову, что мало разницы было бы в их взгляде, если бы я стоял на помосте виселицы, а эти добрые люди пришли бы глядеть, как меня будут вешать.

– Я ищу добрую фею, – всхлипнула девица.

– Зачем? – вырвалось у меня.

Я почувствовал, что начинаю робеть, и боялся дать это заметить, этого никогда не следует показывать. Я выпрямился, подбодрился, спустился с веранды и направился к реке. Там начали перешептываться, послышалось жужжание, какое иногда слышишь в театре при подъеме занавеса, и ближайшие отступили на расстояние шага. Я видел, как одна девушка положила одну руку на молодого человека, а другой рукой показала наверх, сказав в это время что-то задыхающимся голосом. Три мальчугана сидели на дороге, где я должен был пройти на расстоянии трех футов от них. Закутанные в покрывало, с бритыми головками и торчащим хохолком, с этими оригинальными личиками они походили на каменные статуэтки. Они сидели торжественно, как судьи. Я поднял сжатый кулак, как человек, намеревающийся дать тумака, и мне показалось что-то вроде подмигивания на этих трех лицах, затем один (самый дальний) вскочил и побежал к своей маме, двое остальных хотели последовать за ним, запутались, упали, заорали, вылезли из своих покрывал, и минуту спустя все трое нагишом удирали во все лопатки, визжа, как поросята. Туземцы, никогда не пропускающие случая пошутить, даже на похоронах, смеялись коротким смехом, похожим на собачий лай.

– Чтобы она подарила мне силиконовую грудь! Папа отказывается ее оплачивать, а у меня с тем, что есть, не складывается личная жизнь! Кому я нужна с такими прыщами?

Говорят, человек боится оставаться один. Ничего подобного. Что пугает его в темноте или в кустах, так это невозможность убедиться в безопасности и то, что у него может очутиться за плечами целая армия, а еще страшнее попасть в толпу, не имея ни малейшего представления о ее намерениях. Мальчуганы не успели добежать до места и все еще полным ходом летели прямо по дороге, как я уже успел обойти одно судно и скрыться за вторым. Я, как дурак, шел вперед, делая по пяти узлов, и, как дурак, вернулся обратно. Это, должно быть, было презабавно, но на этот раз никто не смеялся, только одна старуха забормотала какую-то молитву, вроде того, как бормочат диссентеры свои проповеди.

Девушка на самом деле была почти плоской, но мне было некогда приводить ее в чувство. Мне требовалось отвести Стаса к Кюнце.

— Никогда еще не видел я таких дураков канаков, как здешние, — сказал я Умэ, смотря из окна на зевак.

Но на пути оказалась Маргарита Станиславовна, которая при виде меня зашипела почище ядовитой змеи:

— Ничего не знаю, — ответила Умэ с видом отвращения, что у нее вышло очень ловко.

– Не натрахались? Стас, ты никого другого выбрать не мог? Ты женился сегодня.

Вот и весь наш разговор по этому поводу, потому что я был сильно сконфужен тем, что Умэ отнеслась к этому равнодушно, как к делу совершенно естественному.

– Я не собирался и не собираюсь жить с Катькой! Ты бы лучше за своей новой невесткой следила! Может, знаешь, где и с кем она сейчас? Что-то ее давно не видно.

Целый день сидели дураки, то в большем, то в меньшем числе, с западной стороны моего дома и по реке, поджидая какое-нибудь знамение: я полагаю, они ждали небесного огня, который пожрет меня со всем моим добром. К вечеру им, как истым островитянам, надоело ждать, они ушли и устроили танцы в большом деревенском доме, откуда доносились до меня их пение и хлопанье в ладоши часов до десяти вечера, а на следующий день они, казалось, забыли даже о моем существовании. Спустись огонь с неба, разверзнись земля и поглоти меня — никто не видел бы этой помехи или урока — назовите, как хотите. Однако мне пришлось узнать, что они и не думали забывать меня и зорко следили, не будет ли какого-нибудь феномена в моей жизни.

– Это твоя жена. Вот и следи за ней. А если бы ты ей уделял должное внимание, то, может, она и не сбегала бы к другим мужикам! И Катерина – из нашего круга! Она – ровня тебе, не то что некоторые.

Два дня я был очень занят приведением в порядок магазина и проверкой имущества, оставленного Вигуром. Эта работа мне порядком-таки надоела и мешала думать о чем-нибудь другом. Бен принял товар до переезда, и я знал, что на него можно вполне положиться, но, очевидно, здесь кто-то очень бесцеремонно хозяйничал, и я открыл, что меня обокрали на полугодовое содержание и прибыль. Я готов был дать выгнать себя пинками из деревни за то, что был таким ослом и пьянствовал с Кэзом, вместо того чтобы заняться делом и принять товар самому.

Как бы там ни было, но, потеряв голову, по волосам плакать было бесполезно.

Маргарита Станиславовна повернулась ко мне.

– Отстань от него.

Дело уже сделано и переделать его нельзя. Все, что я мог сделать, это привести в порядок остатки прежнего и нового товара, обойти все, избавиться от крыс и тараканов и устроить магазин на сиднейский лад. Я придал ему красивый вид, и когда на третий день, закурив трубочку, я стоял в дверях и заглянул в магазин, а затем обернулся и, взглянув на далекие горы, увидел качающиеся кокосовые орехи и вычислил тонны копры и, увидя щеголей островитян, сообразил, какое количество ярдов ситца потребуется им на костюмы, я чувствовал, что это и есть самое настоящее место для приобретения состояния, после чего можно будет снова вернуться домой и открыть харчевню. И вот, сидя на веранде, среди чудной картины, великолепного солнца, прекрасного, здорового дела, освежающего кровь как морское купанье, я совершенно отрешился от этого и стал мечтать об Англии, этой сырой, холодной, грязной норе, где не достает света для чтения, мечтать о внешнем виде моего кабачка, стоящего на краю большой дороги с вывеской на зеленом дереве.

– Мне ваш сын, как мужчина, не нужен. Если вы заметили, я пришла сюда с другим.

Так прошло утро; но когда пришел день, и ни один черт не зашел ко мне, это показалось мне странным, насколько я был знаком с туземцами других островов. Люди посмеивались над нашей фирмой и ее прекрасными станциями вообще, а над станцией Фалеза в особенности, и говорили, что все количество копры и в пятьдесят лет не окупит издержек, что мне казалось преувеличением. Но когда день миновал, а дела не было, мне стало не по себе, и в три часа пополудни я пошел побродить, чтобы рассеяться.

– И где же тот, с кем ты пришла? – ехидно спросила Марго.

На лужайке я увидел белого человека в рясе, в котором, по лицу и по костюму, я узнал священника. По наружности он был добродушный малый, седоватый и такой грязный, что им можно было писать на листе белой бумаги.

– Ведет деловые переговоры. Если вы не в курсе, зачем на самом деле затевалась эта свадьба.

— Добрый день, — поздоровался я.

– Я в курсе. Но куда ты тащишь моего сына, дрянь? В свой номер?

Он ответил на туземном языке.

– Это не ваше дело.

— Вы по-английски не говорите? — спросил я.

– А я вот пойду с вами и посмотрю!

Марго была пьяна и выглядела несколько потрепанной. Наталья Львовна постаралась? Вообще у меня часто создавалось впечатление, будто Маргарита Станиславовна одета из чужого гардероба, несмотря на то что все вещи всегда были дорогими и фирменными.

— Я говорю по-французски, — ответил он.

Я надеялась, что Кюнце выставит Маргариту Станиславовну вон. Я скажу, что мама увязалась вслед за сыном, я ничего не могла поделать, и это был единственный способ доставить к нему Станислава Верещагина.

— Очень жаль, но я тут ничего не могу сделать, — сказал я.

Мы подошли к двери, я постучалась, услышала ответ, распахнула дверь и втолкнула туда Стаса.

Он заговорил сначала по-французски, потом по-туземному, что, по его мнению, было удобнее. Я понял, что он не просто тратит со мною время, а хочет мне что-то сообщить. Я с трудом понимал его. Я слышал имена Адамса, Кэза, Рендоля — последнее чаще всего — слово \"яд\" или что-то в этом роде и очень часто повторяемое туземное слово. Идя домой, я все время твердил его.

– О, молодой человек, как давно я вас жду! – простер к Стасу руки Кюнце, который в эти минуты говорил на английском языке.

— Что значит \"фуси-оки\"? — спросил я Умэ, повторив приблизительно это слово.

— Убивать, — сказала она.

– Кто это? – шепотом произнесла обалдевшая Маргарита Станиславовна, потом повернулась ко мне: – Зачем ты притащила сюда моего сына?

— Черт возьми! Слышала ты, что Кэз отравил Джонни Адамса?

– Он просил. – Я кивнула на Кюнце.

– Благодарю вас, фрейлейн Полина. Я перед вами в неоплатном долгу! Я так давно хотел видеть этого молодого человека у себя! Если бы не вы, мне было бы до него не добраться. Я так счастлив, молодой человек, что наконец вижу вас рядом с собой!

— Это всякому известно, — ответила Умэ презрительно. — Дал ему белый песок, гадкий песок. У него есть еще бутылка. Положим, он дает вам джин, вы его не берите.

Кюнце ухватил Стаса за рукав свадебного фрака, и это привело младшего Верещагина в чувство.

Я слышал столько историй в таком же духе и на других островах, с белым порошком во главе, что не придал им значения, а чтобы разузнать подробности, прошел к Рендолю и в дверях увидел Кэза, чистящего ружья.

– Нет! – заорал он истошным голосом. – Нет!!!

Он рванулся из рук швейцарца, но тот держал крепко. Он уже понял, что в Верещагиных нужно впиваться, подобно клещу, и не отпускать.

— Хороша здесь охота? — спросил я.

– Пустите меня!

— Первый сорт. Лес полон всевозможными птицами. Хорошо, кабы было столько копры, — сказал он, как мне показалось, лукаво, — но здесь, кажется, совсем делать нечего.

– Не пущу! Я столько времени пытался до вас добраться! И вот наконец вы со мной!

Я мог видеть в магазине негра, подающего что-то покупателю.

– Мама!!!

— Однако, это похоже на дело, — сказал я.

— Это первая продажа за три недели, — возразил он.

Маргарита Станиславовна очнулась и рванула вызволять сына их цепких объятий швейцарца. В результате Кюнце тянул Стаса за правую руку, Маргарита Станиславовна за левую. Оба рукава треснули по швам одновременно.

— Может ли быть? — спросил я. — Три недели? Толкуйте!

На крики стал сбегаться народ.

— Если вы мне не верите, — сказал он несколько резко, — можете пойти посмотреть в кладовую, она в настоящее время наполовину пуста.

– А невеста-то где? – спрашивали люди, видя, как жениха рвут на части его мать и какой-то незнакомый мужик.

— Мне от этого лучше не будет. Я могу сказать, что вчера она могла быть совсем пуста.

– Невесту украли, – сообщила я.

— Это верно, — усмехнулся он.

Тут опять откуда ни возьмись возник правозащитник, степень опьянения которого не усиливалась, но и не уменьшалась, в очередной раз рыгнул и спросил:

— Кстати! Что за человек священник? — спросил я. — Кажется, он доброжелательный на вид.

– Когда невесту пойдем искать? Ключ нашли?

На это Кэз захохотал громко.

Он тут же объяснил собравшимся, что требуется ключ от винного погреба, где, скорее всего, и держат украденную невесту. Слова «винный погреб» заинтересовали многих, и народ стал перемещаться в его сторону. Уже планировалось выбить замок, если ключ найти не удастся.

— А, теперь я понимаю, что вас тревожит! — сказал он. — К вам заходил Галюшэ.

Стас вырвался от Кюнце, оставив тому только один рукав, и, расталкивая народ, бросился вон из комнаты. Маргарита Станиславовна с перекошенным лицом повернулась ко мне.

Его большей частью называли отец Галош [3], но Кэз всегда применял к этому имени французскую игру слов, и это было лишней причиной, почему мы считали его выше обыкновенного смертного.

– Вы убедились наконец, что я не претендую на вашего сына? – спросила я с вежливой улыбкой на лице.

— Да, я его видел, — ответил я, — и узнал, что он не высокого мнения о вашем капитане Рендоле.

Маргарита не успела ответить. Гостей теперь уже с другой стороны расталкивал взъерошенный сенатор Урюпин. Ворвавшись в комнату, он бросил взгляд на швейцарца, на меня и остановил на Маргарите Станиславовне.

— О, да! Ссора из-за бедного Адамса, — сказал Кэз. — В день его смерти зашел Бенкомб. Встречались вы с Бенкомбом?

– Где Юля? – рявкнул он, обращаясь к матери жениха.

Я сказал \"нет\".

– А я откуда знаю?

– Ты куда-то с ней шла. Где она?

— Бенкомб — врач, — засмеялся Кэз. — Ну-с, так вот Бенкомб забил себе в голову, что, так как духовенства здесь, кроме канакских пасторов, не имеется, то мы должны позвать отца Галюшэ, чтобы он исповедовал и причастил старика. Для меня это было, понимаете, безразлично, но я сказал, что нужно, на мой взгляд, спросить мнение Адамса. Он с безумным видом кричал о \"потопленной копре\". \"Послушайте, — говорю я, — вы очень больны. Хотите видеть Калошу?\" Он приподнялся на локте. \"Позовите, — говорит, — священника! Позовите священника! Нн дайте мне умереть, как собаке!\" Он сказал это горячо, будто в жару, но довольно осмысленно. Возражать на это было бы странно, и мы послали к Галюшэ узнать, не желает ли он пожаловать. Он, конечно, пожелал и при одной мысли об этом подскочил в своем грязном белье. Мы все устроили без папы, а папа ревностный баптист и находил, что к папистам обращаться не следует. Он взял да двери-то и запер. Бенкомб обозвал его ханжою. Я думал, знаете, что с ним будет припадок от злости. \"Как, это я-то ханжа? — кричит. — До чего я дожил. Приходится выслушивать такие вещи от бездельника, подобного вам!\" Он бросился на Бенкомба, и мне пришлось их разнимать. Посередине лежит в забытьи Адамс и бредит, как сумасшедший, насчет копры. Как сцена, это было очень интересно, и меня разобрал смех. Вдруг Адамс сел, прижал руки к груди и отправился в страну ужасов. Тяжелая смерть была у Джона Адамса, — сказал Кэз, сразу нахмурясь.

– Я никуда с ней не ходила!

— А что сделалось со священником? — спросил я.

– Я сам тебя видел! Я не слепой! – От баса Урюпина сотрясались стены. Я про себя хихикнула. Значит, я Стаса ни к кому вести не могу, а Марго Юлю может? – Может, ты теперь в сводни заделалась? Моя жена – святая женщина, а ты…

– Все в погреб! – раздался чей-то крик. – Там бабу связанную нашли!

— Со священником? — сказал Кэз. — О, он стучался в дверь, сзывал туземцев, чтобы вломиться в дом, кричал во все горло, что он хочет спасти душу и прочее. Страшно бесновался священник. Но что поделаешь? Джонни ускользнул от его уз; исчез Джонни с базара, и обрядная возня была совершенно упразднена. Затем до Рендоля дошел слух, что священник молится на могиле Джонни. Папа был здорово пьян, забрал дубину и отправился прямо к могиле, где стоял на коленях Галош, окруженный толпою глазеющих туземцев. Вам не верится, чтобы папа интересовался чем-нибудь, кроме спиртных напитков, но он и священник дрались целых два часа, швыряя друг друга по-туземному, и Галош, повалив папа, каждый раз отделывал его дубинкой. Такой забавы в Фалезе никогда не бывало. Кончилось это тем, что капитана Рендоля свалил припадок или удар, а священник убрался восвояси. Но то был самый сердитый священник, о каких вы когда-либо слышали, и пожаловался старшинам на оскорбление — как он это называл. Жалобы не приняли во внимание, потому что у нас все старшины протестанты, а так как он надоедал относительно собраний по поводу школ, то они были рады утереть ему нос. Тогда он начал клясться, что старый Рендоль дал Адамсу яду или что-то в этом роде; а теперь оба они при встречах скалятся друг на друга как павианы.

Я, признаться, не знала, что мне делать. И здесь хотелось послушать сенатора с Маргаритой, и в винный погреб наведаться. Я решила все-таки остаться в номере Кюнце. Тем более я ведь должна попробовать привести к нему других кандидатов на наследство.

И я сделала правильный выбор. Вскоре вернулись двое мужчин и сообщили сенатору, что связанной оказалась как раз его жена. Пока шел скандал, я тихо переводила Кюнце, что говорит (скорее, орет) народ. Но он еще не пришел окончательно в себя после бегства одного из наследников. На его памяти еще никто никогда так от наследства не бегал.

Он рассказал эту историю с самым естественным видом человека, который любит позабавиться, но когда я теперь, много времени спустя, припоминаю его рассказ, он мне кажется гнусным. Кэз никогда не корчил из себя человека мягкого, он старался казаться прямым, честным, откровенным и, по правде сказать, окончательно сбил меня с толку.

В погреб вслед за сенатором мы отправились вместе со швейцарским адвокатом. Он не забыл запереть номер.

Вернувшись домой, я спросил Умэ, \"попи\" ли она? (так называют туземцы католиков).

Юлю уже развязали, и она рыдала. При появлении законного супруга перенесла рыдания ему на грудь.

— Э ле аи! — отвечала она. Для выразительности отрицания она прибегала всегда к туземному языку. — Нехорошие попи! — добавила она.

– Я ничего не помню, – говорила она. – Я очнулась здесь от холода.

Тогда я расспросил ее об Адамсе и священнике, и она передала мне, по-своему, почти тот же самый рассказ. Я не особенно подвинулся в сведениях, но в общем склонен был считать основой дела ссору относительно таинства, а отравление — одним разговором.

Кто-то заботливо протянул Юле бутылку виски, и она сделала большой глоток. Для винного погреба она на самом деле была одета слишком легко.

Следующий день был воскресный, когда дела ждать было ничего. Умэ спросила меня утром, пойду ли я молиться. Я сказал ей, чтобы она и не думала идти, и она беспрекословно осталась дома. Мне показалось это неестественным для туземки, для женщины, у которой есть новые платья для показа, но это было удобно для меня, и я не придал этому значения. Странно, что после всего этого я отправился в церковь, так странно, что я вряд ли когда-нибудь забуду.

– Что ты помнишь последнее, дорогая?

Я вышел побродить и услышал пение гимна. Вам это знакомо? Когда слышишь пение народа, оно будто притягивает, и я быстро очутился в церкви. Это было низкое, длинное коралловое здание, закругленное на обоих концах на манер китоловного судна, с большой туземной кровлей, с окнами без рам и с дверными пролетами без дверей. Я сунул голову в одно из окон и стал смотреть на незнакомое для меня зрелище: на тех островах, где я жил раньше, было не так. Вся паства сидела на циновках на полу, женщины по одну сторону, мужчины по другую, все разодеты в пух и прах: женщины в платьях и покупных шляпах, мужчины в рубашках и жакетах. Гимн кончился. Пастор, крупный молодец канак, читал с кафедры проповедь, по жестам, по звуку голоса, по выражению я вывел заключение, что он что-то доказывает, стремится погубить кого-то. Вдруг он поднял голову и поймал мой взгляд… Даю вам слово, что он затрясся! Глаза полезли на лоб, рука поднялась и, как бы помимо его воли, указала на меня, проповедь прекратилась.

– Марго сказала, что со мной хотят поговорить…

– В погребе?

Некрасиво рассказывать такое о себе, но я убежал, и, случись что-нибудь подобное завтра, я тоже удрал бы. Испуг проповедника-канака при одном взгляде на меня произвел такое впечатление, как будто я сразу потерял твердую почву. Придя домой, я сел, не говоря ни слова. Вы думаете, быть может, отчего бы не сказать жене? Но это противоречило моим взглядам. Вы думаете, быть может, отчего бы не пойти посоветоваться с Кэзом? Да мне, откровенно говоря, стыдно было рассказать такую штуку, я боялся, чтобы мне не захохотали прямо в лицо. Собственно, поэтому я прикусил язык, но больше думал об этом, а чем больше думал, тем меньше мне это дело нравилось.

В понедельник вечером мне стало ясно, что меня подвергли табу. В селении два дня стоит открытым новый магазин, и ни один мужчина, ни одна женщина не зашли взглянуть на товар — это превосходило всякое вероятие.

– Я не заходила в погреб. То есть я не помню, чтобы туда заходила! Мы зашли в номер, где находились двое мужчин.

— Умэ, — сказал я, — мне думается, что на меня наложили табу.

– Ты их знаешь?

— Я так думаю, — ответила она.

– Никогда раньше не видела.

Я подумал было, не расспросить ли ее побольше, но не следует возвеличивать туземцев намеком на желание советоваться с ними, и я отправился к Кэзу. Было темно, и он сидел на лестнице и курил, по обыкновению, один.

– Молодые, старые?

— Странное дело вышло, Кэз, — сказал я ему. — На меня наложили табу.

– Лет по тридцать пять. Хорошо одетые, холеные…

— Вздор! — возразил он. — На островах это не практикуется.

– Какой это номер? Ты его найдешь, дорогая?

— Практикуется или нет здесь, а где я жил раньше, там практиковалось, — ответил я. — Мне это знакомо, и я вам говорю, что на меня наложено табу — это факт.

Юля кивнула – и вся компания снова отправилась на второй этаж. Маргарита Станиславовна куда-то исчезла. Юля сразу показала на вполне определенную дверь.

— Что же вы сделали? — спросил он.

Урюпин дернул ее. Комната оказалась заперта.

— Это-то именно я и желаю узнать, — ответил я.

– Где ключи? Кто здесь проживает?! Я сейчас эту дверь вышибу, к чертовой матери!

— О, этого быть не может! Это невозможно! — заметил он. — Как бы там ни было, я вам скажу, что я сделаю. Чтобы успокоить вас, я обойду деревню и узнаю наверняка. А вы зайдите потолковать с папа.

Но дверь открыли с другой стороны, и взору собравшихся предстала совершенно голая Ольга Суданец без какой-либо эпиляции в зоне бикини, которой было сложно сфокусировать взгляд на ком-либо. С двуспальной кровати слышался мужской храп.

— Благодарю вас, — ответил я. — Я лучше останусь на веранде. У вас очень душно.

Урюпин оттолкнул Ольгу, с которой был знаком не первый год, и бросился к кровати, скинул одеяло и замер.

— Ну, так я вызову папа сюда, — сказал он.

– Почему ты выпустила мой…? – раздался хриплый голос, говорили на английском языке, только последнее слово было произнесено на чистом русском. Лорд Джеймс Каррагер! – Я же объяснял, что храплю, если меня не держать за… У меня нарушение проходимости дыхательных путей во время сна. Поэтому я и храплю. Мое здоровье подвергается опасности! Сама моя жизнь под угрозой!

— Мне не хотелось бы, мой дорогой. Дело в том, что я не выношу мистера Рендоля.

Лорд явно открыл глаза.

Кэз засмеялся, взял из лавки фонарь и отправился в деревню. Он пробыл там с четверть часа и вернулся ужасно серьезным.

– Что вы здесь делаете, сэр?

— Ну-с, — сказал он, ставя фонарь на ступеньки террасы, — мне просто не верится! До чего дойдет дальше наглость канаков? Они, по-видимому, утратили всякое представление об уважении к белым. Нужно бы нам сюда воинственного человека, какого-нибудь немца — те умеют справляться с канаками.

– Юля, это были наши мужчины? – повернулся к жене сенатор Урюпин.

— Значит, я нахожусь под табу? — воскликнул я.

Она кивнула.

— Да, что-то в этом роде, — ответил он. — Самое худшее, что приходилось слышать в этом духе… Но я грудью встану за вас, Уильтшайр. Приходите сюда завтра утром, часам к девяти, и мы разузнаем все от старшин. Они меня боятся или, вернее, боялись, но теперь так задрали головы, что я не знаю, что и думать. Поймите меня, Уильтшайр, — продолжал он очень решительно, — я смотрю на это не так, как на вашу ссору, а как на \"нашу\" ссору, я считаю ее ссорой с белым, и я ваш, вот вам моя рука.

– Лорд, вы давно спите?

— Вы узнали причину? — спросил я.

– Не помню.

— Нет еще, — сказал Кэз, — но мы это узнаем завтра.

Ольгу о чем-либо спрашивать было бессмысленно.

– Лорд, кто мог находиться в вашем номере в ваше отсутствие?

Я был очень доволен его поведением и еще более был доволен на следующий день, когда мы встретились с ним перед тем, как идти к старшинам, доволен был его серьезным, решительным видом. Старшины ожидали нас в одном из их больших овальных зданий, путь к которому указывала стоявшая у крыши толпа, человек сто мужчин, женщин и детей. Многие из мужчин шли на работу, закутанные в зеленые покрывала, что напомнило мне 1 мая на родине. Толпа раздвинулась и начала злобно перешептываться, когда мы вошли в дом. Там сидело пять старшин. Четверо из них — могучие статные молодцы, а пятый — старик, весь в морщинах. Они сидели на матах, в белых коротеньких юбочках и жакетах, с веерами в руках — как прекрасные дамы. Нам были постланы маты вне дома, против важных сановников. В середине было пусто. Толпа, сомкнувшаяся за нами, шепталась, толкалась, приподнималась, чтоб видеть нас, и тени их колебались перед нами на чистом каменном полу. Меня испугало возбужденное состояние черни, но спокойный, вежливый вид старшин успокоил меня, особенно после долгой речи оратора, произнесенной тихим голосом с указанием то на Кэза, то на меня, то с ударами кулаков по матам. Ясно было одно: в старшинах не заметно было и признака гнева.

– Зачем?

— О чем он говорил? — спросил я по окончании речи.

— О том, что они рады видеть вас, что, зная от меня о вашем желании принести какую-то жалобу, предлагают вам сказать, в чем дело, и постараются разобрать его правильно.

Каррагер наконец сел и прикрыл чресла одеялом. Его явно удивила прибывшая делегация. Ольга уже сползла по стеночке и сидела на полу в нирване. Куда смотрят ее родители?! Почему ее бывший муж не отправил ее в клинику? Я понимала, почему он с ней развелся, но подумать-то можно было о девке! Хотя в этой тусовке почти все сидят или на таблетках, или уже на чем-то более серьезном. Правда, насколько я знала, Ольга еще никогда не кололась. Хотя столько лет занятий «фитотерапией» не могли привести ни к чему хорошему.

— Много, однако, было потрачено времени, чтобы сказать это, — заметил я.

Урюпин описал лорду случившееся с его женой, которая в эти минуты сидела в кресле, закутавшись в теплый вязаный жакет (неизвестно чей) и отхлебывала виски из горла.

— О, остальное было лесть, приветствие и прочее, — ответил Кэз. — Ведь вы знаете канаков?

– Я не знаю, кто сюда мог зайти, – заявил Каррагер после того, как выслушал сенатора. – А сколько всего существует ключей?

Народ занялся обсуждением этого вопроса и пришел к выводу, что как минимум один отдают постояльцу, еще один обязательно остается у администрации. Ведь тут же работают горничные, и вообще должны быть запасные ключи. Мало ли что гость может сделать с ключом? Тем более столько воды рядом…

— Ну, от меня они много любезностей не услышат! — сказал я. — Скажите им кто я: я белолицый, британский подданный и бесконечно важное лицо у себя на родине. Приехал я сюда для их блага — внести цивилизацию. Не успел я разобрать своего товара, как они наложили на меня табу, и никто не смеет подойти к моему магазину. Скажите им, что я не имею в виду противиться закону, и если они желают чего-нибудь, я охотно исполню. Скажите им, что я не осуждаю человека, который заботится о себе, потому что это свойственно людям, но если они думают подчинить меня своим капризам, то они очень ошибаются. Скажите им прямо, что я спрашиваю о причине такого обращения, как белый и как британский подданный. Вот смысл моей речи. Я знаю, как надо обращаться с канаками: они, надо отдать им справедливость, всегда подчиняются здравому смыслу и мягкому обращению. Надо постараться им вбить в голову, что у них нет ни настоящего правительства, ни настоящих законов, а если и есть, то было бы нелепостью применять их к белолицым. Странно было бы, если бы мы подчинялись их влиянию и не могли поступать так, как нам угодно.

– А вы не хотите поговорить с Маргаритой Станиславовной? – вкрадчиво спросила я, обращаясь к спине Урюпина.

Одна эта мысль уже бесила меня, что я и высказал несколько необдуманно в своей речи.