Филипп скривился. Ну вот, опять. Похоже, новый президент, попарившись в баньке и приняв на грудь качественного пивка с холодной водочкой, вознамерился поболтать с коллегой-президентом и в процессе разговора ляпнул что-то не то. Впрочем, все это было уже привычно. Сейчас, спустя всего четыре месяца после выборов, страну просто оторопь брала от того, КОГО она избрала в президенты.
До цели путешествия осталось всего около трехсот метров. Филипп показал правый поворот, и через пару секунд следовавший в соседнем ряду «опель-курьер» притормозил и дружелюбно мигнул фарами. Филипп благодарно кивнул (стекла его престарелой вазовской «десятки» не были затонированны, поэтому водитель «опеля» отлично разглядел этот кивок) и переместился в правый ряд. В этот момент впереди, у поворота, вспыхнула стрелка и весь правый ряд почти одновременно тронулся вперед. Среди водителей двинувшихся вперед автомобилей вряд ли были люди с совершенной реакцией, так что эта синхронность показывала, что все стоявшие машины оборудованы системой городского «круиз-контроля», позволяющей поддерживать заданное расстояние до впереди идущего автомобиля практически в любых условиях движения. У самого Филиппа, впрочем, этой системы не было. Во-первых, он купил свою «десятку» еще тогда, когда это было довольно дорогое устройство даже для импортных автомобилей, а во-вторых, этот «круиз-контроль» был ему, в общем-то, совершенно не нужен. Филиппу хватало и собственной реакции.
Ворота института охранял дюжий охранник в серо-черной форме и фуражке-конфедератке. Филипп поморщился (тоже мне охрана!), но, когда охранник, остановив машину на площадке между воротами и шлагбаумом, наклонился к водительской двери, настроение Филиппа тут же развернулось на сто восемьдесят градусов. Охранник был терранцем. И это означало, что здесь занимаются действительно серьезными вещами.
— Привет, Филипп Гранин, юридический факультет, выпуск-1.
Охранник согласно кивнул:
— Андрей Богородцев, медико-биологический факультет, выпуск-6. Тебя ждут. Второй поворот направо, третий подъезд. Там тебя встретят.
Филипп кивнул и тронул машину.
Когда он вошел в лабораторию, ему навстречу поднялась высокая стройная женщина в белом халате и накрахмаленной белой шапочке. До Филиппа не сразу дошло, что это Ташка.
— Опаньки! Вот кого я не ожидал здесь увидеть, так это тебя.
Ташка усмехнулась:
— Интересно, а кто устроил тебе откомандирование?
Филипп удивленно поднял брови. За последние полгода они с Ташкой виделись не чаще раза в неделю. А последняя встреча вообще состоялась около месяца назад. Год назад его перевели в Управление специальных расследований, а Ташка, у которой внезапно прорезался интерес к биологии, устроила себе перевод в какой-то закрытый исследовательский центр, умудрившись при этом остаться в действующем резерве МВД. Сначала это практически не отразилось на их отношениях, только на работу они теперь ехали порознь. Но затем Филипп укатил в одну командировку, потом в другую, третью… Ташка тоже стала появляться в небольшой квартирке, которую они снимали в старом панельном доме на проспекте Вернадского, гораздо реже, так что все шло к тому, что их довольно длительная связь движется к своему распаду. Филиппу от этой мысли становилось очень неуютно, но он считал себя не вправе ограничивать свободу Ташки. В конце концов, они и так прожили вместе гораздо дольше, чем все знакомые пары, и даже успели стать некой легендой первого выпуска. К тому же, кто знает, может, лет через двадцать или тридцать они снова почувствуют влечение друг к другу. Вернее, Ташка почувствует, потому что Филипп и сейчас не ощущал в себе абсолютно ничего похожего на охлаждение. Но неделю назад его вызвал сам начальник Управления и, выслушав рапорт, указал на стул перед собой:
— Садись, Гранин.
Филипп сел. Начальник Управления некоторое время молчал, хмуро уставившись в настольный TFT-монитор, потом со вздохом сообщил:
— Вот, майрр, вызов на тебя пришел. — Генерал бросил на Филиппа испытующий взгляд, но тот сидел молча. — Вызов, значит, — повторил генерал. — Просят откомандировать тебя в распоряжение министра. Жаль. Только, вроде, работать начали. Отзывы по поводу тебя у твоего непосредственного руководства неплохие. Я тебя уже на руководителя группы намечал… — Генерал опять вздохнул. — Ну да ладно. Министру виднее. Зайдешь в кадры и получишь предписание. Приказано быть на месте уже завтра к девяти утра, так что с «бегунком» не тяни. И давай там не роняй, и все такое. А если что не понравится — дуй обратно. Возьмем.
Весь вчерашний день Филипп ломал голову, что же это за лаборатория 123 и на кой черт там понадобились специалисты его профиля, и вот такой сюрприз…
Ташка улыбалась, но в ее взгляде Филипп уловил оттенок напряженного ожидания. И это сказало ему обо всем яснее всяких слов. Филипп шагнул вперед и стиснул Ташку в объятиях…
Потом, через несколько минут, когда они наконец оторвались друг от друга, Ташка поправила волосы и, смешно сморщив нос, заявила:
— Странно, мне казалось, что ты совершенно разучился целоваться… Ну ладно, пошли.
Они спустились на два этажа, открыли толстую стальную дверь и, преодолев еще один лестничный пролет, вышли в небольшой дворик, огороженный со всех сторон высокими, но уже слегка осыпавшимися от старости кирпичными стенами. Во дворике в живописном беспорядке были разбросаны густые кусты, а между ними… Филипп ахнул. Эти создания вряд ли могли именоваться привычным словом «собака». Ташка, поднеся ко рту какую-то тонкую трубочку, тихонько дунула в нее. В ответ не послышалось ни звука, но над кустарником взметнулся десяток породистых псов, и спустя мгновение Ташка оказалась окружена сворой русских борзых.
— Вот это да! Ты занимаешься собаками?
Ташка, явно наслаждаясь восхищением Филиппа, кивнула.
— Да, но не только, — Она провела ладонью по спине стоящего у ее левой ноги крупного кобеля. — А тебя ничего в них не удивляет?
Филипп присмотрелся. Собаки явно были крупнее обычных. Насколько он помнил, стандартный рост кобелей у этой породы начинался от 73, а у сук от 68 сантиметров, но окружившие Ташку монстры имели не менее метра в холке. К тому же, в отличие от обычной своры, все находившиеся перед ним особи стояли молча и неподвижно, меряя Филиппа внимательным взглядом красных глаз, наводя на мысль о том, уж не плоды ли это творчества таксидермиста. И только свешенные набок языки да частое дыхание выдавали в них живые существа. Филипп усмехнулся:
— Ладно, давай хвастайся.
Ташка загадочно улыбнулась.
— Хорошо, смотри, — и, повернувшись к самому крупному кобелю, тихо попросила: — Карай, принеси мне веточку акации. Небольшую, сантиметров десять.
Кобель дернул головой, бросил на Филиппа взгляд, в котором тому почудилась насмешка, и, грациозным прыжком с места преодолев почти три метра, отделявшие его от ближайшего куста, коротким и точным движением челюстей перекусил ветку акации и, повернувшись, неторопливо потрусил обратно. Филипп следил за ним напряженным взглядом. Когда кобель остановился у Ташкиной руки и ткнулся мордой в ее ладонь, он сунул руку во внутренний карман пиджака и, широко размахнувшись, разбросал по траве ручку, бумажник, блокнот и носовой платок. Потом, испросив взглядом разрешение у Ташки и получив в ответ короткий утвердительный кивок, напряженным тоном попросил:
— Карай, не мог бы ты снизойти до моей просьбы и доставить мне мой бумажник.
Сие выражение, явно вычурное, ни в коей мере не напоминало обычную команду. В этом-то и был весь смысл. Кобель несколько мгновений озадаченно рассматривал Филиппа, наморщил лоб, клацнул челюстями и, покосившись на Ташку, нехотя добрел до бумажника. Он поднял его с земли и сплюнул у ног просителя. Филипп поймал Ташкин торжествующий взгляд и заговорил снова:
— А теперь, уважаемый, не присовокупите ли вы к сему еще и тот клочок не очень чистой материи.
Ташка не выдержала и фыркнула. Но Филиппу важно было окончательно увериться в том, что данная особь действительно понимает человеческую речь, а не просто приучена к существенно большему, чем обычно, диапазону команд. Пес вздернул верхнюю губу, обнажив клыки в причудливой пародии на насмешку и, с независимым видом помахивая хвостом, приволок Филиппу его носовой платок.
Филипп распрямился и обратил на Ташку напряженный взгляд.
— И что теперь?
Ташка пожала плечами:
— Ничего. Просто ты познакомился с частью своих будущих подчиненных.
Филипп удивленно вздернул брови:
— То есть?
Ташка тряхнула волосами:
— Ладно, пойдем, поговорим по дороге. — И она, приветливо кивнув своре, направилась к двери, из которой они выходили.
Пока они спускались еще на один этаж, Ташка рассказывала ему:
— Этот институт был создан в 1957 году для разработки новых лекарственных препаратов. Но это направление, несмотря на то что им занималось почти шестьдесят процентов сотрудников института, было, по большому счету, всего лишь прикрытием для деятельности одной из его лабораторий. Лаборатория 123 занимается генетическим моделированием уже почти сорок лет. Но последние двадцать лет, пока ею не заинтересовался Его Высочество, она влачила довольно жалкое существование. Знаешь, в советское время лаборатория считалась ведущей организацией этого профиля, службы внешней разведки направляли им все «нарытые» материалы по данной тематике, как, впрочем, и по многим сходным, например по клонированию. И тогда, и даже позднее, уже после развала Союза. Здесь есть, например, все материалы по овечке Долли, как и по некоторым более серьезным проектам англичан, которые не получили столь широкой известности, но были не менее, а, пожалуй, намного более уникальными и важными. Так что здесь имелась гигантская подборка данных по всем этим направлениям, но и только.
Последние двадцать лет никакой серьезной работы не велось — большая часть персонала разбежалась, оборудование пришло в негодность… пока Ярославичев не решил подключить лабораторию к Программе. А именно по продовольственной тематике. Так что основное, чем занимается лаборатория, — это модифицирование базовых особей, используемых в животноводстве, то есть коров, коз, свиней, овец и так далее. Результаты просто поразительные… Но я работаю в третьем секторе. А мы занимаемся несколько другим… — С этими словами Ташка остановилась у очередной стальной двери и, отодвинув шторку небольшого окошка, отстранилась, давая Филиппу возможность посмотреть на то, что находилось за дверью. Филипп наклонился к толстому односторонне прозрачному стеклу. За дверью располагался спортивный зал, в котором находилось около дюжины крепких, рослых мужчин, одетых только в просторные спортивные трусы. Все они сосредоточенно занимались делом: кто-то работал на тренажерах, кто-то приседал со штангой, кто-то надрывался на бегущей дорожке. Филипп некоторое время рассматривал эту кипучую деятельность, потом повернулся к Ташке.
— Да-а-а, интересные ребята. Такой сосредоточенности на деле я, пожалуй, еще не встречал.
Ташка хмыкнула:
— Ты прав. Это ДЕЙСТВИТЕЛЬНО очень интересные ребята. Знаешь, откуда они?
Филипп выжидательно молчал.
— Из-за забора. — Ташка мотнула головой в сторону левой стены. Филипп задумался, вспоминая, что же такое находится за забором, а затем удивленно воззрился на Ташку. Та кивнула:
— Ты прав, пациенты этой лечебницы использовались в качестве подопытных еще во времена СССР. Очень практичный подход. Прекрасно изученные особи со скрупулезно отображенной историей болезни и возможностью постоянного наблюдения… к тому же, исходя из практики тех лет, исследователи могли заполучить в свое распоряжение, по существу, неограниченное количество психически полноценного материала… Но эти… — Она покачала головой. — Ты присмотрись к ним повнимательнее.
Филипп вновь склонился к окошку:
— Кроме необычайной сосредоточенности ничего не замечаешь?
Филипп понаблюдал еще некоторое время, потом отрицательно помотал головой.
— Они — дауны.
— Что?! — Филипп вновь приник к окошку, пытаясь отыскать на лицах занимающихся характерные для этой болезни признаки и… не находя их. Он выпрямился и с недоумением посмотрел на Ташку. Та кивнула:
— Ты прав, они — БЫВШИЕ дауны. Жертвы алкоголизма родителей. Все — сироты… Папаши и мамаши, настрогав неполноценных детей, отнюдь не сменили образа жизни и рано или поздно почили в бозе, по большей части от цирроза печени. А остальные закончили свою жизнь, попав под колеса автомобиля или, скажем, в пьяном виде вывалившись из окна девятого этажа. Мы скрупулезно отбирали материал для эксперимента. Сейчас, после курса лечения по нашей методике, они приблизительно равны по интеллектуальному уровню только что виденным тобой собакам. Между прочим, и те, и эти — твои будущие подчиненные.
Филипп молча сложил руки на груди и привалился к косяку, ожидая, что же Ташка скажет еще. Та задвинула шторку и повернулась к нему.
— И те, и другие по-прежнему обладают достаточно ограниченными интеллектуальными способностями, хотя прекрасно понимают человеческую речь. Эта ограниченность делает их непригодными к обычному существованию в человеческом обществе. В частности, они не имеют никаких моральных ориентиров и ограничений. Поскольку понятия добра и зла, достойного и недостойного, приличного и неприличного лежат за пределами их умственных способностей. В этом они ориентируются на предпочтения того, кто выступает, так сказать, поводырем. С другой стороны, они обладают просто фантастической реакцией, скоростью и выносливостью. Например, собаки способны развить скорость гепарда и держать ее на протяжении почти двадцати минут. Ни одно другое живое существо на это не способно. А эти ребята на тестах, после некоторой тренировки, укладывают весь магазин пистолета Макарова в грудную фигуру с дистанции триста метров. При том что, как ты помнишь, дальность эффективного огня этого образца, по данным самого разработчика, — пятьдесят метров.
Филипп недоверчиво хмыкнул. Это был результат терранца. Ташка понимающе кивнула:
— Верно, мы показываем не хуже. Но эти ребята имеют гораздо более примитивную башку и способны работать на уровне мышечных рефлексов. Ты можешь предложить лучших телохранителей?
Филипп несколько мгновений сверлил Ташку напряженным взглядом, потом тихо спросил:
— Значит ли это, что Его Высочество наконец-то согласился сформировать Службу охраны?
Ташка кивнула.
— И возглавить ее предлагается мне?
Ташка кивнула еще раз:
— А чем собираешься заниматься ты?
Ташка ответила не сразу. Она прижалась к Филиппу и сжала ладонями его лицо.
— Мне Ярославичев предложил возглавить Службу эскорта вместо Тучиной. На Ирину Великую он собирается повесить ректорство Терранского университета, а сам останется только его почетным Президентом. Так что ты будешь охранять нас обоих и… мы опять будем вместе.
Филипп отвел взгляд от лица Ташки и, поразмышляв какое-то время, задал очередной вопрос:
— А чем вызвано такое изменение позиции Его Высочества?
Ташка опустила руки и несколько мгновений всматривалась в лицо Филиппа. Потом с облегченным вздохом сказала:
— Слава богу, я боялась, что ты не согласишься.
Филипп усмехнулся:
— Ради того, чтобы быть рядом с тобой, я согласен на очень многое. Мне казалось, что мы отдаляемся друг от друга, и… я не хотел тебе мешать строить свою жизнь так, как тебе этого хочется.
Ташка шагнула к нему и, крепко обхватив его руками, вжалась лицом ему в плечо:
— Какой же ты дурак, Гранин…
Около минуты они оба стояли не шелохнувшись, будто боясь, что нечто, вновь возникшее между ними, от неловкого движения может разбиться, как выпавший из рук стеклянный шар. Филипп осторожно отодвинул Ташку от себя и заглянул ей в лицо. Та счастливо прищурила глаза:
— Ох, Гранин, до чего ж ты помешан на своей дурацкой работе…
Филипп растянул губы в счастливой, немного смущенной, но от этого не менее глупой улыбке.
— На себя посмотри, Смальская… — И оба радостно рассмеялись.
— …понимаешь, Его Высочество прогнозирует, — объясняла ему Ташка спустя минуту, — что на него должны совершить покушение.
Филипп вскинулся, собираясь что-то сказать, но Ташка не дала ему открыть рот:
— Не бузи. Ясно, что можно достаточно простыми средствами полностью устранить малейшую реальную вероятность подобного развития событий. Но он не собирается этого делать. Дело в том, что случай с покушением идеально укладывается в сценарий дальнейшего развития событий. Так что покушение БУДЕТ совершено. И задача Службы охраны состоит именно в том, чтобы задержать покушающихся и, максимально быстро пройдя по всей цепочке, выйти на основного заказчика. — Ташка лукаво улыбнулась. — Понял, почему эта работа предложена именно нам? Ну и, конечно, нельзя позволить покушающимся достичь СТОПРОЦЕНТНОГО успеха.
Филипп несколько мгновений размышлял над словами Ташки, затем осторожно спросил:
— А что потом?
Ташка нахмурилась и тихо произнесла:
— А потом, я надеюсь, у нас появится император.
Август в этом году выдался душным. И в Сибири, и на Дальнем Востоке, и в Центральных областях столбик термометра упорно не желал опускаться ниже отметки тридцать градусов, а частенько заползал и за сорок. По всей Сибири бушевали страшные лесные пожары. Вокруг Москвы горели торфяники, отчего над столицей висела горькая дымная пелена, порождая в душах людей тревогу и страх. Поэтому пышные празднования шестидесятилетнего юбилея президента Российской Федерации вызвали у большинства только очередной приступ горького недоумения. В общем-то, почти все уже поняли, как они сглупили во время последних выборов и кого привели к власти в своей стране. Но у некоторых бабушек и дедушек бравый бывший генерал, показываемый в телерепортажах по большей части с некоторого расстояния и поэтому не несущий в объектив свою обычную ахинею (речь президента, как правило, доводилась до зрителей и слушателей в изрядно облагороженной и более или менее удобоваримой форме корреспондентских комментариев типа: «Президент сделал заявление…»), все еще вызывал позывы к энтузиазму. Но и они, сначала с удовольствием глядевшие на экраны телевизоров, к концу трехдневного праздничного марафона уже слегка подустали и в перерывах между концертами, насмотревшись по новостям сообщений о пожарах, взрывах и задохнувшихся в дыму людях, начали потихоньку роптать, что, мол, их родному президенту в такое время, пожалуй, и не стоило бы устраивать таких пышных торжеств. Прямой и открытой критики по адресу Паши пока не было (Лубынин изо всех сил натягивал поводки своих «прикормышей», давил на все кнопки, устраняя беспрерывно множившиеся ляпы своего начальника и подопечного), но глухой ропот слышался уже во всех слоях общества. Правда, пока что в основном внутри страны.
В Восточной Европе Пашу, после того как он снял все возражения по поводу их вступления в НАТО, активно любили. А на Западе генерала-президента вообще было можно сравнивать с Де Голлем. Ну еще бы, ведь кроме согласия с расширением НАТО Паша практически безоговорочно следовал всем рекомендациям международных гуманитарных организаций, в первую очередь в отношении Чечни, а также по некоторым другим вопросам. А западным лидерам, по уши увязшим в непрекращающихся конфликтах на Балканах, позарез нужны были хотя бы относительные успехи на миротворческом фронте хоть где-нибудь. На фоне столь убедительного послушания Паше (а вернее Лубынину) простили даже резкое усиление бюрократического контроля над бизнесом (Лубынин в двенадцать раз увеличил число видов деятельности, требующих наличия лицензии) и прямой подкуп парламента (Лубынин в рекордные сроки построил для депутатов элитный дом на Садовом кольце с подземной парковкой и оснастил КАЖДОГО депутата персональной «вольво» с водителем, осторожно проинформировав «слуг народа» о том, что по окончании срока каждый сможет выкупить квартиру и персональную машину по остаточной стоимости). Кроме того, все западные политики и большинство журналистов сделали вид, будто не заметили, как в демократической России вновь появилась каста «неприкасаемых», преданная новому президенту (а вернее, Лубынину) не менее, чем опричники царю Ивану Грозному, будучи стопроцентно его порождением.
Когда Лубынин, заняв свой кремлевский кабинет, принялся довольно жестко и цинично устанавливать свои порядки (а вернее, возвращать старые, времен перелома), он довольно быстро столкнулся с резким противодействием со стороны «старых» крупных бизнесменов, уже привыкших к жизни при относительной независимости бизнеса от государства. Как оказалось, среди «старых» практически не оказалось тех, кто готов был вновь вернуться к временам подковерной борьбы, липовых аукционов и многомиллионных откатов «нужным» людям. Это слишком плохо влияло на их репутацию в глазах иностранных партнеров по бизнесу, да и сильно роняло в их собственных глазах. Они уже успели осознать: для того чтобы другие относились к тебе с уважением, быть богатым или даже очень богатым еще недостаточно, нужно еще и самому себя уважать. Так что лубынинская модель политики лизоблюдства перед чиновником им претила.
Поэтому, столкнувшись со скрытым, но жестким противодействием, Лубынин пошел по пути создания нового слоя нуворишей, отбирая из молодой поросли самых жестких и беспринципных, ставя во главу угла абсолютную личную преданность. Это было не так уж сложно. В руках государства еще оставались крупные пакеты акций многих благополучных предприятий, так что сделать миллионера из мелкого лоточника или торговца картошкой и грибами можно было относительно быстро. Просто передав ему в управление эти пакеты. Конечно, чтобы провернуть эти дела, нужно было сначала расставить на ключевых постах (в Генеральной прокуратуре, МВД, Верховном, Высшем арбитражном, Конституционном судах) своих людей, но эта задача была уже из области аппаратных игр, в которых он всегда считался (и был) одним из признанных асов.
Правые либералы и правозащитники попытались было поднять шум и апеллировать к мировому сообществу, но к тому моменту Паша уже продемонстрировал завидное послушание в связи с Чечней, убрал из истекающей кровью Югославии последних русских миротворцев, никак не отреагировал на ввод в Абхазию международных миротворческих сил (на девяносто процентов состоящих из американцев, а международность этому контингенту придавали несколько десятков пакистанцев, нигерийцев и гватемальцев) и сделал несколько реверансов в сторону японцев по поводу северных территорий. И тут выяснилось, что ни один демократический журналист отчего-то не желает замечать никаких проблем в другой стране, ЕСЛИ это выгодно его собственной. Конечно, время от времени в некоторых иностранных газетах появлялись статьи «независимых» журналистов или русских правозащитников по поводу творящегося в России, но их было ничуть не больше, чем в прошлые годы, и к тому же весь сопутствующий антураж появления подобных публикаций и репортажей отчего-то создавал впечатление, что все это — всего лишь дань журналистскому богу по имени политкорректность. Так что на Западе президент Громовой был очень популярен, и там искренне (ну, почти) не понимали, почему его рейтинг в России упал до столь низких величин (впрочем, большая часть даже не подозревала, что эти результаты слегка подкорректированы, а иначе они выглядели бы еще более плачевными).
Итак, Запад предпочитал никакого шума не слышать, а большая часть российских СМИ уже сидела у Лубынина на коротком поводке. Спустя всего лишь несколько месяцев после инаугурации Лубынин стал фактическим хозяином огромной страны. И тут судьба преподнесла ему неожиданный, но от этого ничуть не менее неприятный сюрприз. Как оказалось, угроза его всевластию пришла совершенно с другой стороны, оттуда, откуда он ее абсолютно не ожидал. Пока он не покладая рук выстраивал свою модель управления государством, номинальный хозяин вошел во вкус и закусил удила.
Слава богу, в серьезные вопросы он особо не лез, отдав их полностью на откуп своему руководителю администрации, а на международных встречах послушно зачитывал подготовленные ему бумажки (и от себя только настойчиво заваливая собеседников приглашениями приехать к нему в гости попариться в баньке или съездить на охоту и искренне удивляясь, почему лидеры западных стран вежливо, но непреклонно отклоняют такую славную халяву), но зато вытворял черт-те что вокруг себя. Он приблизил к себе двух своих бывших прапорщиков — начальников складов, тут же присвоив им звание полковников, вывез откуда-то из Невинномысска свою старую зазнобу и велел Лубынину подыскать ей должность в администрации, а также деятельно занялся обустройством в Москве на «хлебных» должностях всех своих зятьев, племянников и остальной своей родни, оказавшейся неожиданно многочисленной. Впрочем, некоторых он успешно пристраивал и на местах, выводя из шоферов в вице-губернаторы, из мелких адвокатов — в прокуроры субъектов Федерации и из замкомандиров рот — в слушатели Академии Генерального штаба. Причем эти люди, чувствуя свою безнаказанность, начинали брать абсолютно беззастенчиво и никак не согласуясь с Лубыниным, отчего стройная система, которую он предполагал создать и поддерживать в достаточно широких, но все-таки более или менее разумных рамках, уже шла вразнос.
Подобная ситуация не могла долго оставаться без последствий, и уже к середине мая первым звонком стала финансовая система. За одну неделю — с шестнадцатого по двадцать первое мая, несмотря на все усилия Центробанка, рубль упал, инфляция составила почти двенадцать процентов. И Лубынин понял, что если ничего не предпринять, то все, на что он так надеялся, пойдет псу под хвост, а самого Пашу ждет более чем печальный конец. Поэтому, после некоторого размышления, он велел подобрать кое-какие документы, видеозаписи, составить определенную справку и, когда президент в очередной раз позвонил ему и велел подготовить баньку в уже изрядно расстроившихся «Барсуках», напросился попариться вместе с Павлом Парфеновичем (в последнее время у Паши и без того было достаточно желающих с ним попариться, так что Лубынин, к его собственному облегчению, был несколько отстранен от сего чуть ли не ежедневного ритуала).
Банька вышла славная. Вместе с президентом в этот раз парились его старый сослуживец, бывший начальник склада, а ныне полковник Дубак и парочка приглашенных им собутыльников, слегка ошалевших оттого, что они ухлестывают веником спину самому президенту России. Так что когда Паша, разомлевший и слегка поднакачавшийся свежайшим чешским пивом с нежнейшим вяленым лососем, сегодняшним утром доставленным самолетом от губернатора Приморья, Лубынин решил, что время пришло. Когда Паша, отдуваясь, с лоснящимся от пота лицом развалился на диване-качалке с палочкой столь понравившегося ему шашлычка, Трофим Алексеевич примостился рядышком, скромно потупил глазки и заговорил:
— Павел Парфенович, я крайне извиняюсь, но у нас возникли некие обстоятельства, которые требуют некоторого вашего вмешательства.
Паша, только что оторвавший зубами от шампура кусок хорошо прожаренной свинины, на мгновение замер с мясом в зубах, затем судорожным движением, почти не жуя, протолкнул мясо в глотку и недовольно поморщился:
— Ну чего еще?
Лубынин торопливо поджал губы, ликвидируя на корню чуть не появившуюся на них презрительную усмешку, которая была совершенно ни к чему. Его план был не особо тонок, но прост и надежен. И главное в его успешном осуществлении зависело от мастерства исполнения. Так что любая нечаянная гримаса могла испортить все дело. Паша в последнее время совсем отбился от рук, но пытаться сделать ему укорот было уже поздно. А никакие призывы и предостережения на него не действовали. Занятый своими делами, Трофим Алексеевич как-то упустил момент, когда вокруг нового президента образовалась этакая броня из прихлебал и лизоблюдов, столь высоко взвинтивших Пашино самомнение и уверенность в собственной непогрешимости, что теперь любые меры воздействия на Пашино сознание были абсолютно бесполезны. Кроме единственной. Пашу еще можно было напугать. Но этот испуг должен был быть достаточно сильным.
— Дело в том, Павел Парфенович, что, по данным социологических выборок и отчетам нашей аналитико-прогностической группы, в последнее время в социуме возникли и развиваются очень тревожные тенденции.
Эта фраза была некоторой местью со стороны Лубынина, поскольку, как он знал, при использовании такого большого количества специфических терминов понять, что же именно имеет в виду собеседник, президент Громовой был совершенно не в состоянии. Так и произошло. Паша с минуту сосредоточенно жевал шашлык, затем повернулся к Лубынину и брюзгливо спросил:
— Че случилось-то?
— Я и говорю, — позволил себе немного поерничать Трофим Алексеевич, — тенденции…
— Эт ты брось, — рявкнул президент, — ты толком говори, помер, что ль, кто? Дык давай эту, как его, телеграмму там с соболезнованиями, подпишу.
Лубынин печально вздохнул:
— Если бы все было так, Павел Парфенович, если бы так… К сожалению, у нас с вами появился серьезный враг.
— Чего-о? Кха-кха-а-ах! — Громовой опешил настолько, что чуть не подавился свининой: — Это кто это? Американцы, что ль?
Лубынин с трудом сдержался, чтобы не скорчить презрительную гримасу. Хотя после крушения СССР и Варшавского Договора прошло уже столько времени, главными врагами для Паши по-прежнему оставались американцы. Впрочем, по здравом размышлении, он был не так уж и неправ… В конце концов, каждый блюдет свой интерес, а интересы России и США всегда имели гораздо больше точек противодействия, чем взаимодействия. Однако к их настоящим проблемам американцы не имели никакого отношения. Лубынин тихонько вздохнул: пожалуй, пора прекращать тешить свое самолюбие и приступать к делу.
— Нет, Павел Парфенович, дело обстоит несколько проще или… сложнее.
Громовому совсем не улыбалось после хорошей баньки да за таким славным столом забивать себе голову всякими государственными проблемами. Поэтому он набрал полную грудь воздуха и уже собрался было приказать, чтобы ему не надоедали сегодня с разной мутотенью, но Лубынин не дал ему этого сделать.
— Все дело в том, Павел Парфенович, что существует некто, кто хочет лишить вас должности президента Российской Федерации…
На следующее утро Лубынин возвращался в Москву в прекрасном настроении. Все удалось. Паша перепугался до колик. Он не очень-то понял, о чем ему толковал Трофим Алексеевич, а все эти выкладки, графики и диаграммы, которые Лубынин выкладывал перед ним на стол, вообще были для него темным лесом, но глава администрации президента знал, что делал. Как любой малообразованный человек, Паша, относясь ко всем «учёным» с некой долей презрения, тем не менее испытывал необъяснимый трепет перед всякими научными выкладками и заумными бумажками. Все эти бумаги в его глазах придавали достоверность любой ахинее. Поэтому, когда собеседник начинал сыпать научными терминами, Паша совершенно терялся. Но главной удачей Лубынина оказалась предложенная Паше личность главного врага.
Стоило Громовому узнать, КТО это собирается лишить его столь лакомой должности, как его любимый свиной шашлык встал у него поперек горла. Трофим Алексеевич даже не ожидал, что столь редкостный тупица, как Паша Громовой, действительно сможет оценить всю опасность, исходящую от этого человека, но оказалось, что она была ясна даже таким тупицам. Он и сам, сразу после выборов, попытался прощупать настроение этого человека, опасаясь, что в случае его активного противодействия ему не удастся осуществить большую часть своих планов, но, слава богу, оказалось, что тот, похоже, решил ограничиться только одним-единственным предостережением. А затем просто замкнулся, никак не реагируя на попытки тех или иных противников президента (а вернее, его главы администрации) втянуть себя в противодействие их делишкам. Впрочем, для Лубынина главным было то, что его комбинация удалась на все сто процентов. Теперь Паша опять должен был стать таким же шелковым, как и во время предвыборной кампании. Пусть даже и на время.
Мягко покачиваясь на заднем сиденье автомобиля, который только по месту окончательной сборки мог носить имя «ГАЗ» (поскольку большинство составляющих его деталей носило клеймо одного из немецких автопроизводителей), Трофим Алексеевич, находившийся в самом радужном настроении, позволил себе слегка придремать. Разговор вчера закончился около трех часов ночи, причем последний час Лубынину пришлось отойти от своей диспозиции и, наоборот, успокаивать перепуганного президента, заверяя его, что не все так плохо и у него, Лубынина, есть кое-какие рычаги, чтобы удержать ситуацию под контролем. А с утра Громовой потащил его на охоту, как будто опасался даже на несколько часов остаться без лубынинской защиты. И это Пашино ощущение оказалось столь сильным, что уже после этого дурацкого лазанья по мокрому после ночного дождя лесу Трофиму Алексеевичу пришлось почти час уговаривать Громового отпустить его таки в Москву, с трудом вдолбив в башку перепуганного президента, что, сидючи в глухих калужских лесах, Лубынин не сможет ничего предпринять для противодействия столь серьезной угрозе.
Когда лимузин уже подлетал к Московской окружной, Трофим Алексеевич встрепенулся, несколько раз развел в стороны и согнул руки и, потерев ладонью лицо, тронул клавишу на подлокотнике. Из перегородки мягко выполз жидкокристаллический экран телевидеосистемы. За прошедшие сутки он не смотрел ни одного выпуска новостей и потому чувствовал себя немножко неуютно. Лубынин знал, что, хотя он вроде бы и держит в своих руках вожжи, российская журналистская братия представляет собой настоящую вольницу, гораздо менее управляемую, чем их так кичащиеся независимостью западные собратья. Видимая независимость западных журналистов прежде всего зиждилась на высоком уровне конкуренции, поэтому любой репортаж или публикация, наносящие серьезный политический, экономический или финансовый ущерб неким даже очень влиятельным персонам, оказывались вполне выгодны для других не менее влиятельных персон. И ни один журналист, не умеющий точно улавливать баланс тех и других, просто не мог достигнуть успеха, потому что любая ошибка стоила неудачнику как минимум работы, а зачастую и карьеры. Поэтому все громкие разоблачения, как правило, довольно тщательно просчитывались и готовились, а нужные люди заранее знакомились с «накопанными» материалами, чтобы реакция на публикацию последовала незамедлительно и сразу после нее началась бы «битва титанов», предоставив возможность герою-журналисту относительно спокойно и далее разрабатывать золотую жилу, создавая и укрепляя собственный имидж бескомпромиссного борца и правдолюбца: У многих же из наших в голове все еще царила романтика, воспитанная голливудскими блокбастерами про смелых и независимых американских журналистов, а также парадными биографиями наиболее известных из них. Так что с нашими надо было держать ухо востро. Но каких-то серьезных трудностей он не ожидал. Поэтому, когда на экране возникло столь знакомое ему лицо, Лубынин невольно вздрогнул. В его голове тут же всплыла дурацкая фраза из какой-то детской сказки: «Вот врешь-врешь, да и ненароком правду соврешь», но в следующее мгновение все посторонние мысли исчезли из его головы, а сам Трофим Алексеевич наклонился вперед, судорожно стиснув левой рукой массивный подлокотник.
— …ранее вы не были столь скептически настроены. Я помню, вы даже утверждали, что большим благом для России является именно демократический вариант монархического государства. Почему же вы сейчас столь категорически отвергаете вероятность принять корону на таких условиях?
Его Высочество покачал головой:
— Вы не правы. Я просто считал, что этот вариант имеет для России наибольшую среди всех вариантов монархии вероятность воплощения. Хотя и она была не очень-то высока. Но, — тут Ярославичев вскинул вверх палец, максимально концентрируя внимание телезрителей, — и в этом я согласен с теми, кто предложил мне поддержать их шаги по восстановлению в стране монархии. Даже этот, по моему мнению, довольно половинчатый вариант я считаю гораздо лучшим выходом из нынешней ситуации, чем просто досрочные выборы президента. Однако Я САМ никогда не соглашусь только на роль символа. Если на меня ДЕЙСТВИТЕЛЬНО будет возложена обществом достаточно большая доля ответственности за страну, я считаю для себя обязательным иметь необходимый набор прав и возможностей, позволяющий мне максимально эффективно реализовать эту ответственность…
Это утро началось довольно обыденно. Филипп был на ногах уже в шесть часов утра. Сегодня Его Высочество должен присутствовать на Дне знаний в одном из детдомов, включенных в программу «Фонда Рюрика». Ярославичев до сих пор занимал только два официальных поста — президента «Фонда Рюрика» и ректора Терранокого университета. И все знали, что к своим обязанностям на этих постах он относится чрезвычайно серьезно. Присутствие президента «Фонда Рюрика» на Дне знаний в каком-нибудь из детских домов, включенных в программу поддержки Фонда, уже давно стало традицией. Более того, график таких посещений был разработан на годы вперед. Так что в каком именно детском доме и в какое время будет присутствовать Его Высочество, было известно задолго до дня самого посещения. Как и то, что отказаться от этого посещения Ярославичев может только из-за очень, ОЧЕНЬ серьезных обстоятельств. В обществе был широко известен факт, когда во время подобного праздника главу «Фонда Рюрика» проинформировали, что в здании обнаружена бомба, Ярославичеву об этом сообщили строго конфиденциально, предложив покинуть здание, «пока не началась паника». Но он отказался и, на ходу изменив сценарий праздника, этаким веселым хороводом вывел детей из здания на опушку ближайшего леса. Причем сам покинул здание чуть ли не последним.
Саперов дождаться просто не успели, потому что едва шумный хоровод из полутора сотен детей и взрослых, большинство из которых не подозревало, что сей выход на воздух не был предусмотрен первоначальным сценарием праздника, достиг той самой опушки — здание взлетело на воздух. И потому Филипп полагал, что данное мероприятие как нельзя лучше подходит для организации пресловутого покушения. Конечно, теперь у Его Высочества была своя Служба безопасности, но те же любящие цифры американцы подсчитали, что, даже если охранник знает время, место и форму нападения, его шансы выйти победителем приблизительно 1:4. Терранцы не такие, как все люди, что есть то есть, да и у его не совсем обычных подчиненных скорость и точность реакции ненамного хуже, чем у терранцев, так что столь простой подсчет шансов здесь неуместен, и все же… если заложить в нужном месте и в нужное время рвануть килограмм пять-десять пластита, не поможет никакая реакция и способность к регенерации. Ибо никакой терранец или даже старший не способен регенерировать из куска окровавленной плоти весом в пару килограммов. А то, что покушение должно было все-таки произойти, но не должно было увенчаться абсолютным успехом, делало стоящую перед Филиппом задачу еще труднее.
Во-первых, следовало максимально исключить возможность подрыва. Поэтому Филипп настоял, чтобы последние полгода Ярославичев пользовался для переездов только автомобилем и самолетами, чтобы участники покушения забыли о том, что в распоряжении главы «Фонда Рюрика» имеется еще и вертолет. Это средство передвижения начало активно использоваться лишь в последние несколько дней (когда все возможные площадки приземления были взяты под наблюдение). То есть было сделано все, чтобы у тех, кто готовил покушение, сложилось твердое убеждение, что угадать транспортное средство или маршрут движения, которым воспользуется Его Высочество в этот день, будет абсолютно невозможно. Детский дом располагался на окраине небольшого провинциального городка Тутова, в двухстах сорока километрах от Москвы (для изготовленного по спецзаказу «ГАЗа» преодолеть такое расстояние — дело полутора часов). Ядов Филипп тоже не боялся. Большинство ядов Ярославичев просто бы не заметил, а те, которые были достаточно опасны, Его Высочество мог определять на вкус. Но, на всякий случай, в обслуживающий персонал детского дома восемь месяцев назад были внедрены два терранца.
Кроме того, на чердаках всех зданий, а также на пожарной каланче и звонницах двух церквушек, одна из которых была действующей, а вторая находилась в процессе реставрации, откуда хорошо просматривался детский дом и прилегающая к нему местность, были скрытно установлены цифровые камеры с пакетным принципом передачи информации, срабатывающие от тепловых датчиков. Так что в аналитической группе к настоящему моменту накопилось около трех тысяч фотографий массовых голубиных тусовок, пьянок бомжей, трахающихся парочек и всего десяток таких, кто действительно вызывал если не подозрение, то хотя бы вопросы. Но все наиболее вероятные места расположения снайперов также были под контролем.
К семи часам Филиппа вызвал к себе Его Высочество. Когда Филипп, постучав, вошел в кабинет, Ярославичев стоял перед зеркалом и завязывал галстук.
— Заходи, Филипп. Присядь. Я сейчас закончу.
Гранин молча кивнул и занял предложенное место. Ярославичев закончил с галстучным узлом, поправил воротник, окинул себя придирчивым взглядом и повернулся к своему начальнику Службы безопасности.
— Ну что, сегодня?..
Филипп нахмурился:
— Не знаю, вроде как самый удобный момент на ближайшие два месяца. А вы за последнее время сделали так много для того, чтобы ОНИ попытались остановить вас любой ценой, что… — Филипп запнулся. — И все-таки я не понимаю, как Лубынин предполагает выпутаться из этой ситуации? Ярославичев усмехнулся:
— Ты совершаешь общую ошибку, Филипп.
Гранин удивленно воззрился на Ярославичева.
— Ты по-прежнему считаешь Лубынина единственным ответственным за все. — Ярославичев снял с напольной вешалки пиджак, надел, потом заговорил снова: — Лубынин не имеет НИКАКОГО отношения к подготовке покушения на меня. Я не склонен утверждать, что он ничего не знает и даже ни о чем не догадывается, такую старую лису очень непросто оставить в абсолютном неведении, но вся инициатива в этом вопросе принадлежит отнюдь не ему.
— А… кому?
Улыбка Ярославичева стала несколько снисходительной.
— Президенту Громовому.
Брови Филиппа от удивления встали домиком. Ярославичев понимающе кивнул:
— И тем не менее это так. Громовой принадлежит к той породе отъявленных трусов, которые, будучи зажаты в угол, способны на отчаянной храбрости удар в спину. Лубынину надо было напугать Пашу. Я это просчитал и начал активные действия именно в тот момент, когда он это сделал. Оказалось, что Лубынин напугал Пашу слишком сильно, и тот буквально заметался, не зная, как вывернуться и спасти свою шкуру. А вокруг него сейчас уйма тупиц. Еще бы, ты можешь представить рядом с Пашей Громовым хоть одну умную голову? Ну а тупицы всегда предпочитают самые простые решения, причем редко дают себе труд просчитать последствия. Так что все, что творится в окружении нашего дражайшего президента, можно было просчитать без особых усилий.
Филипп нахмурился:
— Но вы, Ваше Высочество, просчитали все ДО того, как это начало твориться в его окружении.
Ярославичев покачал головой:
— У меня достаточно опыта, чтобы более или менее ясно представлять себе, как поступит тот или иной человек в тех или иных обстоятельствах. К тому же, я, как правило, имею в запасе несколько вариантов действий.
— На случай непредвиденного развития событий?
Его Высочество добродушно рассмеялся:
— Ни один человек не может подготовить варианты на случай действительно НЕПРЕДВИДЕННОГО развития событий. Но это и не нужно. Действия любого человека, как правило, зиждятся на его собственном личном опыте, а это предполагает достаточно узкий набор вероятных реакций на те или иные ситуации. Просто некоторые реакции более вероятны, другие менее, но их число всегда ограничено. Достаточно просчитать их и проработать свой ответ на каждую… хотя иногда, в одном случае, может быть, из ста или даже тысячи, события действительно начинают развиваться непредсказуемо. Но у меня все-таки несколько больший личный опыт, чем у подавляющего большинства ныне живущих.
— Так, может, имеет смысл задействовать такой из ваших вариантов, который не предполагает даже попытки покушения?
Ярославичев пожал плечами:
— Нельзя исключать, что нам, в конце концов, придется поступить именно так. Если я все-таки неправильно просчитал степень Пашиного испуга. Но САМЫМ предпочтительным для ДАЛЬНЕЙШЕГО развития событий представляется все-таки вариант с состоявшимся, но не достигнувшим успеха покушением. Так что готовь вертолет. Мы вылетаем через десять минут.
Филипп кивнул и вышел из кабинета, по-прежнему продолжая ломать голову над своими проблемами. Однако, как оказалось, разгадка ждала его буквально за дверью.
Он вышел из вестибюля как раз в тот момент, когда все закончилось. Метрах в десяти от входа, на тротуаре, лицом вниз, лежал мужчина с красным от напряжения лицом и вывернутыми руками и ногами. Над ним нависло трое подчиненных Филиппа. Гранин на мгновение замер, оценивая работу своих ребятишек, классический «падающий стриж», специальная поза, при которой человек не только не может себе позволить пошевелиться, но и не способен выдавить из себя ни единого звука. Потому что в этом положении все его мышцы (даже челюстные) находятся в напряженном состоянии и не способны ни сократиться, ни расслабиться. Причем сам зафиксированный как бы подвешен в воздухе, касаясь поверхности земли только подбородком и носками ног. Так что даже если распластанный человек — террорист-камикадзе, напяливший на себя бомбу, подорвать ее у него нет никакой возможности. Нечто подобное используют МОССАД и ЯМАМ, но у них фиксируется только верхняя часть тела, так что если приспособить взрыватель к ноге, террорист вполне может выполнить порученную задачу. А их «падающий стриж» приводил человека в абсолютную неподвижность. Впрочем, задержанный был не очень-то похож на террориста.
— Кисть, Блок, Рык — отбой.
Трое мгновенно распустили захваты и мягким, но стремительным движением поставили задержанного на ноги, заботливо придержав под локти. После «падающего стрижа» человек некоторое время испытывал трудности с координацией даже в горизонтальном положении, не говоря уж о вертикальном.
Филипп сделал скупой жест ладонью, и трое бывших даунов отступили на десяток шагов и отвернулись, тут же сосредоточившись на своих секторах. Идеальные боевые машины! Филипп повернулся к задержанному, который уже немного пришел в себя, но держался на ногах только за счет того, что вцепился в фонарный столб.
— Кто вы такой и что вам нужно?
Задержанный судорожно втянул воздух в легкие и с трудом выдавил:
— Я — подполковник Федеральной службы безопасности Виктор Постышев. У меня есть информация, представляющая жизненную важность для Его Высочества… — тут он закашлялся, пробормотал: — Вот черт, — и, хрипя, произнес с некоторым оттенком восхищения: — Ну у вас и ребятки, они тоже терранцы?
Филипп, у которого после первой же фразы незнакомца екнуло под ложечкой, отрицательно качнул головой:
— Нет, — и тут же вернулся к интересующей теме: — Вы говорили о безопасности? Я — начальник Службы охраны Его Высочества Гранин.
Незнакомец (вернее, теперь уже знакомец) кивнул:
— Я узнаю, майор, но лучше проводите меня к Его Высочеству. То, что я сообщу, будет полезно услышать и ему тоже.
Ярославичев ждал их в своем кабинете. Он был в плаще и с тростью. Кивком дав понять Филиппу, что ему уже доложили о произошедшем, он указал на кресла, расставленные вокруг журнального столика в углу кабинета:
— Прошу вас, Виктор Андреевич.
Постышев вздрогнул, услышав, что его назвали по отчеству, которого он пока не упоминал, но затем усмехнулся:
— О ваших базах данных ходят легенды.
Они расселись вокруг столика, и Ярославичев мягко сказал:
— Мы слушаем вас. Только прошу простить, у нас мало времени. У меня на сегодня определенные планы, и я уже должен выезжать.
Постышев нахмурился:
— Я, собственно, по этому поводу и пришел. Вы не должны сегодня ехать в Тутовский детский дом. Вас собираются убить.
Его Высочество и Филипп переглянулись. Что ж, с местом и временем они попали в точку.
— Убить? Меня?! И кто же это?
Постышев усмехнулся:
— Тут все довольно запутано. Во-первых, господин Громовой. Один из его новоиспеченных полковников сейчас взбирается на подготовленную метрах в трехстах от опушки охотничью площадку с «винторезом» в руках. — Он усмехнулся. — Паша с испугу позабыл даже, что вокруг него постоянно находятся несколько десятков агентов Федеральной службы безопасности и службы охраны. Как и то, что ему как бы полностью подчинены и эти структуры. И решил прибегнуть к услугам своих прихлебателей.
— А почему «как бы»?
Постышев чуть скривил губы:
— Вы довольно популярны в нашей среде, так что подобные действия против вас имеют гораздо больше шансов дойти до ваших ушей, чем успешно воплотиться в жизнь. Впрочем, то, что Паша все свои «мероприятия» планировал и готовил только со своим ближайшим окружением, позволяет предположить, что он не так уж и глуп. Если бы он только не был так уверен в том, что слова, произнесенные шепотом в ухо собеседнику при включенном на полную громкость телевизоре служат именно сокрытию тайны, а не ее разглашению… — Он оборвал себя. — Но я не об этом. Это покушение у нас серьезных опасений не вызывало. Меткость бывшего прапорщика, несмотря на весь его апломб, оставляет желать лучшего, оружие свое он освоил слабенько, да и вся подготовка этого покушения была настолько дилетантской, что мы решили дать возможность господину Громовому зайти так далеко, как он сможет зайти, а затем преподнести его вам, так сказать, на блюдечке с голубой каемочкой. Но ночью выяснилось, что это еще не все. — Постышев на мгновение умолк, словно желая придать вес тому, что сейчас сообщит. — Существует еще один план покушения. Он составлен гораздо более профессионально, и, судя по всему, воплощение этого плана в жизнь контролируется лично Трофимом Алексеевичем Дубининым.
Его Высочество с легкой гримасой, лишь отчасти напоминавшей насмешливую улыбку, повернулся к Филиппу:
— Видишь, вот это как раз из серии непредвиденного развития ситуации. — Он прищурил глаза, и Филипп почти физически ощутил, как в голове Ярославичева завибрировали нейроны. Его Высочество обратился к Постышеву: — Поправьте меня, если я ошибаюсь. Лубынин или те, кого он к этому привлек, разработали достаточно профессиональный план с высокой степенью вероятности воплощения. Но ему надо представить дело так, чтобы все улики прямо или косвенно указывали именно на президента, оставляя за кадром его самого. Скорее всего он «приговорил» того дебила прапорополковника, ибо лучшей метки для умных людей и не нужно. Так что тот будет стрелять, только чтобы замарать винтовку. — Ярославичев зло хохотнул. — Великолепный ход, Трофим Алексеевич, просто великолепный. Естественно, вы все замажете, скидывать Пашу вам совершенно не с руки, но с таким убойным материалом Паша все свое президентство будет с вами просто пай-мальчиком… — Его Высочество снова повернулся к подполковнику. — А как вы об этом узнали?
Постышев усмехнулся:
— Я считаюсь у нас в «конторе» самым большим специалистом по вашей части. К тому же всем известно, что я вас, мягко говоря, недолюбливаю. Так что без меня им было не обойтись.
Ярославичев усмехнулся в ответ:
— А почему вы все-таки пришли ко мне?
Постышев тяжело вздохнул:
— А-а-а, обрыдло все. А вы… Должен вам сказать — я пристально наблюдаю за вами уже больше пятнадцати лет, но до сих пор в вас не разобрался. То есть ЧЕГО ИМЕННО вы хотите, мне уже ясно, — власти. Причем не абы какой, а такой, которая вас абсолютно устраивает и по возможностям и по внешнему антуражу. Но, может, это даже к лучшему. Во времена Путина казалось, что все вроде как налаживается, так нет — Путин отработал свое и ушел, а мы тут же начали выбирать себе таких уродов… — Постышев сокрушенно махнул рукой. — Так что пусть лучше уж вы. Во всяком случае, вам власть нужна отнюдь не для того, чтобы всласть париться в баньке, набивать брюхо бесплатным шашлыком и заполнять высокие коридоры туповатыми родственничками и пронырливыми лизоблюдами. И я уверен, вы сможете воспользоваться ею с максимальной эффективностью. Так что правьте, пока хватит сил и здоровья, а там посмотрим.
Ярославичев несколько мгновений рассматривал поникшего головой гостя, потом перевел взгляд на Филиппа. И тот увидел в его взгляде некий намек на торжество. Что ж, вполне заслуженно. Черт возьми, Его Высочество опять оказался прав, когда говорил Мишке, что нет лучшего кандидата на должность ПОСЛЕДНЕГО президента, чем генерал Громовой. Несколько мгновений в кабинете стояла тишина, затем Его Высочество снова обратился к подполковнику:
— И каков план НАСТОЯЩЕГО покушения?
Постышев насупился:
— Не знаю. В детали меня никто не посвящал. Но я точно знаю, что все подготовлено к сегодняшнему дню. — Он мгновение размышлял. — Впрочем, я почти уверен, что где-то на маршруте ваш вертолет ждет стрелок с ПЗРК, а на пути движения машины заложен управляемый фугас. Кроме того, возможно, есть еще какие-то страхующие варианты. Трофим Алексеевич в подобных вопросах довольно основателен.
В этот момент в ухе у Филиппа запищал микрофон. Он на минуту отвлекся, а затем повернулся к Его Высочеству и доложил:
— Есть. Мои ребята засекли типа на колокольне. Оттуда до детдома метров шестьсот, но у него «В-94».
Постышев присвистнул:
— Серьезная машинка. Калибр — 12,7 миллиметра. Этой можно специальным боеприпасом достать вас даже через бронедверь вашей машины… Но, наверное, это все. Я не думаю, что Лубынин осмелился привлечь к этому делу СЛИШКОМ много людей. На каждом из постов задействовано не менее двух человек плюс наблюдатели, непосредственный руководитель, группы обеспечения отхода… а по моим прикидкам, в операции вряд ли участвует больше десяти-двенадцати человек.
Ярославичев кивнул и поднялся на ноги.
— Вот и отлично. А то нам уже пора.
Постышев вытаращился на него:
— Ваше Высочество, я же сказал, вам НЕЛЬЗЯ сегодня ехать в Тутово…
Ярославичев усмехнулся.
— Но я ДОЛЖЕН. А как обеспечить мою охрану, пусть думает мой начальник Службы безопасности. Это его хлеб. Вам же — моя искренняя благодарность. Я бы хотел пообщаться с вами потом, в более спокойной обстановке. — И Его Высочество двинулся к двери. На самом пороге он остановился и, повернувшись к Постышеву, напряженно замершему в кресле, произнес: — А этого, как вы его назвали, прапорополковника не трогайте. Пусть у него будет шанс сделать выстрел. Мне интересно, как там господь считает, стоит ли давать шанс МНЕ?..
Филипп вошел в палату стремительным шагом. Его Высочество, опираясь на левую руку, приподнялся на кровати:
— Присаживайся, Филипп.
Тот послушно опустился на стул, бросив тревожный взгляд на гипс. Ярославичев заметил этот взгляд и рассмеялся.
— Оставь. Основные мои трудности заключаются как раз в том, что приходится изо всех сил тормозить регенерацию. И все равно делегация медицинских светил, которую мне пришлось принять вчера на предмет осмотра, с удивлением констатировала, что заживление раны идет необычайно быстро.
Филипп скривился:
— И зачем вы их принимали?
Его Высочество с иронией качнул головой:
— Это был стопроцентно политический вопрос. Во всяком случае, это посещение вполне можно подать в качестве рекорда в книгу этого производителя пива, как там его, Гиннесс, кажется. Как самый массовый консилиум в истории медицины. Представь себе, семьдесят три человека, большая часть из которых имеет весьма смутное представление о полевой хирургии, но каждому позарез необходимо засветиться…
— Ну, если насчет засветиться… у вас тут не палата больного и даже не проходной двор, а прямо-таки Ленинский проспект в час пик.
Его Высочество поморщился:
— Ты не прав. В час пик там сплошные пробки.
И оба тихонько рассмеялись.
В эту палату Ярославичева привезли сразу после того, как тяжелая девятимиллиметровая пуля, выпущенная тем туповатым прапорополковником из бесшумной снайперской винтовки, прошила ему ключицу. Полковник успел сделать только один выстрел, после чего Карай, до того момента укрывавшийся в кустах дикой малины прямо под деревом, на котором была устроена площадка, стремительно взлетел вверх по стволу и одним движением пасти откусил полковнику правую кисть. Так что к тому моменту, когда до прапорополковника добрались Блок и Кулак, тот был готов рассказать все, что знал и чего не знал, лишь бы от него убрали этого монстра. В учебную клинику медико-биологического факультета Ярославичева доставили вертолетом спустя всего полтора часа после выстрела. А уже к вечеру Его Высочество оказался завален предложениями от крупнейших и знаменитейших клиник мира.
Но Ярославичев, естественно, остался здесь. Еще бы, нигде больше не удалось бы сохранить в тайне тот факт, что, несмотря на тяжелейшее ранение (два врача бригады «скорой помощи» из Тутова, первыми оказавшие помощь Его Высочеству, за тот день даже охрипли, давая интервью доброй сотне российских и зарубежных телекомпаний), Ярославичев уже к вечеру был абсолютно в порядке. Так что, по большому счету, и повязка, и койка были всего лишь бутафорией. Но у Филиппа была причина, почему он, да, и все, кто находился в эти дни рядом с Его Высочеством, неустанно демонстрировали озабоченность состоянием его здоровья…
— А что касается проходного двора, то без этого не обойтись. Надо контролировать процесс. Идея персонального коронного договора, которая родилась в этой палате, позволила примирить очень многих.
Филипп криво улыбнулся. У этой идеи, заключающейся в том, что русские соглашаются восстановить монархию с самыми широкими полномочиями, но только на время правления одного, совершенно конкретного человека, сегодня было столько родителей, утверждавших, что сия мысль впервые прозвучала именно из их уст, что обычному человеку сложно было даже просто запомнить их фамилии. Но она действительно положила конец бурным дебатам, по крайней мере серьезно понизила их градус. Во всяком случае, больше не случалось таких ситуаций, когда один из приглашенных, заявивший своему оппоненту, что он де не понимает, почему этот тупица упорно тянет Его Высочество в президенты, заявляя, что тот будет лучшим руководителем страны, но абсолютно не приемлет того, чтобы он занял этот же пост, дающий ничуть не больше полномочий, но именуемый древним словом «царь», получил по морде прямо в прямом эфире.
— Ладно, Филипп, я пригласил тебя совсем не для того, чтобы обсуждать порядки, установившиеся в клинике медико-биологического факультета Терранского университета. Я хочу услышать из первых уст, как все прошло в тот день.
Гранин удивленно посмотрел на Ярославичева. Конечно, последняя неделя была очень сумбурной и напряженной, и за это время он виделся с Его Высочеством в общей сложности едва ли десять — пятнадцать минут, но он даже не допускал мысли, что Его Высочество не получил хотя бы часть информации, которую он считал необходимой.
— Я же написал полный отчет.
Его Высочество кивнул:
— Я читал. И не только твой. Но я хочу, чтобы ты изложил мне все еще раз.
Филипп кивнул и, на мгновение смежив веки, чтобы сосредоточиться и извлечь события того дня из своей памяти с максимальной точностью и лаконичностью, начал:
— Вертолет сбили на двенадцатой минуте полета, но пилот, Эрик Бортников, военный факультет, выпуск-4, успел покинуть кабину до попадания ракеты и раскрыть парашют. В результате он отделался только переломом обеих ног. Тем, кто находился в первой «волге», повезло меньше. Водитель, Армен Манукян, факультет промышленных инженеров, выпуск-5, получил перелом позвоночника, а двое моих ребят — Кисть и Рык от полученных ран скончались. Киллера с «В-94» уничтожили на месте сразу же после подрыва машины. Информация обо всех происшествиях пошла в эфир специальными выпусками через десять — пятнадцать минут после того, как они произошли. Так что к моменту, когда тот убогий со своим винторезом всадил вам пулю, около здания «Фонда Рюрика» уже собралась толпа численностью около двадцати тысяч человек. После информации о вашем ранении количество людей у штаб-квартиры Фонда тут же взлетело тысяч до ста пятидесяти. Толпа даже перекрыла близлежащий участок окружной, полностью парализовав движение по ней на шесть часов. Кроме того, в течение суток стихийные массовые митинги прошли еще в семистах городах.
А после того, как прошла информация, что ранивший вас киллер является особо приближенным к президенту, несколько десятков воинских частей и соединений объявили, что отказываются от присяги президенту Громовому. В результате, когда спецподразделения ОМОНа, Софринской бригады и СОБРа блокировали, а затем и взяли под контроль Кремль, ближние спецдачи и резиденции «Горки-9», «Русь» и «Мулташево-11», им не было оказано никакого сопротивления. Президент Громовой был застигнут за разговором с американским президентом на предмет того, чтобы тот дал команду американскому послу в Москве срочно прислать за ним, Громовым, вертолет. После обнародования этого факта и некоторых результатов предварительного расследования обе палаты парламента, собравшись на следующий день, совместно с Верховным и Конституционным судом в течение шести часов провели процедуру импичмента. И с этого момента…
Ярославичев вскинул руку:
— Остановись, Филипп, ты меня не понял. Обо всем, что ты мне сейчас рассказал, я знаю намного больше тебя. Конечно, ты принимал во всем этом самое непосредственное участие, но ты ЛИЧНО не был на митинге, не был в парламенте. А мне нужна не информация о том, что и как произошло, а твои ЛИЧНЫЕ впечатления, нюансы, детали. Ты понял? Мне нужно, чтобы ты описал мне именно эмоции людей, с которыми ты общался в тот день. Мне важна именно их реакция, слова, которые у них вырвались, междометия, тремоляция век…
Когда Филипп вышел в коридор, к нему тут же бросились Ташка, Михаил и еще человек двенадцать ребят, которые составляли костяк группы терранцев, которых он приблизил к себе.
— Ну как он?..
— Что там?..
— Да говори же!
На заднем плане маячил подполковник Постышев с глазами побитой собаки. Филипп, окинул взглядом напряженные лица и усмехнулся.
— Успокойтесь. Завтра он встанет с постели и покинет палату. А в понедельник он собирается уже выступать перед обеими палатами Федерального собрания по поводу коронного договора и порядка формирования Земского Собора.
— Чего? — не понял кто-то, другой голос ему тут же объяснил:
— Согласно историческому прецеденту, выбрать и утвердить претендента на трон может только Земский Собор.
Все находящиеся в коридоре обменялись понимающими взглядами. Присутствие Постышева автоматически сдерживало привычно быстрый и конкретный обмен мнениями, но все понимали необходимость его присутствия. За последние два дня подполковника и его жизнь изучили буквально под микроскопом. И схватились за голову. Они серьезно недооценивали как уровень профессионализма и интуиции офицеров ФСБ, так и степень закрытости этой конторы. Терранцы составляли уже десять процентов ее сотрудников, и считалось, что они там полностью контролируют ситуацию. Однако, как выяснилось, этот человек, который за все последние годы ни разу не привлек внимания ни одного терранца, вместе со своими подчиненными знал о «Фонде» и Его Высочестве не просто больше всех в стране. Он знал о нем чудовищно много, причем этой информации было вполне достаточно для того, чтобы уже сделать ВЫВОДЫ.
Поэтому от того, на чьей стороне он окажется в конце концов, зависело многое. Если бы Постышев решил пойти против или хотя бы вновь занять позицию стороннего наблюдателя, то для его нейтрализации потребовалось бы немало усилий. Причем «устранение» явно было бы не лучшим выходом. Ведь «устранять» пришлось бы не только Постышева, но и весь его отдел, а также всех, кто имел доступ к собранной им информации, и всю информацию тоже. А уничтожить и «причастных», и информацию полностью, как показал мировой опыт, практически невозможно. И когда кто-нибудь рано или поздно заинтересуется тем, как и почему исчезли столько офицеров ФСБ из одного и того же отдела, а также чем это они столько времени занимались, то он сможет получить ответы на эти вопросы, причем не исключено, что достаточно быстро. А кроме того, вариант с «устранением» грозил еще и тем, что информация Постышева начала бы всплывать в ближайшие месяцы. Что было если и не так катастрофично, как если бы они вообще не узнали о подполковнике и его отделе до самого момента обнародования информации, собранной его отделом, но все же очень неприятно. И никто, кроме самого Постышева, не мог с достаточной долей вероятности гарантировать, что ничего подобного не произойдет. Кому, как не ему, знать и порядок доступа к собранным им сведениям, и круг лиц, имеющих необходимый уровень допуска, и все возможные пути «ухода» информации.
Так что удержать подполковника на своей стороне было жизненно необходимо. И такая, казалось бы, абсолютно нелогичная выходка Его Высочества с этакой игрой в русскую рулетку была обусловлена не только тем, что после появления Постышева покушение продолжало оставаться все так же необходимым для воплощения в жизнь дальнейших планов. Достаточно было уже одного заявления Постышева. Но вариант с покушением позволил сформировать у Постышева чувство вины. Чем они все это время и занимались, на словах выражая подполковнику самую искреннюю благодарность, но жестами, взглядами исподтишка, вздохами и иными средствами из арсенала невербального общения формируя у него убежденность, что именно он тем или иным образом подтолкнул Ярославичева на этот опрометчивый поступок, который вполне мог стоить ему жизни. К тому же вариант с каким-нибудь заявлением со стороны подполковника был нежелателен по одной причине — он повышал вероятность того, что какая-нибудь особо недоверчивая личность из числа имеющих прямой либо косвенный доступ к государственным тайнам (скажем, журналист, имеющий свои «прикормленные» источники в спецслужбах и властных структурах), заинтересуется, а кто такой этот подполковник Постышев и чем это он занимается? Филипп кинул еще один быстрый взгляд на съежившегося подполковника и, сделав едва заметное движение глазами, которое, однако, все поняли абсолютно правильно (оно означало, что их с подполковником надо оставить одних), направился к нему. Судя по его взгляду, их спектакль оказался настолько эффективным, что подполковник уже был на грани отчаяния. И это означало, что наступило время для его окончательной обработки.
— Виктор Андреевич, я могу попросить вас уделить мне пару минут?
Тот нервно дернулся:
— Да-да, конечно. — И тут же пробормотал: — И почему я его послушался и не дал команду убрать того урода…
Филипп дружески стиснул его пальцы:
— Оставьте, не казните себя, Его Высочество оказывает на людей такое действие, что все мы готовы совершать любые, даже самые абсурдные поступки, если на то будет его желание. Так что вы ни в чем не виноваты.
Постышев вскинул глаза на Филиппа:
— Нет, я должен был…
Да, пожалуй, процесс самоуничижения надо было прекращать, а то он мог привести к весьма неприятным последствиям вплоть до самоубийства.
— Перестаньте, вы сделали очень много. Все мы настолько ценим ваше участие в судьбе Его Высочества (эти слова за последние несколько дней были уже столько раз произнесены вслух разными людьми, причем на фоне абсолютно противоречащих им невербальных сигналов, которые подполковник был способен воспринимать только на уровне подсознания, что Постышев дернулся, как от пощечины, и втянул голову в плечи), что посчитали совершенно обоснованным ваше желание находиться все это время здесь, рядом с ним.
На этот раз и смысл речи, и невербальные сигналы находились в полном соответствии, поэтому Постышев, простояв еще несколько мгновений в униженной позе, осторожно выпрямился и, заглядывая Филиппу в глаза, тихо спросил:
— Вы действительно так считаете?
Тот изобразил удивление:
— А у вас были хоть какие-то основания сомневаться в этом?
Подполковник вздохнул.
— Не знаю, мне почему-то казалось, что все вокруг считают меня виноватым во всем произошедшем.
Филипп покачал головой:
— Странно, по-моему, мы все это время говорили вам совершенно обратное.
Постышев скривился и потер ладонью усталое лицо.
— Да но… я не знаю, мне просто отчего-то так казалось. Да ладно, не будем об этом. — Он с шумом втянул и выдохнул воздух, будто вместе с выдохом выводя из организма что-то чрезвычайно вредное, и повернулся к Филиппу: — Так что вы хотели мне сказать?
Филипп сделал приглашающий жест рукой:
— Давайте покинем это место, все-таки здесь медицинское учреждение.
Вскоре они добрались до зимнего сада, расположенного неподалеку от клиники, и уселись на лавочку.
— Я бы хотел уточнить у вас, Виктор Андреевич, как вы относитесь к идее персонального коронного договора?
Постышев пожал плечами:
— Я же уже говорил об этом, в тот день… — тут он запнулся, но быстро нашел в себе силы продолжать, — и могу подтвердить еще раз. Я не вижу никакой трагедии в том, что во главе государства станет такой человек, как Ярославичев, а как он будет называться… В конце концов, Его Высочество действительно самый блестящий лидер из всех, кто сейчас пытается взобраться на вершину. — Постышев оживился. — Кто-то, по-моему Аристотель, исследовав все формы правления, пришел к заключению, что наиболее эффективной является именно абсолютная монархия. При условии, что монархом будет сильный и талантливый руководитель. А уж в этих качествах Ярославичеву не откажешь. Так почему бы нам не попытаться проверить правоту старика? А то, что договор персональный, дает нам возможность потом, после, как мне хочется думать, нескорой смерти Дмитрия Ивановича определиться с тем, насколько была удачна эта попытка и нужно ли нам и дальше сохранять монархию.
Филипп кивнул, стараясь, чтобы на его лице не отразилось и намека на то, что он воспринимает слово «нескорой» несколько иначе, чем собеседник. В принципе, Постышев рассуждал абсолютно логично, разве что делал он это в пределах имеющейся у него информации.
— Что ж, я рад, что в этом наши мысли совпадают. Видимо, вы пришли к этому выводу, изучая имеющуюся у вас, не сомневаюсь, уникальную информацию. Но тут есть некая опасность. Вы знаете, что информация — оружие обоюдоострое. Причем в ваших руках имеется самый мощный арсенал этого оружия. И оно может быть использовано для того, чтобы сорвать наш шанс проверить на практике правоту старика Аристотеля.
Подполковник насторожился:
— То есть что вы предлагаете?
Филипп некоторое время помедлил, а затем заговорил самым что ни на есть проникновенным голосом:
— Виктор Андреевич, вы проделали гигантскую работу. Нам удалось ознакомиться только с частью имеющегося у вас материала, но мы уже представляем, какие интересные вопросы вертятся у вас на языке и как вам хочется задать их Его Высочеству. И я уверен, что он будет рад побеседовать с вами на эту тему. Но, я думаю, вы понимаете, что в ближайшие несколько месяцев у него вряд ли найдется время для серьезного и обстоятельного разговора. — Тут Гранин слегка смодулировал голос, переведя его на более низкую частоту. — Более того, как я уже говорил, некоторая часть имеющейся у вас информации может создать для него дополнительные трудности.
Эти голосовые модуляции вновь вызвали у Постышева приступ чувства вины. Он нахмурился и тихо спросил:
— И что же вы предлагаете?
Филипп улыбнулся и пожал плечами.
— Да в общем-то ничего.