Ярьямейнен положил руку себе на грудь. Ильма невольно проследила взглядом за его жестом. Что он имеет в виду?
Глава 22
Встреча в ночном лесу
Как только Вяйно и Калли отправились искать Лесного Хозяина, Айникки сразу начала собираться в Калева. Не сказать, чтобы ей туда очень хотелось. Конечно, там отец с матерью, родня — непременно надо их предупредить о близкой опасности! Но с другой стороны — как ее еще там примут? А приняв, захотят ли выслушать? Не скажет ли Локка, что все эти разговоры об ужасном медведе с севера, который направляется в Калева, — выдумки и вздор, а сама снова потащит ее к себе, где поджидает ее тот стол и железная ложка? Айникки невольно прикоснулась к животу, который уже был заметен, если туго подпоясаться. «Никого к себе не подпущу, хоть бы и родного отца!» — решила она и для храбрости взяла из посудного ларя широкий столовый нож.
Так что в путь Айникки пустилась по вечерней заре. И уже на полпути об этом горько пожалела. Уж больно жутко оказалось одной в голом, туманном лесу. Быстро темнело, короткий пасмурный день переходил в долгую сырую ночь. Айникки, кутаясь в короткий волчий тулупчик Вяйно, быстро шагала по тропинке, усыпанной прелой листвой. По сторонам она не глядела, гнала от себя страх, думая только том, что впереди ее ждет родной дом. И всё равно ей становилось все страшнее и страшнее. Что же такое нынче готовится в лесу? Почему вся Тапиола словно затихла в ожидании чего-то ужасного?
Тут-то Айникки и осознала в полной мере предупреждение Калли о том, что в окрестностях Калева бродит колдовской медведь. Тревожные слова стали вдруг реальностью — скрипом и шорохом в кустах, треском ветки под тяжелой лапой…
«Жители Калева в безопасности за частоколом, за заколдованными от нечисти воротами! Куда же меня понесло — одну, на ночь глядя?» — ужаснулась Айникки своей поспешности и глупости.
Вернуться? Но уже пройдено полдороги. Девушка прибавила шагу.
В сумерках леса вдруг вспыхнула бледная звездочка, затем вторая… Пошел редкий, летучий снег. Вид беспечно кружащихся снежинок слегка подбодрил Айникки, но ощущение тревоги не проходило. А тут еще где-то вдалеке послышался странный звук — не то стон ветра, не то зов пастушеского рога… Айникки запнулась на ровном месте. Она могла бы поклясться — далекому звуку рога ответил волчий вой.
«Это где-то очень далеко, — принялась она уговаривать себя. — А здесь никого нет… никого…»
Но вместо того, чтобы идти дальше, так и осталась стоять, словно ее приморозило к земле. Она стояла на прогалине, глядя, как снежинки падают на мертвые листья, отчетливо понимая, что она здесь не одна. Прямо перед ней стоял медведь.
Каменеющей рукой она нащупала грубую рукоятку ножа и взглянула прямо перед собой. Вон он стоит между деревьев — огромный и неподвижный, словно забытая в лесу копна сена. Стоит и смотрит на нее из-под капюшона, а на голову и необъятные плечи и на руки, сложенные крестом на оголовье дорожного посоха, сыплется снег.
«Это не медведь!» — поняла Айникки. Язык у нее отмерз от нёба.
— Т-ты кто, добрый человек? — пролепетала она.
— Не надо меня бояться, — ответил незнакомец глубоким, очень спокойным голосом. И Айникки почувствовала, что в самом деле успокаивается. Словно угроза, которую источала этим вечером Тапиола, больше никак ее не касалась…
Теперь, приглядевшись, она увидела, что перед ней старик — но старик очень странный. Вероятно, в молодости он был настоящим великаном, да и теперь отнюдь не казался дряхлым. Даже сильно сутулясь, он был выше ее на голову. С ног до головы он был одет в большую саамскую доху с капюшоном из белой мохнатой шкуры. Черты его лица напоминали саамские, но тяжелее и грубее; бороды, как у всех саами, не было вовсе, а вдоль скуластых, словно из камня вытесанных щек повисли длинные седые косицы.
— Бродить по лесу одной сегодня ночью — настоящее безрассудство, — произнес незнакомец. — Куда ты так спешишь, девушка? К Калме?
— Я должна предупредить родичей, — ответила Айникки, на всякий случай не выпуская из руки нож. — Говорят, тут бродит какое-то чудовище из Похъёлы…
Старец раздвинул губы в улыбке. Странно это выглядело — словно бы улыбнулась каменная маска.
— Этой ночью какие только чудовища не бродят в Тапиоле! Послушай, храбрая, но глупая девушка, — если тебе дорога жизнь, не ходи в Калева!
— Почему?
— Сегодня там сводятся старые счеты. Я бы сходил посмотреть на потеху, да время терять жалко.
Пойдем, — сказал он вдруг, словно даже не сомневался, что она так и сделает.
— Куда? — изумилась Айникки.
— Со мной, — терпеливо пояснил старец. — Не буду же я вечно тут стоять, с тобой болтая.
— Никуда я не пойду, вот еще выдумал!
— Или ты пойдешь со мной, или умрешь. Как и все твои родичи.
Айникки попятилась. Во рту у нее вдруг пересохло. А старец даже не шевельнулся. Так и стоял, словно идол, опираясь на посох, — только двигались уголки губ.
— Я не угрожаю, — пояснил он, заметив ее испуг. — Я спасаю тебе жизнь, глупая девушка. Оглянись.
Айникки оборачиваться, конечно, не стала, просто скосила влево глаза. И тут же вытаращила их, не в силах поверить тому, что видит. Совсем рядом, за деревьями, справа и слева мелькали черные тени. Волки! Один за другим хищники пробегали мимо нее, спешили куда-то, как будто подчиняясь неслышному зову. Ни девушку, ни старика они словно не видели.
— К-как? Что это зна…
— Они бегут в Калева. На пир, — сказал старец с ледяным спокойствием. — Их там небось собралось уже несколько сотен. Ну как, ты все еще хочешь туда попасть?
— Матушка! Батюшка! — воскликнула Айникки.
Чужестранный старик был тут же забыт, и только одна мысль осталась у нее в голове — домой, скорее домой! Но стоило ей сойти с места, как что-то изменилось вокруг. Словно с тихим хрустом сломалась невидимая стенка. Треснула под ногой ветка, и пробегавший мимо волк оглянулся. Бег его замедлился, шерсть на загривке вздыбилась, а из пасти вырвалось рычание. Он ее увидел!
Время замедлилось, почти совсем остановилось. Айникки смотрела, как волк поворачивает в ее сторону, готовясь па нее броситься, но сама не могла сделать ни шагу…
«Ну так что? — как будто внутри ее головы прозвучал голос старца. — Ты идешь со мной или оставить тебя здесь?»
— Иду! Иду! — в отчаянии воскликнула она, глядя, как поднимается верхняя губа волка, обнажая клыки… как припадает он на передние лапы, готовясь к прыжку…
Вдруг волк перестал скалиться и в недоумении принюхался, словно внезапно ослеп и потерял чутье. Постояв несколько мгновений, он фыркнул и потрусил дальше. Айникки обернулась и увидела, что старец стоит все там же и манит ее к себе.
— Пошли, — спокойно сказал он, развернулся и куда-то пошел — огромная белая тень в пляске снежинок.
Айникки всхлипнула и поплелась за ним.
Они шли полночи, а снег всё сыпался и сыпался, и к утру лес выбелило совсем. Под утро устроились на ночлег под раскидистой елью. Старец с головой обернул Айникки полой своей необъятной дохи — словно птенца под крыло посадил. Айникки в другое время и не подумала бы устраиваться на ночлег под боком у незнакомого человека, но той ночью так измучилась и замерзла, что уснула бы и рядом с медведем.
Проснулась она следующим утром, не сразу поняв, где она и с кем. Вчерашней сырой хмари как не бывало, землю засыпал снег. Старец, видно, уже давно не спал, но ждал, когда она проснется. Заметив, что Айникки беспокойно зашевелилась, выбираясь из его огромной дохи, он встал и тут же отправил ее собирать хворост. Когда она вернулась, он уже каким-то образом добыл зайца и ловко его обдирал.
— Давай помогу, — предложила Айникки. Старик только отмахнулся:
— Сиди уж… сейчас будет готово.
И в самом деле, стоило ему сложить хворост и провести над ним ладонью, как влажные ветки словно сами вспыхнули. «Так я и думала», — сказала себе Айникки. Она сразу же решила, что этот странный человек, то ли спаситель ее, то ли похититель, то ли опекун, она еще не разобралась, — чародей. Хотя ни оберегов, ни рунных вышивок на его одежде она не заметила.
Да не так уж он был и стар. Теперь, при свете утра, когда он сидел у костра, откинув капюшон дохи, Айникки рассмотрела его во всех подробностях. Седые косички на висках свисали вдоль его лица до груди, как у саамской бабки. Волосы были белы до голубизны, словно у столетнего старца, но при этом жесткие и тяжелые, как конская грива. Лицо же у колдуна было вовсе не старое — тяжелое и гладкое, словно высеченное из камня, и такое же неподвижное. Глаза у него оказались необычного для саами бледно-голубого цвета. Айникки сперва показалось, что он слепой — вроде как зрачков у него нет, — но она решила, что ей мерещится, ведь глаз без зрачка не бывает.
А назвался он — Карху.
— Как первый снег весь лес меняет! — не спеша говорил он, насаживая куски зайчатины на острые палочки. — Люблю снег. Чисто и ясно, словно мир родился заново — юным, обновленным… Жаль, что человек так не может, верно, девушка?
Айникки неопределенно кивнула и сама спросила его:
— Из каких вы краев?
— С севера.
— Из Похъёлы? — испуганно сжалась Айникки.
Карху усмехнулся.
— Что такого ужасного в Похъёле? Скудная, суровая земля, и только. Нет, я не оттуда. Мой дом ближе, он в горах…
Айникки перевела дух. Пусть этот Карху и чародей, но хотя бы не кровопийца-похъёлец. Одного она уже видела — и запомнила на всю жизнь. Правда, таких, как Карху, — не видала вообще ни разу в жизни…
Узнав главное, она принялась осторожно выспрашивать, что он делал в их краях.
— Искал кое-кого, — уклончиво ответил Карху, внимательно на нее поглядывая. — А вместо него нашел тебя. Разве не странно? Видно, это неспроста. Вот смотрю на тебя — вроде девка как девка. А чутье подсказывает — вот оно!
— Что значит — «вот оно»?
— Пока я и сам не разберу. Но скоро выясню.
— Ты ведь колдун? — в лоб спросила Айникки.
— С чего ты взяла?
— Ну как «с чего»? Они все такие — всё ходят вокруг да около, вот, будут год копаться, вместо того чтобы просто пойти и спросить, — и добавила с важностью, подражая матери: — Да и все вы, мужики, таковы.
Карху расхохотался.
— Верно подметила! Это всё оттого, что я не привык ни на кого полагаться — один да один. Говоришь, «просто спросить»? Ну давай, спрошу. Известен тебе Ильмаринен из рода Калева?
Айникки не ответила и смутилась.
— Ага, — удовлетворенно сказал Карху. — Вижу, что известен. Тогда второй вопрос — где он сейчас? Что в Калева его нет, я уж понял.
«А тебе какое дело?» — хотела ответить Айникки, но потом подумала: чего там скрывать-то? Тоже мне, тайна…
— Он ушел в Похъёлу. Еще в начале осени.
Карху нахмурился.
— В Похъёлу? Зачем?
— Не знаю. Вяйно его послал. Ильмо убил упыря, сына Лоухи, и наш староста сказал — это будет вира за смерть…
— Тьфу ты! — сплюнул Карху с досадой. — Так я, выходит, мог никуда не ходить, а просто сидеть и ждать, пока он сам мимо моих ворот пройдет! Теперь-то он небось давно мертв…
— Почему это мертв? — с тревогой спросила Айникки.
— Да потому что никакому человеку в одиночку не пройти через Врата Похъёлы.
— Ильмо не один пошел, а впятером, с друзьями. Два воина, причем один из них варг, и еще настоящий саамский нойда, очень умелый…
— Э, какая разница!
Довольно долго они сидели молча. Колдун с мрачным видом что-то обдумывал.
— Ильмо не умер, — с напускной уверенностью сказала наконец Айникки. — Я бы почувствовала. Его боги оберегают…
— А не умер в горах, так уже давно попался Лоухи, — сварливо отозвался Карху. — У нее там повсюду зрячие идолы понаставлены, я тебе потом покажу… Вот уж кто сразу из него кровь высосет…
— Хватит уже меня пугать, — воскликнула Айникки, чувствуя, что вот-вот заплачет. — Говори что хочешь. А я все равно буду верить! Он, может, из всех родичей один у меня остался!
— Ты его жена, что ли? — буркнул Карху и внезапно взглянул на нее с некоторой надеждой. — Или, может, сестра?
— Он мой суженый, — шмыгая носом, сказала Айникки.
— И вы не в близком родстве?
— Нет!
— Тогда я ничего не понимаю, — проворчал Карху и занялся зайчатиной.
Так началось их странствие. Шли на север напрямик через лес — причем Карху шагал с такой уверенностью, будто шел по одному ему известной незримой тропке (Айникки подозревала, что так оно и есть). А зима приближалась с каждым днем, дула в лицо снегом и ледяным ветром. Дней через пять разразился буран: намело столько снега, что девушка едва могла идти, вязла в глубоких сугробах. Волчий полушубок почти не грел, ноги мерзли в простых кожаных кенгах. Карху-то было хоть бы что.
— Ничего, потерпи, — сказал он. — Скоро дойдем до тайника, где я оставил лыжи.
Странный он был попутчик. Половины его речей Айникки не понимала вообще, да он и не желал этого. Видимо, он привык к одиночеству и разговаривал сам с собой. Впрочем, в основном Карху молчал. Ни разу он не сказал Айникки грубого слова и внимательно следил, чтобы она не слишком уставала, чтобы была сыта и чтобы спала в тепле. А когда она по ночам плакала, думая о родичах, гладил ее по голове, пока она снова не засыпала. Но Айникки едва ли назвала бы его добрым. Карху казался ей сродни самой зиме с ее страшными бурями и ослепительными солнечными днями, заморозками и оттепелями. Сейчас зима к ней милосердна — но что будет дальше? Куда он ведет ее и зачем? «Тебе некуда возвращаться, — разумно говорил он. — Звери уничтожили род Калева. Одна в лесу ты быстро умрешь. А со мной тебе бояться нечего». Айникки понимала: так оно и есть. Но все равно Карху не вызывал в ней никакого доверия. Может быть, потому, что она понемногу начинала его бояться.
Началось это после одного странного случая. Однажды Айникки проснулась посреди ночи, как будто что-то ее разбудило. Она высунула лицо из-за отворота просторной дохи Карху — и по его дыханию догадалась, что он тоже не спит. Небо было ясное, снег, разрисованный черными тенями, мерцал в свете луны. Одна из теней за деревом шагах в пяти от них шевельнулась — и Айникки вдруг поняла, что там кто-то есть, и он за ними наблюдает. Она пошевелилась и почувствовала, как рука попутчика сжала ее плечи. Карху призывал ее не двигаться. Девушка взглянула снизу вверх, ему в лицо: оно было спокойным, бледно-голубые глаза неподвижно смотрели на подозрительное дерево и на того, кто за ним скрывался. Понемногу Айникки стало страшно. За ними следило нечто очень плохое, опасное — и оно до сих пор не напало только потому, что само боялось Карху… Вдруг поляна потемнела, сияние снега угасло, как будто луну закрыло облако. На полянку наползала огромная, зловещая тень — словно кто-то подходил к ним со спины. Айникки не выдержала и обернулась, но позади никого не было. Зато с другой стороны раздался треск и скрип снега. Тот, кто подкрался с ним, удирал со всех ног. Он тоже испугался тени! Карху тихонько ухмыльнулся, закрыл глаза — и вскоре безмятежно уснул. Утром Айникки была почти уверена, что ей всё приснилось, пока она не заглянула за то дерево и не увидела там множество медвежьих следов.
— Видно, шатун, — равнодушно сказал Карху. Как будто и не он вызвал тень, которая прогнала опасного зверя.
Еще пара дней — и они добрались до тайника. Карху внезапно остановился у огромного сугроба, принюхался совершенно по-звериному. Потом он вдруг зарылся туда по самую макушку — и выудил наружу отличные саамские лыжи с широкими полозьями, подбитыми скользким тюленьим мехом. Их он отдал Айникки вместе с некоторыми теплыми вещами, которые она смогла подогнать по себе, а сам так и продолжал месить снег своими огромными унтами. Казалось, он не уставал вообще никогда.
Когда приходило время еды, Карху охотился — по-своему, по чародейски. Сначала Айникки думала, что звери — в основном зайцы — попадаются в силки, которые он незаметно для нее ставит по утрам. Но потом увидела, как звери сами выходят из леса, и догадалась, что они откликаются на его мысленный приказ. Они подползали к нему, почти не дыша, словно уже мертвые, и Карху мгновенно убивал их голыми руками. Умирали они быстро и легко, но Айникки почему-то было неприятно на это смотреть. Да и привкус у мяса потом был какой-то странный. Как-то она спросила, почему. Карху предположил, что это, должно быть, от ожидания смерти.
— У добычи всегда разный вкус — умерла ли она своей смертью, или была затравлена, или убита в честном бою, погибла ли мгновенно или долго мучилась в силках, — со знанием дела рассуждал он. — Душа-ис уже отлетела и ищет другое пристанище, — а мясо, видишь, всё запомнило…
Эти рассуждения навели Айникки на новую мысль, и она спросила, не райден ли Карху. Он усмехнулся и отрицательно покачал своей косматой головой. А потом долго думал о чем-то, словно вспоминая прошлое.
А на другой день приключилось нечто по-настоящему удивительное, наводящее на самые серьезные размышления.
Начать с того, что они взобрались на здоровенный ледниковый валун, и Карху показал ей вдалеке нечто, напоминающее далекие облака, стеной застилающие горизонт.
— Это же горы! — пояснил он, отвечая на ее удивленный взгляд. — Снежные вершины Врат Похъёлы, глупая!
— Там уже Похъёла? Так близко?!
Карху снова ухмыльнулся.
— За горами — Внутренняя Похъёла. А границу Внешней Похъёлы мы перейдем сегодня или завтра. Меня только одно удивляет, — пробормотал он, обращаясь уже не к Айникки, а к себе, — почему я не слышу зова пограничного идола? Ну ладно я — все равно он на меня не действует. Но неужели ты ничего не слышишь?
— Что именно?
— Ну, некий голос, который подсказывает тебе, что надо идти сюда, а не туда?
— Нет…
— Очень странно.
К полудню их путь пересек глубокий овраг с отвесными стенками. Ближайшая стенка весьма кстати осыпалась, так что Айникки съехала вниз, как по горке, и даже весело взвизгнула, когда Карху поймал ее, не дав врезаться в противоположную стену. Овраг, петляя, вел на север, дно его оказалось удобным и ровным. Айникки могла бы скользить на лыжах гораздо быстрее, но чародей почему-то строго запретил его обгонять. Вскоре им попался подъем. Пока Айникки бочком забиралась наверх, Карху взлетел на пригорок в три прыжка и сразу понял, почему на сей раз никто не пытался сбить его с пути.
— Вот так новости, — пробормотал он, обходя по кругу сторожевое идолище Калмы.
Идол был мертв. Карху вспомнил, как он проходил мимо него, направляясь в земли карьяла, как с уважением разглядывал черное крылатое чудовище, нависшее над тропой. Оно ничем ему не угрожало, но он прекрасно понимал, в какой ужас способен повергнуть смертных взгляд Калмы. А теперь эти глаза ослепли. Да и само чудище уже не казалось не только страшным, но даже искусно сделанным. Грубо обработанный камень, тонкие лапки, едва намеченные парой бороздок, дырочки глаз и пятна птичьего помета на лягушачьей голове…
Что могло случиться в Похъёле за время его отсутствия? Чтобы тунов покинула милость Калмы… даже представить трудно, как они должны были ее оскорбить. «Доберусь до дома, свяжусь с Лоухи, — решил он. — Просто ради интереса. Меня-то это никак не касается…»
Позади него, где-то в овраге, раздался стрекот белки и веселый голос Айникки.
И тут Карху обернулся так быстро, как не смог бы ни один медведь, и уж тем более человек, и кинулся назад.
Айникки уже почти взобралась на пригорок, когда рядом с ней раздалось беличье стрекотание. Девушка остановилась и обернулась. Белка сидела на снегу совсем рядом с ней, вытянув любопытную мордочку и задрав пушистый хвост. Айникки присела на корточки и протянула белке ладонь.
— Ну здравствуй, лесная золотинка! — улыбаясь, сказала она. — Эх, угостить тебя нечем!
Белка вдруг отскочила, сделала еще прыжок и оглянулась, словно приглашая девушку последовать за ней…
«Она в самом деле хочет, чтобы я за ней пошла!» — с волнением подумала Айникки.
Когда-то давно Ильмо ей говорил: если лесному зверю что-то надо от человека, на это всегда есть важная причина. Просто так, из баловства, никогда не позовут. Айникки вспомнила, как ее кошка так же звала ее за собой, оглядываясь и мявкая, пока не привела к ямке, где лежали ее первые новорожденные котята, как будто спрашивала: «Подскажи, помоги!»
Поэтому Айникки, почти не раздумывая, съехала с холмика обратно в овраг… А белочка все скакала, озираясь — куда-то ее приманивая.
Когда взгорок скрылся за поворотом, белка остановилась и снова подскочила к ней.
— Ну что, привела? — спросила Айникки, протягивая руку.
Белочка смело вскочила на ладонь — и тут все поплыло у Айникки перед глазами. Больше не было рыжего лесного зверька — нарядная девочка лет десяти тянула ее за руку, быстро говоря взволнованным шепотом:
— Скорее! Бежим отсюда!
— Это ты! — Айникки запнулась, не зная, каким именем назвать старую знакомицу.
Она сразу узнала ее. Ту самую странную девочку, не пойми чью сестру, которая вывела ее из бани, где загубил девушек кровопийца Рауни. Еще и тогда ей стало ясно, что девочка эта — не человек. Видно, она какой-то лесной дух, который невесть почему взялся ей помогать…
— Что встала? — сердито зашептала девочка. — Давай, шевелись! Надо выбраться из оврага, здесь уж больно земля нехороша, а дальше я тебя как-нибудь выведу…
— Что случилось? — тоже шепотом спросила Айникки, послушно следуя за ней.
Но больше одного шага сделать не сумела. Позади нее раздалось угрожающее звериное ворчание.
— Не успели! — с досадой проговорила девочка, выпуская ее руку.
Айникки, дрожа, оглянулась. Лучше бы она этого не делала. Прямо за ее спиной, шагах в пяти, поднималось на дыбы чудовище — огромный хийси в облике белого медведя. Когтистые лапы нависали прямо над ней, распахнутая пасть скалилась кривыми желтыми клыками. Блекло-голубые глаза медведя были полны злобы и чего-то худшего — словно темный ледяной яд из них выплеснулся, да прямо Айникки в мозг. Едва ли нашелся бы человек, который это вынес. Колени Айникки подогнулись, она потеряла сознание и упала в снег. А девочка и медведь остались стоять над ней, меряясь взглядами, и ни один из них не отступил ни на шаг. Темный яд, бурлящий в глазах Карху, разбивался о стену ровного ясного огня. Потом медведь словно сморщился, уменьшился ростом и обратился в человека. Человека с медвежьей тенью.
— Поздно спохватилась, богиня, — сказал Карху. — Тут уже не твоя земля.
— Непросто найти того, кого сама земля прячет, — довольно миролюбиво сказала Ильматар. — Отдай мне девушку, поищи себе другую пищу.
— А зачем она тебе?
— Это мое дело. Отдай, внакладе не останешься.
Карху на миг задумался.
— Нет уж, теперь точно не отдам, — ответил он. — Сдается мне, не случайно эта девица подвернулась на моем пути. Раз ее сама богиня охраняет… Лучше разберусь сам!
— Ты силен на своей земле, Карху, — покачав головой, произнесла Ильматар, — но не забывай, что ты еще не бог. И не станешь им, я это тебе обещаю. От своего имени… и от имени прочих.
— А какое мне до вас дело? — пожал плечами Карху. — Разве теперь, чтобы стать богом, нужно получить грамоту с печатью Голубых полей?
Ильматар не ответила, наклонилась, чтобы поднять Айникки. Но… не смогла оторвать ее от земли. То ли девушка стала такой тяжелой, не по силам даже богине — то ли земля держала ее снизу. Карху смотрел на усилия Ильматар и посмеивался.
— Забери ее, если сможешь, — ухмыляясь, сказал он. — Видишь, я даже не препятствую.
Девочка-Ильматар покраснела от гнева.
— Тебе это еще аукнется, Когтистый Старец! — посулила она. — И гораздо скорее, чем ты думаешь!
Карху глянул на нее насмешливо, одной рукой поднял Айникки, забросил к себе на плечо и, не поворачиваясь, ушел в сторону границы Похъёлы.
Когда Айникки пришла в себя, вокруг снова был заснеженный лес. Она полулежала рядом с Карху, уже привычно укрытая полой его дохи с ног до самых глаз, а он сидел, привалившись к дереву, и задумчиво глядел на небольшой догорающий костерок.
— Где медведь? — дернулась она, вспомнив свое последнее видение.
— Какой? — равнодушно спросил Карху. — А, тот… Он ушел.
— Ты прогнал его?
Карху кивнул. Айникки высвободилась из-под его дохи и села рядом.
— А где девочка?
На этот раз Карху вовсе не ответил, а вместо этого устремил на девушку особый взгляд, от которого Айникки снова замутило. Она знала, что так смотрят колдуны… знала и зачем они так смотрят. Ей вдруг показалось, что Карху изменился, что он совсем не такой, каким она уже успела его узнать, — и даже контуры тела у него нечеткие, все равно как в тот миг, когда белка превращалась в лесного духа… А позади него лежала тень — огромная, нечеловеческая!
— Почему тебя защищает богиня? — спросил Карху, не сводя с нее тяжелого взгляда.
— Я не знаю… — ответила Айникки, борясь с дурнотой.
Ей казалось, что он читает ее мысли, видит ее насквозь. Ей стало страшно — почти так же страшно, как в тот миг, когда она увидела чудовище у себя за спиной. Все ее чувства вдруг закричали: «Надо спрятать ребенка!» Айникки испуганно прижала обе руки к животу и отшатнулась от чародея.
Внезапно Карху расхохотался. Она себя выдала.
Глава 23
Воздушная тюрьма
Путь в Туонелу почти не запомнился Ильмо. Внизу мелькали скалы, гряда за грядой, наверху сияло солнце, и каждый раз, как его луч бил Ильмо в глаза, ему казалось, что у него расколется от боли голова. Кровь заливала ему глаза, склеивала ресницы. Ледяной воздух бил в лицо, выстуживая из тела последнее тепло. В одежду, больно прищемив кожу, впивались когти туна, словно железные крючья, пронзающие тело. Когда тун уставал, он поднимался повыше, разжимал когти, и Ильмо, кувыркаясь, летел вниз — а возле самых скал его подхватывал другой тун — и всё начиналось сначала. Туны развлекались таким манером почти всю дорогу и унялись, только когда поняли, что полумертвый Ильмо все равно не осознаёт, что с ним творится.
Наконец внизу показалось озеро. Ильмо, почти ослепший от крови, только понял, что нестерпимый блеск теперь исходит не только сверху, но и снизу. Туны всей стаей опустились к самой воде и неслись, едва не касаясь его сверкающей глади. Потом блеск погас, сменившись огромной густой тенью от утеса. Тень резко сменилась почти полной темнотой, когда два туна, тащивших Ильмо, резко взмыли вверх и влетели в пещеру. Там его бросили на каменный пол и улетели. Ильмо так и остался лежать на полу. Стены пещеры источали могильный холод, темнота казалась темнотой склепа. Ильмо из последних сил свернулся в клубок — и потерял сознание.
Когда он очнулся и протер глаза, то обнаружил: в пещере не так уж и темно. И вовсе это была не пещера, а, скорее, глубокая каменная ниша, которую наполнял приятный полумрак. Конечно, в ней царил адский холод, зато не было ни решеток, ни дверей! Попросту говоря, вообще не было четвертой стены! «А я-то думал, бросили в какой-нибудь каменный мешок!» — приободрившись, подумал Ильмо. Он осторожно пошевелил руками и ногами, попытался приподняться. Все тело болело, он почти не чувствовал пальцев на руках и ногах — но, слава богам, кажется, туны ничего ему не сломали. Руки и одежда побурели от засохшей крови. Ильмо коснулся головы и не удержался от болезненного стона. Похоже, Лоухи содрала ему железным крылом целый кусок кожи, и теперь он присох, да еще и криво, не на месте…
Наконец Ильмо с трудом поднялся на ноги и, опираясь на стену, пошел на свет. Короткий каменный коридор быстро вывел его к выходу. Ильмо глянул перед собой — и тут же отшатнулся, сраженный головокружением. Никаких ограждений его тюрьме и не требовалось — прямо перед ним отвесно вниз обрывалась скала. Высота была не меньше сотни локтей. Ильмо отполз от края подальше, преодолевая дурноту. Потом нашел в себе силы сесть.
Перед ним открывалась панорама Внутренней Похъёлы. Горизонт, опоясанный все теми же острыми, гребнистыми горами, — наверно, над ними его и тащили туны. Внизу блестело большое озеро. Блестело уже не так ярко, как вчера: бледно-голубое небо было затянуто легкими облачками, и на западе собиралась мутная мгла. «Опять будет снег… О боги! Каково тут в метель!» — Ильмо представил, как ветер врывается в нишу и выбрасывает его наружу, и его снова замутило.
В воздухе вдалеке носились туны. Множество крылатых тварей стрелами пролетали то туда, то сюда; висели, чуть покачиваясь, на восходящих потоках воздуха; резко падали к воде, выставив перед собой когтистые лапы, и снова взмывали вверх с рыбой в лапах — или без нее. «Туны клана Ловьятар осваивают озерную рыбную ловлю, — подумал Ильмо. — А толку-то? Все равно это озеро скоро замерзнет…»
Потом его внимание привлекли какие-то конические постройки на остром мысу у левого берега. Чтобы их разглядеть, пришлось подползти к краю и высунуться, преодолевая боязнь высоты. До мыса было далеко, но Ильмо мог бы поклясться: там стоят саамские зимние вежи, никак не меньше двух десятков. Неужели здесь живут люди? Между вежами бродили темные фигурки, но на таком расстоянии не удавалось разглядеть, люди это или туны.
Хотелось пить. Ильмо давно не ел, но есть не хотел — слишком тошнило после удара по голове. Полежав еще немного, он отполз от края, встал, вернулся в пещеру и принялся обследовать свою воздушную тюрьму. Она оказалась не слишком большой. Просто каменная ниша. И больше ничего. В дальнем углу — ворох какого-то слежавшегося сора. Перья, сухая трава… Даже одеяла нет.
«Ну и тюрьмы у Лоухи… Или это кто-то любезно уступил мне свое гнездо?»
Руки мерзли. Ильмо натянул на голову капюшон, засунул ладони поглубже в рукава, лег на ворох травы и перьев, свернулся клубком — и вскоре задремал.
Разбудили его шорох крыльев и металлическое лязганье. Ильмо открыл глаза, думая, что за ним снова явились стражники, — но перед ним была Ильма. Дочь Лоухи стояла неподвижно перед его ложем, спокойно ожидая, когда пленник проснется. Она выглядела царственно красивой. С серебряной диадемой на блестящих черных волосах, в ожерелье из неграненых аметистов, она казалась статуэткой из вулканического стекла, которые только в тени кажутся черными, а на свету полупрозрачны и играют радужными переливами. Впечатление портил только засаленный, туго набитый кожаный мешок в ее руках. Ильмо узнал его — это был его собственный мешок.
— Как-то мы с тобой однообразно встречаемся, — с усмешкой сказала она. — Всё время ты где-то заперт. Вот, держи свои вещи.
Ильмо протянул руку, принял мешок и тут же уронил его — Ильма едва успела его подхватить.
— Да у тебя руки как деревянные! — удивленно воскликнула она. — Ты настолько замерз? Сейчас же еще совсем тепло! Какие вы, люди, чахлые…
Порывшись в мешке, она вытащила флягу, принадлежавшую Аке.
— Выпей-ка вот этого зелья. Я его попробовала, и мне подумалось, что этот чудовищный яд варгов тебе поможет.
Ильмо издал слабый крик радости, взял фляжку покрепче двумя руками и глотнул «морозной настойки». Ему показалось, что в горло хлынул жидкий огонь! Рот обожгло так, что Ильмо аж задохнулся, а потом раскашлялся до слез.
Ильма довольно захихикала.
— Смотри-ка — в самом деле, действует! Ты порозовел!
— Да-а! Воистину яд! — прохрипел Ильмо. Но когда отдышался, то с удивлением ощутил, что вроде бы и впрямь согрелся. Кровь, безжалостно подстегнутая варгской отравой, с перепугу быстрее потекла по жилам. Ильмо осторожно сделал еще глоток и вдруг вспомнил про битву.
— А где сейчас сам Аке? И Ахти? И…
— Не бойся, не убиты. Оба схвачены и сидят в таких же гнездах, как ты. А тот предатель-саами, ученик моего покойного брата, — ну, ты сам видел, что он погиб еще в гнездовье Сюэтар. Он попал под удар ледяного хлыста — ни один тун после такого не выжил бы, не говоря о человеке. Впрочем, ему повезло. Мать потом очень жалела, что не смогла с ним побеседовать особо. Кстати, а когда вы потеряли своего мальчишку-раба? Отдали Карху за проход через его владения?
Последняя фраза девушки сказала Ильмо очень многое. И он не сразу ответил ей, собираясь с мыслями.
Итак, Йокахайнен был прав — за ними следили. С самого начала. Но внутри гор — уже нет. Должно быть, на владения Карху магическая слежка не распространялась. Туны не знают, что Карху в горах не было. На знают они и что люди освободили Асгерд. А главное, Ильма сказала — «двое!». Значит, кто-то один скрылся — скорее всего, именно Асгерд. Но как жалко Йо! Он ведь мог не ввязываться с битву с Лоухи! Неужели он не понимал, что найдет в ней только гибель? «Он и хотел погибнуть быстро, без мучений, — подумал Ильмо. — Недаром он так боялся идти в Похъёлу, все повторял, что туны не прощают предательства…»
Ильма неправильно истолковала его молчание.
— Не хочешь — не отвечай. Только ведь мать тебя все равно спросит. И уж ей ты выложишь всё, она церемониться не станет!
Неожиданно она переменила тон — заговорила сухо и по-деловому:
— Мать не будет держать тебя здесь долго. Только до тех пор, пока не подготовится к жертвоприношению.
— К жертвоприношению?!
— А ты как думал? Нам надо провести обряд на крови — воззвать к милости Калмы и попробовать вернуться в Луотолу. Это наша последняя надежда. Не говоря уж о том, что мать с наслаждением выпила бы твою кровь и без всяких обрядов. Ритуал жертвоприношения довольно сложен, в нем участвует весь клан, так что у тебя есть еще день-два на размышления. За это время ты должен что-то придумать.
— Но что?
— Ты только при мне такой тупой? Сумел же ты каким-то образом договориться с Хиттавайненом и Карху? Уж постарайся найти такие слова, чтобы мать отменила это жертвоприношение или хотя бы отложила его! Ведь на что-то ты рассчитывал, когда лез прямо косатке в пасть!
Ильмо тяжело вздохнул. Как его раздражала эта привычка Ильмы изъясняться загадками! Как тогда, во сне, в ущелье Карху: «Как разрушить сонные чары? Да это так просто, что я даже и говорить не буду, как, — догадайся сам!»
— Тебе-то это всё зачем? — устало спросил он. — Почему ты все время меня опекаешь? Почему советуешь, что делать и как поступать?
— Ты меня каждый раз об этом спрашиваешь. Не надоело?
— А ты каждый раз не даешь ответа.
Ильма закатила глаза и села на корточки у стенки, нахохлившись и распушив крылья: ком из черных перьев, а сверху голова в сверкающей диадеме. Только теперь Ильмо заметил, что похъёльская царевна бледнее, чем обычно. Либо она была нездорова, либо чем-то расстроена.
— Изволь, — заговорила она. — Думаю, нам с тобой теперь можно играть в открытую. Я считаю, что сампо — это зло. С самого начала так считала. Мать говорит, что это великий дар Калмы, а я скажу — оно губит род Ловьятар. Если и дальше так пойдет, к весне наш род будет уничтожен и рассеян. Но это только начало. Понемногу сампо погубит весь мир. Я это вижу совершенно ясно. И не понимаю, почему этого не видят другие. Ладно моя мать — сампо овладело ее умом и сердцем, одурманило ее, поманив призраком всемогущества. Но Калма! Удивительно, но она ведет себя точно так же, как будто сампо сбило с толку и ее…
— Калма? — Ильмо не поверил своим ушам. Потом вспомнил, что нечто в том же духе говорила и Асгерд. — Ты имеешь в виду саму богиню смерти?
— Конечно, — хладнокровно ответила Ильма. — Если совсем немного подумать, сразу становится ясно, кто это все затеял. Неужели Калме мало ее владений по ту сторону Проруби и она тоже жаждет власти над мирами?
— А ты не жаждешь?
— Нет! — Ильма слегка покраснела и уточнила: — По крайней мере не с помощью сампо. Я никогда не хотела им владеть. С тех пор как я разобралась, что оно такое, сампо внушает мне ужас и отвращение. И потому не имеет надо мной никакой власти. И знаешь что самое удивительное? В нем самом нет зла, совсем. Оно было задумано и создано как источник великих благ. Я не знаю, почему оно приносит столько несчастий… Может, мы им неправильно пользуемся? Или потому что сами наши желания таковы? Вслух говорят одно — а чего хотят в душе? В иных желаниях и сам себе не признаешься, а оно все слышит… И учится…
Ильма умолкла и повернулась к озеру, прислушиваясь. Убедившись, что поблизости никого нет, она продолжала тихим голосом:
— Поэтому я и хочу, чтобы пророчество Филина сбылось. Чтобы ты нашел сампо и увез его из моей страны. Куда ты его денешь дальше — не моя забота. Пусть его заберут ваши боги и делят как хотят.
— Они хотят вернуть его на место…
— Вернуть, уничтожить, спрятать — всё равно. Лишь бы это больше никак не касалось Похъёлы. Ты невредимым прошел через владения Хиттавайнена и Карху… Тебя не убили туны… Словом, твой путь полон чудес, и я надеюсь, что это не случайные удачи. Давай, Ильмо! Пора уже исполнить то, что ты задумал. Мать считает, что ты наш главный враг. А я думаю, ты наша единственная надежда…
Вдруг ее губы задрожали. Она всхлипнула и посмотрела на него беспомощным взглядом, словно выпавший из гнезда птенец. У Ильмо сердце невольно сжалось от жалости.
— Ильма, — пробормотал он. — Что с тобой?
Ильма вдруг уткнулась лицом в колени… и расплакалась.
— Понимаешь, время вышло, совсем вышло! — говорила она совершенно растерявшемуся Ильмо, сдерживая рыдания. — Сегодня ночью Ярьямейнен со своими родичами улетел в Луотолу добывать сампо. Я ему всё рассказала, против воли! Я сопротивлялась, но он разворошил мою память, как чаячье гнездо. Если в Похъёле настанет время таких, как он, — чудовищ, которые пьют друг у друга кровь, — миру точно настанет конец! О Ильмо, мне стыдно перед собой — ни разу меня никто так не пугал, как он! Я ненавижу страх! Я Ильманейтси, дочь Лоухи!
Ильмо почти ничего не понял — он видел лишь, что царевна страдает. Ему очень хотелось как-то ей помочь, но он не знал, как…
— …потом я все рассказала матери. Это был мой долг. Я говорила и боялась взглянуть ей в глаза от стыда. А когда осмелилась — увидела там тот же жгучий стыд. И — страх! И тогда я поняла, какая она старая. Старая и слабая! Что-то во мне сломалось…
Ильма подавила рыдание. Несколько мгновений она молчала, потом вытерла слезы, подняла голову и сказала холодно:
— Завтра или послезавтра мать принесет тебя в жертву. Кровь богов, что течет в твоих жилах, пойдет в жертву Калме — чем это кончится, не знает никто. А потом мать попробует еще раз подчинить себе сампо. Тебе придется очень постараться, чтобы уговорить ее этого не делать. Потому что, боюсь, эта попытка погубит и ее, и всех нас.
Она встала и расправила крылья, собираясь взлететь. Ильмо быстро обдумывал ее слова. Завтра жертвоприношение! Как же ему выкрутиться из этой ловушки? Что он может сказать Лоухи, чтобы она его услышала?
— Погоди, Ильма! — окликнул он ее. — Один вопрос. Как Лоухи относится к Вяйнемейнену?
Ильма повернулась на пороге.
— Она его опасается. Уважает. Мне кажется, она до сих пор к нему неравнодушна.
— Неравнодушна?
— Когда-то он был ее мужем. В молодости. Но она его прекрасно помнит, хотя напрочь забыла многих других мужей и любовников.
— Прислушается ли ко мне Лоухи, если я сошлюсь на его слова?
— Смотря какие слова… — Глаза Ильмы заблестели. — Ага, вижу, ты все-таки что-то задумал!
— Погоди. Пока я ничего не задумал. Ты будешь присутствовать при той встрече?
— Да, конечно.
— Приходи непременно. И постарайся, чтобы там оказалось как можно больше тунов. Желательно, из разных кланов.
— Из разных — едва ли… Мать в последнее время не жалует гостей, хотя они, как нарочно, так и лезут… Но сородичей я тебе обеспечу.
— Будут ли там мои друзья?
Ильма на миг задумалась.
— Да, будут — скорее всего, в жертву будут приносить сразу всех. Для второй попытки у нас нет времени…
— И последнее, — торопливо добавил Ильмо. В голове у него рождалась смутная идея, и он старался скорее поймать ее, пока не ускользнула. — Возможно, я задам тебе один вопрос. Какой — пока тайна. Надо, чтобы ты непременно ответила на него утвердительно.
— Какой еще вопрос? — с подозрением спросила Ильма.
Ильмо загадочно усмехнулся.
— Ну ты хитрец!
Ильма махнула ему рукой, распахнула крылья и легкой ласточкой соскользнула с края обрыва.
— И помни, я в тебя верю, Ильмаринен! — донеслось издалека.
Глава 24
Материнское заклятие
Гнездо, в котором заточили Ильмо, устроено было хоть и просто, но по-умному, и в дальний угол ветер не задувал. Снаружи стемнело, разбушевалась метель — страшно нос высунуть, словно заживо попал в Хорн. А Ильмо надел на себя всю одежду, какую только нашел, перекусил остатками вяленого мяса, забрался в спальный мешок и крепко уснул.
Утром за ним явились два жилистых туна в железной броне. Они стряхнули его с лежанки, грубо схватили за плечи и поволокли к краю. Ильмо попытался вырваться — но туны поймали его и с хохотом выбросили наружу. Ильмо даже испугаться не успел, только подумал — как нелепо все кончилось! Но тут мимо него стрелой пронеслись две крылатые твари, схватили его на лету и понесли вдоль скал, к красивой резной арке — главным вратам дворца Туонелы. Там их уже ждали… люди? Да, дюжина саами с бледными лицами и таким видом, будто их кто-то перепугал насмерть раз и навсегда. Они окружили Ильмо и куда-то молча повели его.
— Кто вы? Вы здесь служите? — спрашивал Ильмо, кое-как складывая фразы на саамском языке, но никто ему не ответил, ни один из них даже глаз не поднял. Саами провели его в небольшой круглый зал-колодец с голыми стенами. Свет в него проникал через крышу, которой, в сущности, и не было — одна большая дыра в потолке.
— Ильмо! Ты жив! — раздался радостный возглас.
Через миг в тот же зал втолкнули Аке и Ахти. Аке выглядел совсем неплохо, а вот Ахти едва держался на ногах. Обнимая его, Ильмо заметил, что друг ранен — и что никто и не подумал его хотя бы перевязать. Несмотря на бледность, Ахти так и полыхал жаром.
— У него воспалилась рана, — сказал Аке. — Плохо…
Ахти притронулся к ключице и скривился от боли.
Рубашка, пропитанная кровью и гноем, присохла к телу.
— Один упырь хотел вцепиться в шею, но промахнулся и распорол грудь, — объяснил он. — Вроде царапина, но кто знает, какая была зараза на его когтях…
— Тебя лечить надо! — с тревогой сказал Ильмо.
— Не будут они никого лечить! — злобно ответил Аке. — За каким бесом им лечить еду? До праздничного пира бы не помер, и ладно.
— Никто не будет нас есть!
— А иначе зачем они нас сюда притащили?
Ильмо хотел объяснить ему, но тут снова появились саами. На этот раз они принесли на палке котелок с горячей мясной похлебкой.