– О, это было бы просто замечательно! – воскликнула незнакомка. – Я очень боялась, что у вас не найдется свободного времени, тогда даже не знаю, к кому мне обращаться и где искать… подобного специалиста…

– Вам повезло, – заметила я. – Давайте перейдем сразу к делу. Скажите, где и когда вам удобно встретиться, чтобы ввести меня в курс дела?

– Я взяла отгул на сегодня, – сообщила моя собеседница. – Поэтому я могу подъехать, куда вы скажете, вы у себя на дому принимаете клиентов?

– Я предпочитаю общаться либо на нейтральной территории, либо дома у заказчика, – проинформировала ее я. – Кстати, вы не назвали своего имени, как к вам обращаться?

– Елена… Елена Викторовна Белоусова, мое полное имя, если вам требуется для документации… Можете тоже называть меня по имени – как вам будет удобно.

– Хорошо, – коротко ответила я. – Так где вам удобно встретиться?

– Дома я не могу, – быстро произнесла Елена. – У меня… в общем, не могу. Вы говорили про нейтральную территорию, как это понимать?

– Мы можем поговорить в каком-нибудь кафе, – пояснила я. – На улице сейчас дождь, парк вряд ли подойдет для беседы. Вы находитесь далеко от центра?

– Нет, я как раз сейчас на проспекте Мира, – сообщила женщина. – Вы где хотите встретиться?

– На проспекте Мира есть неплохое кафе, называется «Рай для гурмана», – сообщила я. – Находится на пересечении с улицей Кирова. Если вам удобно, мы можем спокойно поговорить там.

– Да, я представляю, где находится это заведение, – сказала моя собеседница. – Во сколько вы можете со мной встретиться?

Я прикинула, за какое время смогу доехать от дома до проспекта. Вместе со сборами у меня уйдет полчаса, не больше, поэтому я предложила Елене подъехать к кафе к половине десятого. Женщина поблагодарила меня и попрощалась, я тоже отключила звонок. Стараясь придать своему лицу скорбное выражение, вошла в кухню, где тетя Мила под звук какой-то телепередачи лепила домашние пельмени, и произнесла:

– Боюсь, посетить музей у меня сегодня не выйдет – позвонила клиентка, у меня новое расследование!

Конечно же, тетушка не поверила в мое огорчение – на моей физиономии крупными буквами была написана несказанная радость. Но сделать тетя Мила уже ничего не могла – работа есть работа, она поважнее всяких музеев и выставок…



Дождь и не думал заканчиваться, однако теперь я не обращала на него никакого внимания. Наоборот, настроение у меня стало самым что ни на есть замечательным – в этот момент я просто обожала свою работу. В принципе, я и так не жаловалась на жизнь, ведь, занимаясь своим делом, я чувствовала себя на своем месте. Можно сказать, мне повезло – некоторые люди так и не находят смысл своей жизни, тогда как я, сколько себя помню, всегда чувствовала удовлетворение от работы. К тому же очередное дело – это не только способ избежать назойливых попыток тетушки вывести меня в свет, но и порция адреналина, новые эмоции и возможность загрузить свой мозг решением сложной задачи.

Я доехала до кафе быстро, и уже в двадцать минут десятого входила в заведение. По уровню обслуживания, ассортименту блюд и обстановке кафе «Рай для гурмана» больше походило на небольшой ресторан. Цены здесь были соответствующие, что неудивительно: кафе оправдывало свое название. Повара знали свое дело, и когда я заказывала здесь еду, никогда не уходила разочарованной. Думаю, если бы тетя Мила не готовила так вкусно, я предпочитала бы трапезничать именно в этом заведении.

Я вошла в небольшое, но уютное помещение и оглядела зал. Народу в это время почти не было, только возле окна на мягком белоснежном кресле сидела одна-единственная женщина худощавого телосложения, одетая в белую блузку и темно-синюю прямую юбку до колен. Подобный костюм больше всего подходил для офисной служащей или учительницы в школе – скромный, но аккуратный, ни единой складочки. Видно было, что женщина ухаживает за своей одеждой и стремится всегда выглядеть опрятно и элегантно. Аккуратная короткая стрижка подчеркивала серьезность дамы, образ дополняли стильные очки в темной оправе. На вид незнакомке было около сорока лет, может, чуть больше. Я заметила, что на столике перед женщиной стоит одна-единственная маленькая чашка на блюдце. Судя по размеру чашки, она заказала себе эспрессо, а так как другой еды на столике не было, значит, женщина пришла сюда не для того, чтоб позавтракать. Рядом лежало меню, однако дама не обращала на него никакого внимания, только сидела с прямой спиной и смотрела куда-то в одну точку. Я поняла, что незнакомка напряжена и встревожена, а так как меню не унесли и дама не проявляет к нему интереса, стало быть, она назначила в кафе кому-то встречу. У меня не осталось никаких сомнений, что это – Елена. Возраст по голосу я определила почти верно, к тому же женщина во время нашего телефонного разговора упомянула, что находится неподалеку от кафе. Она приехала раньше меня, вот и ждет, когда я наконец-то появлюсь и помогу ей решить ее проблемы.

Я быстро подошла к столику, за которым сидела дама. Та вздрогнула и быстро повернула ко мне голову, словно я отвлекла ее от каких-то важных размышлений. В глазах ее я прочла ожидание и тревогу. Похоже, дело, с которым она собиралась ко мне обратиться, сильно волновало и пугало ее.

– Елена Викторовна? – уточнила я, дружелюбно улыбнувшись женщине.

– Да, это я, – тихо проговорила женщина. – Вы – Евгения Охотникова?

Я кивнула и села на кресло напротив. Елена молча изучала меня внимательным взглядом. Очевидно, она ожидала увидеть перед собой накачанную девицу в черной кожаной куртке, вооруженную до зубов всевозможным огнестрельным и холодным оружием. Так обычно представляют себе женщин-телохранителей. Я же не вписывалась в этот образ – для встречи с Еленой я надела повседневные синие джинсы и черную футболку, а оружие хоть и было со мной, но оно было тщательно закамуфлировано. Не буду скрывать, черная кожаная куртка у меня тоже есть, но по погоде сейчас она явно не подходила. Несмотря на дождь, на улице было относительно тепло, поэтому я ограничилась спортивной «олимпийкой», которую оставила в машине.

– Я иначе вас себе представляла, – заметила Елена, подтвердив мою догадку. Я улыбнулась.

– Все мои клиенты удивляются, когда видят меня, – заметила я. – Что поделаешь, я разрушаю стереотипы.

– Вы больше похожи на обычную девушку, – проговорила моя собеседница. – Даже не верится, что вы владеете оружием и умеете драться…

– Не всегда внешность соответствует содержанию, – заявила я. – Кстати, забыла спросить, кто вам меня порекомендовал?

– Знакомый моей знакомой, – невесело усмехнулась Елена. – Я никому не говорила, что мне нужен телохранитель. Просто давно еще моя коллега рассказывала, что некая Евгения Охотникова здорово помогла ее другу и спасла его от смерти. Я узнала ваш номер и позвонила. Боялась, что у вас он сменился, но мне повезло… Потому что, уже говорила, кроме вас я не знаю, к кому мне обратиться…

– Тогда не будем терять времени, – перешла я к делу. – Будет замечательно, если вы подробно изложите суть своей проблемы. Чем больше я от вас услышу, тем быстрее смогу оказать вам помощь.

К нашему столику подошла официантка и спросила, определились ли мы с заказом. Елена вопросительно посмотрела на меня, я же знала ассортимент блюд заведения почти наизусть. Улыбнувшись официантке, я проговорила:

– Двойной эспрессо и яблочный штрудель с корицей и изюмом.

Несмотря на то, что недавно я плотно позавтракала, пустой кофе мне пить не хотелось. К тому же десерты в кафе были выше всяких похвал, и я не удержалась от соблазна побаловать себя чем-нибудь изысканным и калорийным. Елена немного поколебалась, потом сказала:

– Мне то же самое.

Официантка кивнула, записала наш заказ и с дежурной улыбкой удалилась. Я выжидающе посмотрела на Елену. Та ответила мне растерянным взглядом – я видела, что она колеблется. То ли женщина не знала, с чего начинать, то ли сомневалась в том, что я смогу ей помочь. Играть в молчанку мне не хотелось, поэтому я проговорила:

– Не выслушав суть вашей проблемы, я не смогу начать свою работу. Что у вас произошло?

– Дело в том, что… – она остановилась, подыскивая нужные слова, затем сделала над собой усилие и быстро произнесла: – Проблема не во мне, точнее, не со мной, а с моей дочерью. С Кирой. С ней творится какая-то чертовщина, и я не могу понять, что происходит. У меня дурные предчувствия, но я совершенно не знаю, как ей помочь. Она ничего мне не рассказывает, и это хуже всего. Но одно я знаю наверняка: у нее серьезные проблемы.

– А что случилось? Почему вы так думаете? – задала я наводящий вопрос.

– Да она совсем другая стала! – воскликнула Белоусова. – Я вообще не узнаю свою дочь! Знаете, раньше она ведь была прилежной девочкой, в школе училась на одни пятерки, уроки никогда не прогуливала. Школу окончила с серебряной медалью, и в училище художественное без труда поступила. Она с детства рисовать любила, и я сразу поняла, что у Киры – талант и нужно его развивать. Понимаю, профессия художника – не слишком прибыльная, особых денег там не заработаешь. Но ведь заниматься нелюбимым делом всю жизнь тоже невозможно! Я когда Киру родила, на двух работах пахала, еле концы с концами сводила. К счастью, мама моя, бабушка Киры, помогала мне с дочкой, сидела с ней, когда я на работе была. Так не знаю, как бы я выкручивалась…

– А отец вашей дочери? – спросила я. – Он что, не работал?

– Отец! – с горечью хмыкнула Елена. – Да этот гад бросил меня, когда только узнал, что я беременна. Получилось так, что мы встречались с ним где-то полгода – я тогда в институте училась, он старше меня на два года был. Я думала, что это – любовь, на крыльях летала… Когда узнала, что беременна, на радостях ему сообщила, а он мне так и заявил – «между нами все кончено, у меня другая». Потом только я узнала, что мой благоверный был бабником, параллельно со мной еще с другой девчонкой встречался. Ни одной юбки не пропускал. А я дурочка наивная была, мне всего девятнадцать лет было. Он первым моим стал, а я тогда думала, что первая любовь – это на всю жизнь. Ну что говорить – в молодости все глупые, все ошибки совершают.

Кажется, мою собеседницу, что называется, «понесло». Не уверена, что ее проблема связана с отцом ее дочери. Впрочем, дамам это свойственно – на нервной почве высказываться незнакомым людям.

– Признаться, я подумывала об аборте, но очень боялась, – продолжала Елена. – С одной стороны, понимала, что моя учеба из-за беременности сильно пострадает, да и воспитывать ребенка одной сложно. К тому же семья у меня бедная была, мама инженером работала, но получала немного. Я – без работы, и что делать, не знала. Хорошо еще, мама меня отговорила от аборта. Сказала, что будет мне помогать и вдвоем мы сможем ребенка вырастить. Я до сих пор благодарна ей, что она настояла на том, чтоб я рожала. Замуж я так и не вышла, и дочка стала моей радостью, я люблю ее безумно. Только благодаря Кире я пережила смерть мамы, иначе не знаю, что со мной стало бы… Благо Кира росла послушной, скромной девочкой, не требовала от меня дорогих игрушек и вещей, училась, в свободное время рисовала да книжки читала. Я и отдала ее в художественную школу. Зарплаты еле хватало, мы покупали самые дешевые продукты, но моя мама хорошо готовила и всегда могла приготовить вкусные блюда. Пусть даже мясо и было только по праздникам… Мама умерла, когда Кире десять лет исполнилось. Мы с дочкой сильно переживали утрату, но как говорится, время хоть и не лечит, но немного подсушивает раны. Кира окончила художественную школу на одни пятерки, спустя год получила аттестат о школьном образовании и серебряную медаль. К тому времени мои дела пошли в гору – я смогла устроиться на хорошую работу, стала получать больше денег. Правда, времени свободного у меня не прибавилось – иногда приходится задерживаться в офисе допоздна, доделывать проекты, но радует то, что теперь я в состоянии обеспечить себе и дочери нормальную жизнь. Знаете, считать копейки не слишком приятно, я устала выискивать в магазинах продукты подешевле да экономить на всем подряд. К тому времени, как дочь перешла в старшие классы, я смогла нанимать ей репетиторов, а платье для выпускного купила то, которое понравилось Кире. Может, поэтому я полностью поддержала дочь, когда та сказала, что хочет поступать в Тарасовское художественное училище. Хоть профессия художника малоприбыльная – все зависит от удачи, сможет ли живописец продавать свои картины или нет, – но учиться там дорого. Постоянно требуются художественные материалы, а стоят они недешево. Но талант надо развивать, и думаю, Кира сделала правильный выбор. По крайней мере, она занимается своим любимым занятием, в первом семестре она получила только одну четверку. Это считается очень хорошим результатом, дочка рассказывала, что учиться на «отлично» очень сложно, нужно очень много сил, терпения и труда. Ну и талант тоже необходим, хотя на одном таланте далеко не уедешь. Если постоянно не оттачивать свое мастерство, любой талант можно загубить…

Подошла официантка с нашим заказом. Елена замолчала, а девушка поставила на столик две чашки кофе и блюдца с яблочным штруделем. Пожелала нам приятного аппетита и удалилась. Я отпила глоток крепкого черного кофе, Елена к своей чашке так и не прикоснулась. Она словно не замечала ничего вокруг – во время своего рассказа смотрела не на меня, а в одну точку, словно так ей было проще говорить. Я протерла бумажной салфеткой губы и заметила:

– Как я понимаю, у вас все вроде бы стало хорошо. Что же случилось с Кирой?

– Как раз об этом я и хотела рассказать, – вздохнула Елена. – Наверное, из моего рассказа вы уже поняли, что Кира – очень ответственная и серьезная девушка. Если она чем-то занимается, то посвящает этому занятию все свое свободное время, она очень трудолюбива и дисциплинированна. Ни по каким клубам и прочим заведениям дочка никогда не ходила, алкоголь она не употребляет, вредных привычек у нее нет. Вообще, Кира – домоседка, после пар в училище она сразу идет домой, если не нужно задержаться и что-то доделать, дома делает задания и готовит что-нибудь к ужину. Я возвращаюсь с работы поздно, иногда приходится выходить даже в выходные, потому что сейчас у нас много незавершенных проектов. Все домашнее хозяйство лежит на дочери – она находит время на поддержание в доме чистоты, поэтому, когда я возвращаюсь после работы, дома всегда убрано, еда приготовлена, посуда вымыта.

Помолчав, Елена продолжила:

– В общем, Кира – идеальная дочь, в наше время мало кто из молодых девушек помогает родителям. Все в основном «зависают» на вечеринках или бегают на свидания. Но в последнее время я стала замечать некоторые странности в поведении дочери. Понимаете, она стала какой-то… какой-то другой. Я бы сказала, она слишком замкнута, как будто у нее какие-то серьезные проблемы. Я спрашивала, что случилось, но Кира отмалчивалась, поэтому я решила, что у нее слишком много заданий и она устает. Советовала ей даже развеяться – сходить куда-нибудь, хотя бы в музей. Но Кира только кивала головой, правда, сомневаюсь, что она последовала моим советам. Я интересовалась, как у нее дела с заданиями, но дочка мне толком ничего не отвечала. Так как я постоянно провожу время на работе, то не могу наблюдать за тем, чем Кира занимается, пока меня нет дома. Она мне только пишет смс на телефон, когда приходит домой – чтобы я не волновалась. Но сейчас ведь конец семестра, студентам надо готовиться к просмотру, доделывать все задания. Я успокаивала себя тем, что Кира просто сильно переживает из-за результатов просмотра. Тем более скоро студенты с первого и второго курса едут на практику в летний лагерь – вроде она у них неделю длится, а может, меньше, Кира мне точно не сказала. Вот и подумала я, что дочка волнуется из-за учебы, делает домашние работы. Ведь она очень хотела поехать в лагерь – у первокурсников летняя практика проходит в городе, а Кире это скучно, ведь она прошлым летом весь Тарасов изрисовала.

Елена замолчала, опустила глаза вниз и только сейчас заметила чашку кофе и ароматно пахнущий штрудель. Она взяла чашечку и, помешав кофе ложкой, сделала глоток эспрессо. Я отломила кусочек своего рулета – раз в рассказе моей клиентки возникла пауза, следует заполнить ее хоть чем-то. Штрудель оказался просто бесподобным на вкус, но ради приличия я не стала доедать всю порцию. Еда – всего лишь дополнение к беседе, поэтому я приготовилась слушать продолжение истории Елены.

– Что же было потом? – спросила я, когда молчание слишком затянулось. Пока Белоусова рассказала предысторию, но к сути она так и не подошла. Не будет же женщина нанимать телохранителя только потому, что ее дочь по какой-то причине стала замкнутой и молчаливой. Может, дело не в учебе, а в неразделенной любви? Судя по рассказу Елены, Кира – девушка скромная и стеснительная, такие будут тихо страдать от романтических переживаний да плакать в подушку. Прямо «тургеневская барышня» двадцать первого века! Удивительно, как самой Елене не пришла в голову подобная мысль – ведь и она в девятнадцать лет потеряла голову, влюбившись в мерзавца-сердцееда.

Словно в подтверждение моим мыслям Белоусова произнесла:

– Представляете, я подумывала даже о том, что Кира в кого-то влюбилась. Она ни с кем не встречалась, пока училась в школе, вот я и решила, что моя девочка выросла и страдает по какому-нибудь одногруппнику. Жаль, что Кира мне ничего не рассказывала – может, я смогла бы ей помочь советом… Но потом произошло нечто вопиющее, не вписывающееся ни в какие рамки. Мне позвонила Снежанна Александровна, куратор группы, где учится Кира. Я удивилась – до сих пор никто из преподавателей училища мне не звонил, а куратор – и подавно. Снежанна Александровна спросила меня, как здоровье Киры. Я ответила, что все в порядке, про себя подумала, что это очень странно, может, с дочкой что-то случилось на парах? На недомогание Кира не жаловалась, она редко болеет даже простудными заболеваниями. Раз в год, может, и бывает у нее вирусная инфекция, но не более. А в этом году Кира даже зимой ничем не болела…

И представляете, что я узнала? Оказывается, Кира вот уже неделю как не ходит на занятия! Куратору моя дочь сказала, что болеет, а пропуски в училище по неуважительным причинам запрещены. Если студент пропускает два дня без справки, то он исключается! Кира прекрасно об этом знает и никогда не прогуливает учебу! К тому же пропуск в училище – это не прогул в школе, каждый день студенты должны много сделать по профильным предметам и посещать другие пары. Кира в начале года говорила мне, что по английскому языку у нее очень строгая преподавательница – она ставит прогулы даже в том случае, если учащийся болеет на самом деле. Поэтому дочь посещала все предметы, даже те, которые ей не особо нравились или которые она считала бесполезными. Я и сама не понимаю, зачем художникам нужны знания иностранного языка – разве что если они станут участвовать в зарубежных конкурсах. Но программа есть программа, от нее никуда не денешься. Хочешь не хочешь, а делать надо. И при всем этом Кира прогуливала учебу!

Сказать, что я была потрясена – это не сказать ничего. Вечером, вернувшись домой, я серьезно поговорила с дочерью. Устроила ей допрос с пристрастием – сказала, что знаю о том, что она пропускает учебу, и потребовала объяснить эту неприятную ситуацию. Но Кира опять молчала, точно испытывала мое терпение. Единственное, что она придумала – так это сослаться на мигрень, из-за которой она пропустила целую неделю. Я сделала вид, что поверила ей, и заявила, что раз у нее такие сильные головные боли, значит, я запишу ее к врачу, чтобы выяснить причину. Сделаем обследование, сходим к неврологу, пусть выпишет таблетки. Естественно, Кира отказалась – я же сразу поняла, что головная боль – это выдумка. Кира никогда не пропускала учебу по этой причине, просто пила таблетки и шла в школу или на пары в училище. Но самое главное – дочь отказывалась ехать на практику в лагерь. Тут уж я совсем ничего не понимаю – еще недавно она с восторгом рассказывала мне о своем желании ехать в лагерь, а сейчас заявляет, что никуда не поедет! В поликлинику на обследование идти отказалась, хотя я предположила, что Кира просто устала. Но потом я поняла, что не в хронической усталости дело. Дочь чего-то боится – я это вижу по ее глазам. Раньше она была воодушевлена учебой, я понимала, что Кире нравится делать задания, она получает удовольствие от своих занятий. А сейчас я вижу в ее глазах страх и какую-то безысходность. Она словно затравленный зверек – ищет, куда бежать и где спрятаться, но при этом ничего мне не рассказывает. Я вижу, что она пропускает занятия не из-за лени или распущенности – нет, она чего-то боится. Причем до такой степени, что даже мне, самому близкому человеку, не решается в этом признаться. Я уже подумывала о том, чтобы взять несколько выходных на работе, поговорила с начальником, но он дал мне только один день отгула. Ситуация безвыходная – и на работе проблемы могут возникнуть, а лишаться выгодного места мне нельзя, – и дочь в опасности. Если бы я знала, как ей помочь… Но Кира мне ничего не рассказывает, и что с ней могло произойти, я представления не имею. Я уже все предполагала – может, связалась с дурной компанией, или начала употреблять наркотики, а то и ограбила кого-то… Но толку в моих догадках никакого нет, только себе нервы зря истрепала. Вот и решила обратиться к вам – вдруг вы сможете мне помочь и что-то узнать… Ведь неспроста Кира так переживает – наверное, дело серьезное, моя дочь не стала бы просто так пропускать занятия, без которых она еще недавно жить не могла! Скажите, вы могли бы взяться за мое дело?

– Скажите, а кроме прогулов и странного поведения, вы не замечали еще каких-то необычных вещей? – вопросом на вопрос ответила я. – Не появлялись ли в доме чужие предметы? Или какие-нибудь странные таблетки без названия? Не помните ничего такого?

– Вы намекаете на наркотики? – догадалась Елена. Я пожала плечами.

– Я пока ничего не утверждаю – просто пытаюсь собрать воедино все известные вам факты, – пояснила я. – Подумайте хорошо, прежде чем отвечать. Чем больше вы вспомните, тем скорее я пойму, что происходит с Кирой.

Елена снова отпила глоток кофе из своей чашки, аккуратно отломила кусочек штруделя, однако есть его не стала. Она задумчиво отломила еще один кусок, потом – еще один. Я поняла, что женщине просто нужно чем-то занять руки – вот она и издевалась над несчастным десертом. Я доела свою порцию штруделя и допила кофе. Елена к еде так и не притронулась.

– Честно говоря, я ничего не могу вспомнить, – наконец призналась она. – Вроде я не находила ни таблеток, ни порошка, ни бутылок из-под алкогольных коктейлей. Ничего. Знаете, сегодня понедельник, и когда я уходила, дочь осталась дома. Под предлогом, что у нее дико болит голова. Обычно я ухожу к восьми утра, сегодня пришлось ей соврать, что на работу мне нужно к девяти, но Кира никак не отреагировала на это. Мне кажется, она и не поняла, что я сказала. Хотя в любой другой ситуации дочь непременно бы спросила, почему мне не нужно ехать в офис к восьми, ведь она знает, что у меня рабочий день начинается рано. Я пыталась дать ей обезболивающее – может, на самом деле ее мучает мигрень, – но она попросту заперлась в своей комнате, показывая, что не хочет меня ни видеть, ни слышать. Я уехала из дома – вроде как на работу, и оттуда позвонила вам. Мне кажется, что она всю неделю, которую прогуливала, попросту сидела взаперти – потому что она чего-то боится. Сомневаюсь, что Кира вообще выходит из дому, я только недавно обратила внимание, что в холодильнике нет новых продуктов. Дочь по-прежнему готовит еду, но в основном это либо пельмени из морозилки, либо какие-нибудь макароны или гречка, словом, то, что есть у нас в запасе. Раньше она постоянно покупала либо овощи, либо фрукты – Кира следила за тем, чтобы питание у нас с ней было разнообразным, сама мне говорила, что надо есть витамины. Не подумайте, что я плохая мать – в крайнем случае я и сама бы нашла время на кулинарию, просто дочери нравится заниматься приготовлением еды, я видела, что она относится к делу творчески, как, впрочем, и к любым другим задачам. Вот и не мешала ей – пускай готовит, раз ей так нравится. Кира и за продуктами любила ходить, вот только в последнее время она этого не делает… Из-за постоянной загруженности на работе я ничего не замечала, но когда мне позвонила Снежанна Александровна и сказала, что Кира якобы болеет, у меня словно глаза раскрылись. Я ведь не обращала внимания ни на незамысловатую еду, ни на пустой холодильник… Приходила домой и с ног валилась от усталости. А теперь еще и проблемы с дочерью добавились… Я ведь так радовалась, что, когда Кире было тринадцать лет, у нее не начался «кризис подросткового возраста». Обычно все дети в это время становятся неуправляемыми, а моя дочь как была тихой, спокойной, «примерной» девочкой, так и осталась. Я думала, что это своеобразная награда мне за то, что я одна воспитываю ребенка. Если бы Кира начала мне грубить и пропадать до утра в каких-нибудь клубах, я бы не выдержала. Но моя девочка понимала, как мне тяжело, и всячески пыталась помочь мне. И вот теперь – это… За что мне такое, а? Как помочь Кире? Пожалуйста, сделайте что-нибудь…

– Елена, успокойтесь, – прервала я ее причитания. – Может, все не так страшно, как вы думаете. Как я поняла, Кира сейчас дома, верно?

– Скорее всего, – кивнула женщина. – Сомневаюсь, что она пошла в училище… Если Кира сказала мне, что у нее дико болит голова, значит, она собирается снова сидеть взаперти. Я боюсь, как бы у нее не начались серьезные проблемы с психикой. Я читала, что изоляция от общества может быть симптомом как депрессии, так и психоза или шизофрении. Но у нас в роду никто не болел шизофренией! Раньше с Кирой ничего подобного не происходило… Но вдруг моя дочь предрасположена к этой жуткой болезни?..

– Не надо предполагать самое плохое, – заявила я. – Я, конечно, не психиатр, но если смогу побеседовать с вашей дочерью, то пойму, является ли ее поведение следствием психического расстройства, или всему виной внешние причины.

– А еще я знаю, что в Японии многие подростки становятся хикикомори, – словно не слыша меня, продолжала Елена. – Там это очень распространено. Вы, наверное, слышали, что девушки и юноши запираются дома, сидят там безвылазно, а потом кончают жизнь самоубийством!

– Но мы же не в Японии, – возразила я. – И потом у нас – совершенно другой менталитет. В Японии же люди привыкли всю жизнь трудиться с утра до вечера, для них очень важно «не потерять свое лицо». Хикикомори – это подростки, которые запираются дома в первую очередь потому, что они чувствуют стыд. Они не могут работать, как все обычные люди, и считают себя никчемными, лишают себя права на счастье. Многие хикикомори уже имеют опыт работы, при этом они занимались очень тяжелым, выматывающим трудом и подвергались издевательствам со стороны начальства. А насколько я поняла из вашего рассказа, у Киры с учебой все было хорошо, она получала высокие оценки за свои работы. У нее просто нет причин становиться так называемым хикикомори. Многие затворники страдают также аутизмом. Скажите, у вашей дочери есть какие-либо заболевания психики, связанные с неспособностью находиться в социуме?

– Нет, Кира здорова…

Мазин Александр

– Вот видите! – воскликнула я. – Не надо себе надумывать не пойми что. Мне кажется, причина изоляции Киры кроется во внешних факторах. И раз уж вы меня нанимаете, я найду причины и выясню, чего так боится ваша дочь.

Страх

– Так вы согласны взяться за мое дело и охранять Киру? – с надеждой посмотрела на меня Елена. Я кивнула головой.

Александр Мазин

– По поводу оплаты вашего труда не беспокойтесь, я могу заплатить вам прямо сейчас! – заверила меня Елена.

Страх

– Для начала я бы хотела познакомиться с вашей дочерью и побеседовать с ней, – заявила я. – Раз вы знакомы с моими расценками, то знаете, сколько стоит день моей работы. Расплатитесь со мной, когда я завершу свою работу.

История эта странная, а верней было бы сказать, - жуткая, случилась со мной на земле, называемой собирательно - \"Сибирь\". В литературе принято, что вся сплошь заросла дремучим лесом и обитают в нем мощнобородые широкоскулые великаны, кладущие на день не более десятка слов. Отчасти верно. Но в поселочке, давшем мне приют, когда, заработав деньжат, решил я малость передохнуть перед возвращением в Питер, такой бородач был только один. Прочие - много мельче. В большинстве - горькая пьянь. Что же до тайги, то вокруг была плоская, как стол, равнина на добрую сотню километров. Впрочем, места красивые.

Приютом моим стал маленький домик из тесаных бревен с острой, красной, как петушиный гребень, крышей. Дом этот /комната и крохотные сенцы/, расположившийся в дальнем углу обширного подворья, был с любовью и мастерством сложен хозяином моим, Алексеем Евграфовичем Гречанниковым, великим деревянных дел умельцем.Он-то как раз и был тем единственным в поселке саженной ширины великаном, немногословным, нежадным, и, как узнал я вскоре, весьма азартным. А узнал я это, когда ежевечерне стал бывать в его хоромах, где он и еще двое местных играли в преферанс. Я стал четвертым.

– Хорошо, как скажете, – произнесла Елена. – Вот только я боюсь, как пройдет ваша встреча с Кирой. Если я скажу, что наняла для нее телохранителя, она может испугаться или начать нервничать. А то и вовсе откажется с вами разговаривать…

Одного из местных звали Семеном. Человек тертый, агрессивный, лет что-то сорока пяти, с хищной щербатой улыбочкой и переломленным носом. Когда сцапывал он карты широкой татуированной лапой, то непременно что-нибудь приговаривал по случаю.

– Не беспокойтесь, если Кира чего-то боится, она наверняка не станет возражать против моей помощи, – заявила я. – Я сама скажу ей, кем я являюсь. Если хотите, можете представить меня своей знакомой, или репетитором иностранного языка, хотя думаю, это не понадобится. Просто скажите дочери, что я хочу с ней побеседовать, и лучше, если мы сделаем это наедине. Возможно ли устроить нашу встречу с Кирой сегодня?

– Да, мне так даже удобнее, – сказала Елена. – Завтра я должна быть на работе, а сейчас я свободна.

Второй, Саёныч, представившийся мне Игорем, оказался из пришлых. Интеллегент, пьяница горький, сбежавший (из Питера, кстати) от жены и осевший здесь у какой-то своей надцатой тетки-бабки. Именно он научил двух других столичной умной игре.

Обходительный в разговоре, с лицом хоть и траченым, но не лишенным еще тонкости черт, с мягким, добрым голосом - он, определенно, располагал к себе. Во всяком случае - меня. Об Алексее Гречанникове я уже говорил. Впрочем, Алексеем

– Тогда давайте поедем прямо сейчас к вам домой, – предложила я. – Надеюсь, что Кира никуда не уйдет, иначе мне придется ее искать…

его никто не именовал - звали попросту Лехом. А уж рисковый он был в игре - хуже Семена. Обьявить мизер при двух пробоях ему - обычное дело. А проигрывался так, что остальным, трудно было не быть в плюсе. Зато уж если шел ему фарт - держись! Всех раздевал. Но чаще бывало наоборот.

– Конечно, как скажете! – полностью согласилась со мной женщина.

Леха обычные эти проигрыши не огорчали: играли по маленькой, денег у него было - в избытке. Плотник, охотник, всякому делу - мастер. Да и на что их тратить в поселке?

Я попросила у официантки счет, мы с Еленой расплатились за заказ. Женщина и не притронулась к своему штруделю – несчастный рулет, разломанный на мелкие кусочки, так и остался сиротливо лежать на блюдце…

У Леха была дочка. Настасья. Девушка лет двадцати, справная, высокая - в отца. Незамужем, что меня удивило. Семен как-то болтнул, что слава у нее в поселке - дурная. Но не за распутство. Бог знает, за что. Не мне спрашивать. Когда садились мы играть, она обычно рукодельничала. На нас, если и взглянет, то украдкой.

Питуху нашему, интеллегенту, Саёнычу, Настя явно по нраву была: то и дело глаз на нее скашивал да слюну глотал. Но скромничал. Разве что улыбнется или, кашлянув, пошутит деликатно.

Должно быть, Леха опасался.

Так прожил я одиннадцать дней. Днем - гулял, читал. Вечером - играл. У Леха. Да где ж еще? Саёныч? Дома своего нет: угол у хворой бабки. Семен? Жена. Злая, как хорек. А у Гречанникова - жены нет. Умерла. Да и дом - дворец! Мебель самодельная, резная, с придумками. На стенах - шкуры: волчьи, россомашьи... А у тахты - медвежья, густющая, с мордой огромной, оскаленной. Я всегда, как глядел на нее - думал: вот бы босиком пройтись! Не дом - хоромы!

В тот вечер играли мы скучновато. Карта не шла никому. Даже Лех обьявлял без обычного азарта - о другом думал, видно. Завтра уезжал.Охотничий сезон у него начинался. Раз так, значит сядет он в свой мотоцикл с коляской, ружье поперек - и по длинной дороге, в тайгу. Привозил, говорят, много.

Глава 2

Игра не шла и я глядел по сторонам. Вот комод, вот шкура серая распяленная. Вот лайка Лехова. Спит. Вот... И поймал случайно взгляд девушки. Особенный взгляд, аж мураши по спине побежали. С чего это она?

Елена Белоусова с дочерью проживали на улице Фурманова. Пока мы ехали в моей машине, моя клиентка сообщила мне, что раньше, когда ее мать была жива, они жили в трехэтажном доме в Зареченском районе. Дом был старый, и зимой в квартире возникали проблемы с отоплением. Из-за этого приходилось включать обогреватель, но даже он не помогал – приходилось сидеть в теплых свитерах и штанах, чтобы как-то согреться. К тому же часто не было света, и мама Елены купила керосиновую лампу, чтобы Кира могла учить уроки.

Я, чтоб дураком не выглядеть, улыбнулся ей. И к моему удивлению, она ответила, да так широко, во весь белозубый рот. Я, что таить, обрадовался. И обеспокоился: Лех завтра уезжает.

К женщинам меня особенно не тянуло. Там, откуда я приехал в поселок, подружка у меня была бойкая. Слишком бойкая, если учесть, что не баклуши бил, а вкалывал по десять часов. А все же...

– Сидели при свечах, прямо как в девятнадцатом веке, – невесело усмехнулась Белоусова. – Сейчас это считается романтикой, но я ничего романтичного в этом не вижу. Когда мама умерла, я затеяла ремонт – сама клеила обои на кухне в свои редкие выходные. Успела сделать только кухню.

Тут потекла ко мне карта и я о Насте забыл. Игра началась. А потом мизер пришел. Без прикупа. И еще. В три игры пуля моя за тридцать перевалила. Пошел других закрывать. Оно так: уж если идет пруха, так идет! Доиграли. Уравняли. Посчитали-рассчитались. И к Леху в баньку пошли.

Потом дом признали аварийным и жильцов расселили. Несмотря на то что дом простоял бы еще много лет, его полностью разрушили, а Елене чудом досталась двухкомнатная квартира в девятиэтажном доме, практически в центре города. Соседям Белоусовых повезло меньше – кого-то отправили в поселок Солнечный, кого-то – на Третий Пролетарский проезд, кому-то пришлось жить в том же Зареченском районе в однокомнатной квартире.

А ночью, на простынке чистой ворочаясь, вспомнил я о взгляде Настенькином...

Утром хозяин разбудил меня рано: попрощаться. Сколько б я у него не задержался - ясно: не на два месяца. Обнялись по обычаю, расцеловались. Пожелал ему, что следует. Он меня послал. Еще разок обнялись (Лех, хоть и силы медвежьей, соразмерял - чтоб кости не хрустнули). Я его вправду полюбил за эти дни: вот человек, о котором худого не скажешь! Настасья, после меня, с отцом почаломкалась. Лех сел на мотоцикл, лайку в багажник посадил и запылил через поселок. Настасья - в дом. Я - на озеро.

– И Кире, и мне сразу понравилось наше новое жилье, – заметила Елена. – Мы живем здесь уже пять лет и ни разу не делали ремонт. Кире, конечно, пришлось перейти в новую школу, но она там быстро освоилась, и ее успеваемость не пострадала. И с одноклассниками моя дочь поддерживала нормальные отношения. У нее даже подружка была, Маша, с которой они сидели за одной партой. Жаль только, что сейчас они отношения не поддерживают – школьная дружба заканчивается, стоит только бывшим одноклассницам выбрать разные учебные заведения…

Вода в сентябре холодна. Особенно, с утра. Но я взял за правило: плавать, пока жар на коже жаром внутри не станет. Уж тогда вылезал. А дорога назад, в поселок хороша! Справа и слева - поля. Небо белое, низкое, плоское над плоской землей широченной. Солнышко приятным теплом на груди. Чудо как хорошо!

– Как вы считаете, Кира – общительная девушка? – поинтересовалась я. Елена неопределенно пожала плечами.

Позавтракал я молоком с белым мягким хлебом и пошел гулять. Шататься по окрестностям, сощипывать терпко-кислые ягоды дикой облепихи, шевелить ногами траву. Левый берег озера сплошь зарос мягкими высокими травами. В ботанике я не силен - названий не знаю. Но поваляться - люблю. Руки разбросать, распластаться: сверху - небо с облаками. Вокруг - эта самая трава. Насекомые жужжат. Иногда прошуршит рядом кто-то живой...

Прошатался я в тот день почти до вечера. Проголодался. Поесть бы, но... Прежде я у Леха столовался. Сейчас: как- то неудобно. Без хозяина. Решил кое-что записать, да к Семену сходить. Жена у него хоть и злая, но голодным не отпустит.Только сел к столу - стук в дверь: Настя пришла.

– Можно сказать, что она неконфликтная, – проговорила Белоусова. – Характер у Киры спокойный, но людей она близко к себе не подпускает. Держится от сверстников на расстоянии. Поэтому я и переживала, что с Машей они больше не общаются – какая-никакая, а дружба была. Маша, конечно, не особо прилежно училась, но на Киру плохо не влияла. Мне кажется, что дружба с моей дочерью дисциплинировала Машу – по крайней мере, ей удалось поступить то ли в институт, то ли в университет. Кира говорила, что сейчас девушка учится на факультете социологии. Сами понимаете, насколько большая разница выбранных профессий – одна – художница, другая – социолог. Поэтому, наверное, у них не осталось общих тем для разговоров.

- Что ж вы, Валя, кушать не идете? - с укоризною.

– А в училище Кира с кем-нибудь подружилась? – полюбопытствовала я. Елена задумалась.

- Ах, - говорю, - Настенька! Совсем забыл!

– Не знаю, лучше вам у нее самой спросить. Мне Кира не рассказывает подробности своей социальной жизни в училище. Она говорила только, как ее группа окончила первый семестр и у кого какие оценки. Вообще мы с ней разговариваем только о ее учебных заданиях. Точнее, Кира сама мне говорит, что ей нужно сделать, потому что очень переживает. Будете смеяться, но я знаю все темы по композиции, но понятия не имею, как зовут студентов из группы дочери. Вы не подумайте, что я слишком много требую от дочери и меня интересует только ее учеба. Кира сама же и заводит темы разговоров – к примеру, зимой она сетовала на то, что композицию сдать очень сложно, и она не понимает, что хочет от нее преподаватель. Как она рассказывала, говорит педагог очень абстрактно, и ей зачастую трудно исправить свою работу так, как следует.

Не поверила. Голову наклонила: улыбается.

– Все-таки странно, – протянула я. – Вы говорили, что Кире восемнадцать лет. Самый возраст для встреч с друзьями и романтических свиданий. А у девушки на уме только задания…

Повечеряли. Вдвоем. А за чаем с брусничным Настя меня разговорила. Незаметно. Я ведь как решил: поем - и сразу уйду. Нечего на девушку тень наводить! А тут разлился соловьем. Снаружи уже звезды высыпали, а я сижу, чаек потягиваю, в глазки широко открытые гляжу, языком плету. Мне уж она и нравится стала: сам удивляюсь, отчего прежде я ее некрасивой считал? Чем бы закончилось - Бог ведает. Да постучали в окошко. Партнеры мои пришли: Семен с Саёнычем. Играть. Преферанс - дело такое: хоть вчетвером, хоть - втроем. Сунулись ко мне - нету. Ну и - на огонек. Что ж, пожелал Насте спокойной ночи - и пошли. Поиграли. Поговорили. Партнеры мои без Леха себя свободней почувствовали. Семен в игре наглеть начал. Саёныч вдруг, ни с того, ни с сего разошелся: как его женщины любят! Что же, может и любят. Лицо иконописное. Бородка светлая. Руки хорошей формы. Только ходят ходуном и чистоты не первой. А что бедолага так это ему в женских глазах только шарму прибавляет: не понятый жизнью человек.

– Потому что она хочет учиться, – просто ответила Елена. – Кира – очень трудолюбивая девушка, и она серьезно намеревается стать настоящим художником-живописцем. Когда она готовилась к вступительным экзаменам, то сама ставила себе натюрморты из предметов, которые есть у нас дома. Находила в интернете статьи о том, как строить геометрические фигуры и тела, занималась с репетитором по рисунку и живописи. У нее есть целый блокнот с зарисовками по композиции – она целый июнь трудилась без отдыха. И даже слушала лекции по истории искусств, мне потом рассказывала интересные факты о художниках и их картинах. Да и в книжном шкафу у нее полно литературы об искусстве. Она читает очень много книг и, могу сказать наверняка, знает гораздо больше меня, несмотря на разницу в возрасте.

- Игорь, - говорю, - Тебе сколько лет?

– Прямо Гермиона Грейнджер из книг о «Гарри Поттере», – усмехнулась я. Белоусова засмеялась.

Зыркнул исподлобья:

– Да, между моей дочерью и этой героиней есть что-то общее. Вот только вместо магии Кира занимается рисованием.

- Тридцать восемь! А что?

Вскоре мы подъехали к дому, где находилась квартира Белоусовых. Это была новая девятиэтажка, выкрашенная в светло-бежевый цвет. Я отметила, что во всех квартирах стоят пластиковые окна, возле здания имеется специально оборудованная парковка для машин, обнесенная высоким черным забором. Елена вытащила ключи от квартиры и проговорила:

На вид - старше. Соврал, или хмельная жизнь поизносила? И опять: про женщин, про крутизну свою. Я молчу: тема скользкая. Запросто человека обидеть можно. А вот Семен молчать не стал: начал дразнить да подзадоривать. Язык у Семена едкий, злой. Глаз цепкий. А тут еще проигрыш. Да и Саёныч его побаивается - чего стесняться?

– Я сейчас открою ворота, чтобы вы могли заехать во двор. Место для парковки есть, к счастью, не все забито.

- Бабник, - говорит,- а что ж ты дешевым котом вокруг Наськи ходишь? Как подступить не знаешь? Аль Леха боишься?

- Боюсь! - говорит. - Он ведь добрый-добрый - а убьет! Или жениться заставит...

Она нажала на кнопку, и ворота медленно отворились. Я заехала во двор и припарковалась так, чтобы было удобно выезжать. Мы вышли из автомобиля, и Елена кивнула в сторону первого подъезда.

- Так и женился бы! - и мне подмигивает. - А то вот Валек опередит!

– Мы живем на четвертом этаже в пятнадцатой квартире, – проговорила она. – Я сейчас позвоню, чтобы узнать, дома ли Кира.

- А правда,- говорю. - Что б тебе, Игорь, не жениться? Девушка славная...

Про себя я подумала, что, если дочь Елены отсутствует, первым делом я обследую жилище Белоусовых на предмет странных вещей, которые не заметила мать девушки. Однако когда Елена позвонила в домофон, после нескольких гудков я услышала женский голос, принадлежавший, очевидно, самой Кире.

Здесь, как в старину - двадцать лет разницы - не препона.

- Ха! - Саёныч подергал себя за бородку, а потом нашелся: - Глаз у нее дурной!

– Дочка, это я, открой, пожалуйста, – проговорила Белоусова. Раздалась мелодичная трель, женщина отворила дверь, и мы вошли в подъезд.

- Ум у тебя дурной! - отрезал Семен и опять мне украдкой подмигнул. - Кто тебе наплел?

Мы поднялись по неширокой лестнице к лифту, который оказался просторным и чистым. Напротив дверей лифта висело зеркало, и Елена быстро взглянула на свое отражение. Ее брови едва заметно нахмурились – она поправила немного растрепавшуюся прическу, а потом перевела взгляд на меня.

- Да все! Бабка моя...

- Ща! Бабка! Значит так, Саёныч: Леха нет. Вернется сам знаешь когда. Вот и карты тебе. Струсишь - нет тебе больше моего уважения!

Мы вышли на нужном этаже, Белоусова подошла к коричневой двери, возле которой висел звонок с табличкой «пятнадцать». Дверь была закрыта – нас никто не встречал. Елена посмотрела на меня и прошептала:

- Да она меня пошлет!

– Раньше Кира всегда открывала мне дверь, а теперь приходится самой отпирать ее… Точно боится, что кто-то другой войдет в квартиру, хотя я позвонила в домофон. А вчера она и вовсе попросила меня открыть своим ключом, якобы домофон не работает. Я проверила потом – все в порядке, но Кира почему-то мне соврала. Чертовщина какая-то…

- Пошлет - с меня пузырь! Давай, Саёныч! Что кота за яйца тянуть? Как считаешь, Валек? Или сам на глазок взял? Видали, как ворковали?

– Если она напугана, то ничего удивительного в этом нет, – заметила я. – И я все больше убеждаюсь в том, что ваша дочь очень напугана. Другого объяснения ее поведению я пока не вижу.

- Хорош болтать! - говорю. - А тебе, Игорь, если девушку обидишь...

Оба они так и покатились.

– Ладно, подождите, я сейчас открою замок, – женщина вставила ключ в замочную скважину. – У нас две двери, одна ведет в общую прихожую, другая – в нашу квартиру. Уверена, что обе двери сейчас закрыты.

- Сказал! - проговорил Семен, отсмеявшись. - Да она одной рукой Саёныча в узел завяжет, а другой козлинку ему причешет! Обидишь! Ха-ха! Давай, Саёныч, не брызгай! Пошли!

Как и предполагала Елена, ей пришлось открывать оба замка. В маленькой прихожей нас никто не встречал, и Белоусова тихо сообщила мне, что Кира находится в своей комнате. Интересно, что она там сейчас делает?..

- Ну и валите! - говорю. - А я спать лягу!

Елена включила свет в коридоре, и я оглядела прихожую. На вешалках висело несколько легких курток, на маленькой тумбочке аккуратно стояла обувь. Если порядок в доме поддерживает Кира, можно сказать, она очень педантичный человек. Странно, я всегда по-другому представляла себе художников. Обычно они, наоборот, не обращают внимания на подобные «мелочи», и в жилище творческих людей царит жуткий бардак. Хотя, возможно, это стереотип – люди ведь бывают разные. И все же я поделилась своими соображениями с Еленой.

- Спи, бугор! У тебя, небось, баб - шестью руками не перемять!

– Всегда думала, что живописцы – люди не от мира сего, – заметила я. – Заняты только своими картинами, а вещи кидают где попало.

И принялся собирать карты. Сегодня он проиграл. Немного, рубля два. Но считать не стали. Саёнычу - до того ли? А мне наплевать. Словчил человек - да и Бог с ним! Моих там - копеек шесть. Так и уснул. И нисколько, клянусь, не ревнуя!

– Ну, это моя мама постаралась, – улыбнулась Белоусова. – Бабушка Киры была очень строгой, она любила порядок. И внучку приучила к чистоте. Кстати, я думаю, что Кира унаследовала многое от своей бабушки. К примеру, я вообще не умею рисовать – в школе только чертила хорошо, да пером шрифты писала. А мама моя иногда рисовала. Кира рассказывала, что как-то они даже вместе пробовали нарисовать закат. Из окна дома, в Зареченском районе. Мы ведь жили далеко от центра города, и из окон дома был виден маленький скверик. Никаких высоток там и в помине не было. И как-то летним вечером было особенно красивое, необычное небо. Кира попыталась его изобразить – ей лет восемь было, не больше. Сами понимаете, что могло получиться у ребенка – небо вышло каким-то полосатым, как радуга. И моя мама на следующий день предложила Кире вместе нарисовать закат. Я-то понятия не имела, что они занимались совместным творчеством – моя мама готовить умела, хорошо шила и вышивала. Но рисовать – про это я не слышала! А вот спустя несколько лет после смерти мамы Кира сама рассказала, что бабушка, оказывается, прекрасно писала акварелью. И в старом фотоальбоме была фотография, где молодая мама стоит возле картины «Три богатыря» с кисточкой в руках. Увы, при ее жизни я не спросила, кто написал это полотно. Фотография черно-белая, и непонятно, оригинал это, репродукция или копия. Но мама стоит с кисточкой, как будто доделывает какие-то детали, вот и остается догадываться, чья это работа. Хотя я думаю, картина не мамина, либо на бумаге выполнена репродукция, либо мама у кого-то в гостях и позирует с кистью. Не может быть такого, чтобы человек, не занимающийся серьезно живописью, так хорошо скопировал произведение искусства.

Уснул - проснулся. Как всегда: на озеро. Воротился, умял полбуханки хлеба с молоком теплым и опять ушел.

Побродил часа три - что-то мне не в кайф. Бывает, знаете, мучит что-то, свербит, а что - не поймешь. Воротился в поселок. Чувствую: неладно. Иду по улочке - навстречу никого. Но во дворах - недоброе какое-то шевеление. Пришел к подворью Лехову, калитку отворил - Настя. Мимо. На улицу. И тоже: ни \"как погулялось?\", ни улыбки даже. Зыркнула и отвернулась.

– И чем же закончилось рисование заката? – поинтересовалась я.

Вот тут мне совсем неуютно стало, хотя вины за собой не знал.

– Ну, Кира вроде ничего путного не нарисовала, – вернулась к предыдущей теме Елена. – А вот бабушка, по словам дочки, сделала очень красивую картину в альбоме. Жаль только, тот альбом потерялся. Наверное, с переездом куда-то пропал – ведь всех вещей с собой не увезешь. А я бы очень хотела найти ту картину – в память о маме… Ладно, я что-то совсем вас заболтала. Можете не разуваться, проходите в обуви, а я попытаюсь поговорить с Кирой.

\"Должно быть,- рассуждаю, - Игорь с Семеном что-то натворили, а мне - за компанию.\"

Пришел к себе - Семен!

Сама Елена сняла туфли и аккуратно поставила их на тумбочку. Я последовала ее примеру – не хочется топтать уличными кроссовками чистый пол. Белоусова прошла прямо по коридору к запертой белой двери и постучала.

Да такой, что мне худо стало: как на десять лет мужик постарел!

– Дочка, открой, пожалуйста! – попросила она. Спустя некоторое время дверь комнаты отворилась. Я увидела на пороге худощавую девушку среднего роста, одетую в серую майку и легкие шорты. Темно-каштановые волосы Киры были подстрижены под «каре», челку она заколола, чтобы та не мешалась. Лицо девушки выражало недовольство, словно мать отвлекла ее от какого-то важного дела. Однако испуга в глазах Киры я не заметила – непохоже было, что она чего-то сильно боялась.

На столе - водка. Пустая почти бутылка. Глянул на меня: глаза красные, несчастные, как у собаки больной. И трезвые.

- Что ж ты, - говорю, - сам с собой водяру жрешь?

Заметив меня, Кира нахмурилась и проговорила:

А он встает, берет молча из буфета второй стакан, еще один пузырь из сумки своей вытаскивает:

– Что случилось? У нас гости? Я занимаюсь, и у меня болит голова.

- Помянем,- сипит,- души грешные Игоря и Семена! - наливает по ободок и разом стакан опрокидывает.

– Это я уже слышала, – спокойно заметила Елена. – Кира, это Евгения. Она хочет с тобой поговорить.

- Ты что,- говорю,- охренел? Ты ж живой!

– Зачем? – девушка посмотрела на меня враждебно и заявила: – Мне некогда.

А потом смекнул, взял его за шкирку:

Я подошла ближе и, видя замешательство Елены, вступила в разговор:

- Эй! Что с Саёнычем?

– Кира, я хочу поговорить с вами по поводу ваших занятий в училище. Точнее, по поводу ваших пропусков пар.

- Мертвый! - бормочет. - И я мертвый! Кончено. Кранты. Пей!

– Вы что, из художки? – изумилась Кира. – У меня мигрень, я говорила Снежанне Александровне. Справки нет, но я делаю домашние задания дома.

Думаю, спятил.

- Не буду я пить! - рычу. - Что ты такое мелешь?

– Нет, я не из училища, – покачала я головой. – Я – ваш телохранитель, и мне вы можете рассказать все, что вас беспокоит в последнее время. Мы можем поговорить наедине?

- Правду!

Кира посмотрела на мать, в ее взгляде теперь читалось искреннее удивление. Не сказав ни слова, она перевела взгляд на меня и, немного поколебавшись, спросила:

Посмотрел злобно и тоскливо, взял стакан и выпил, как

– Это правда? Вы действительно телохранитель? Или это ложь? У вас есть доказательства?

воду пьют: в три глотка.

– Естественно, – я вытащила из кармана свое удостоверение и протянула Кире. Девушка внимательно просмотрела его, изучила с разных сторон, а потом вернула его мне. Однако я видела, что Кира сомневается.

- Нету Саёныча! - и всхлипнул.

– Могу показать лицензию на оружие и документы, удостоверяющие мою личность, – заявила я. – Мне от вас нечего скрывать, вы вправе требовать подтверждение того, что я та, за кого себя выдаю.

- Как - нету?

– Ну, удостоверение может быть поддельным, – заметила Кира.

- Не... не знаю... - и, рассверепев вдруг: - Медведь задрал! В доме! И его и бабку! Понял?!

– Дочка, это я наняла Евгению, – проговорила Елена. – Можешь ей верить, она не мошенница и не преступница. Евгения Охотникова – лучший телохранитель в Тарасове, она многим людям помогла. Это проверенная информация.

И заревел.

– Ладно, допустим, – произнесла Кира. – Хорошо, я согласна с вами поговорить. Только наедине, хорошо?

Дико так: мужик - плачет! Самому разнюниться впору. Так меня это поразило, что про Саёныча я сразу и не понял. А когда понял, сам не заметил, как свой стакан опростал.

– Конечно, – кивнула я головой.

Сел с Семеном рядом, обнял его, к себе развернул:

– Я пойду в кухню, чтобы вам не мешать, – сказала Белоусова. – Если хотите, можете закрыться в комнате, но я и так не войду.

- Сам, что ли, видел?

С этими словами Елена направилась по коридору в глубь квартиры. Я улыбнулась Кире и спросила:

А он мне, с яростью:

– Можно я войду?

- А то как же! Хошь - и ты пойди, полюбуйся! Из района еще не приехали, не забрали! - И, поспокойнее: - Я ж его и нашел! Иди, погляди, коль интересно! Медведя видал?

Девушка кивнула, и я прошла в комнату молодой художницы. Кира заперла за мной дверь на замок – вероятно, она не доверяла матери и боялась, что та войдет или захочет приоткрыть дверь, чтобы подслушивать нас. При желании Елена запросто могла бы услышать, о чем мы разговариваем – сомневаюсь, что из кухни ей ничего не слышно. Однако едва я зашла в комнату, как услышала тихие звуки какой-то телепередачи – похоже, на кухне находился телевизор, и Белоусова специально включила его, дабы не мешать нам с Кирой. Что ж, весьма разумно с ее стороны, по крайней мере можно надеяться на то, что девушка решится на откровенный рассказ о событиях, так взволновавших ее.

- Ну! - говорю. А сам: как будто издали. Как будто - в стороне. Не я, а кто-то другой сидит на лавке, выспрашивает...

- Ну?

Кира прошла к столу возле окна и села на табурет. Комната девушки была хоть и просторной, но едва вмещала всю находившуюся здесь мебель и художественные принадлежности. Здесь царил не такой порядок, как в коридоре – письменный стол был весь завален листами, из-под них едва виднелась клавиатура включенного ноутбука. Рядом стоял открытый чемоданчик на ножках – как я догадалась, этюдник. На кровати лежали огромные листы с рисунками, выполненными карандашом. В комнате находилось два шкафа – один, как я поняла, для одежды, другой – книжный сервант, заставленный толстыми томами. Наверняка литература об искусстве, подумала я про себя. На полу стопкой стояли холсты разных размеров. Некоторые из них были пустыми, некоторые были измазаны масляными красками, по крайней мере я видела сбоку неаккуратные мазки. На самом крайнем полотне я увидела натюрморт – металлический самовар на столе, возле которого стоят чашки, заварочный чайник и лежит полотенце. Фоном для постановки служили бордовая тряпка с узорами и белое полотенце с красной вышивкой.

- Вот те и \"ну\"! Пришел я к нему, верней, ко двору бабкиному, вижу: забор за домом - в щепы, а в огороде - следы медвежьи. Огромные! От самого крыльца. Я в дом. А там... - помолчал. - От Саёныча, считай, одни куски остались... В кровище все... У бабки полчерепа снесено, скальп содран... Слыхал, как медведь бьет? То-то! Как глаза закрою - так все и стоит! Валька! Налей, корешок! Выпьем за душу грешную!

– Это вы написали? – кивнула я на холст. Кира сидела на стуле, буравя меня испытывающим взглядом. Мой вопрос вызвал у нее удивление – вряд ли девушка ожидала, что я стану интересоваться ее живописью. Немного погодя, она кивнула.

Смотреть я не пошел. Вы бы, думаю, тоже не пошли. И ужинать, ясное дело, я тоже не пошел. Так сидели. Пили. А уж с третьей бутылки Семен поведал мне, что довел-таки вчера Саёныча до заветной двери. А как тот постучал да впущен был ушел. Может, Настасья выставила его через минуту, может - ночевать оставила. Это уж только она теперь и знает. Стало мне ясно, отчего она мимо меня сегодня смотрела. Шутка ли? Только был у тебя человек, а тебе говорят: нету его! Медведь задрал... Мерзко было с моей стороны даже и не зайти тем вечером к девушке, но не зашел. Напился страшно, до невменяемости. Ночью проснулся мордой на грязном полу. Голова - сполошный колокол. Побрел на улицу, отлил, проблевался, голову в бочку с дождевой водой сунул - полегче стало. Поглядел на дом хозяйский: два окна горит. Но никаких мыслей во мне от того не возникло. Напился из той же бочки, побрел в домик. Хотел Семена, что на стуле спал, переложить, - не смог. Ослаб. Упал на постель да в кошмар провалился. Все, как Семен рассказывал, да и похуже: тела выпотрошенные, кровь, вой нечеловечий... Кошмар, то есть.

– Да, а что?

Проснулся поздно, Семен уже ушел.

– Красиво, – заметила я. – Никогда не умела рисовать.

Проглотил кружку холодной воды, побрел к озеру. На встречных глядя, понял: не одни мы были вчера с Семеном.

Натюрморт и в самом деле мне понравился, несмотря на то что он стоял боком и картинку я видела не фронтально. Я не разбираюсь в живописи, но было в работе Киры нечто необычное, заставляющее долго изучать ее работу, не отрывая взгляда. Можно сказать, картина притягивала к себе, хотя некоторые предметы были не совсем ровными, а на красной тряпке переливались разноцветные мазки разных размеров. Но в целом полотно смотрелось гармонично и не вызывало какого-либо диссонанса. Тетушка Мила, как я уже говорила, порой вытаскивала меня на выставки или на вернисажи, но я не могу вспомнить ни одной картины, хотя их и писали признанные художники. Поход в музей я воспринимала как пытку – поскорее бы дождаться, когда тетя Мила разрешит мне откланяться и я смогу поехать домой. Однако сейчас я, похоже, понимала, зачем люди смотрят картины. Хорошая живопись, как и качественное кино, должна пробуждать какие-то эмоции и чувства, заставлять человека задуматься. Уму непостижимо, что я сейчас стою в комнате своей клиентки и, вместо того чтобы задавать ей вопросы по делу, разглядываю ее учебную работу.

Солнце уже успело нагреть тонкий слой на поверхности озера, когда я окунул в него вялое тело. Вода, как всегда, помогла. Обратно шел уже человек, а не живые мощи. Насти во дворе не застал и тому не огорчился. Чувствовал себя паскудно. Однако ж, она меня не забыла: на столе стоял бидон с молоком и комнатка моя была прибрана. Тогда уж мне вдвойне стыдно стало: за бесчувственность и за свинарник, что после себя оставил.

Выпил я молока, пожевал хлеба, вкуса не чувствуя...

Я заставила себя отвести взгляд от холста и посмотрела на девушку. Та следила за мной, точно орлица за добычей, однако в ее глазах уже не было прежней враждебности. Кира испытывала ко мне интерес и ожидала, что я буду ей говорить.

Сентябрьское солнце за окном разошлось по-летнему. Разморило меня, пока сидел. Потому я разделся, завернулся в одеяло и уснул.

– Кира, как вы уже поняли, меня наняла ваша мама, – нарушила я затянувшееся молчание. Та кивнула.

Кошмары меня не мучили. Зато, проснувшись, я увидел над собой Настю.

– Ее беспокоит то, что вы пропускаете учебу, – продолжала я. – И не выходите из дома.

- Что, Настенька? - пробормотал я в том невнятном состоянии, какое бывает, если поспишь днем.

– Почему это? – вскинулась Кира. – Я имею в виду, с чего она взяла, что я сижу в комнате? Ее ведь целыми днями дома не бывает!

Что-то мелькнуло в карих глазах девушки. Мелькнуло и пропало, сменившись обычным спокойным выражением.

– Не трудно догадаться, сопоставив некоторые факты, – заметила я. – Вы ведь любите готовить, так?

- Одевайтесь да пойдемте, покушаете! - сказала она.

– Это мама вам рассказала? – фыркнула девушка. – Ну допустим. А что?

- Угу! Спасибо! - поблагодарил я, но остался лежать, ожидая, пока она выйдет.

Но Настя не вышла, лишь отошла к двери, все еще не спуская с меня глаз.

– Так вот, знаете, моя тетя тоже очень любит готовить, – я не обратила внимания на скептический тон Киры. – И я прекрасно знаю, что когда человек всерьез увлекается кулинарией, ему скучно готовить одни и те же блюда. Даже обычную рисовую кашу можно сварить по-разному. Я не специалист в этом деле и все же знаю, что рис подают с мясом, с овощами, варят сладкую кашу и так далее. Настоящий кулинар никогда не станет упрощать себе задачу и попытается разнообразить ассортимент своих блюд. А для этого необходимы продукты. А так как вы обычно занимаетесь походами по магазинам, эта задача также лежит на вас. Вот ваша мама и заметила, что в холодильнике на кухне практически нет никаких овощей, в шкафах – новых приправ, а готовите вы из того, что имеется дома. Отсюда вывод – вы не выходите из дома. Я верно сказала?

Да. Сплю я, надо сказать, нагишом. Стеснительным себя не считаю, но тут отчего-то смутился. И выйти ее попросить неловко: они ж тут запросто вместе в баньках, да и...

Кира сжала губы. Потом опустила голову и пробормотала:

Словом, не попросил. Откинул одеяло, встал, трусы натянул поспешно, за брюки взялся... Тут уж она вышла. Странная, верно, девушка? Или - нет?

– Я об этом не подумала…

Со сна мне все каким-то звонким и ненастоящим виделось.

– Дальше – вы пропускаете занятия в училище, хотя прекрасно знаете, что за прогулы отчисляют. При этом я вижу, что вы очень любите искусство и у вас прекрасные работы. Не думайте, что я вам льщу – я говорю как есть. Для меня поход на выставку – вынужденная мера, я человек далекий от искусства. И тем не менее мне понравился этот натюрморт, – я кивнула головой на холст с самоваром. – Учеба вам не надоела, иначе вы бы сейчас не делали домашнее задание. То, что вы сейчас рисовали, понятно с первого взгляда – на вашем письменном столе лежит лист с какими-то построениями, стало быть – учебная работа.

В большом доме, войдя в незапертую дверь, я по темноватому коридорчику прошел в столовую. Знал, у Леха так заведено: двое, трое, хоть в одиночку - на кухне не если. Только в столовой. Так еще дед Алексеев завел. Стол был накрыт и к своему, незначительному впрочем, удивлению, я увидел на нем запотевшую бутылку водки.

- Это еще зачем? - спросил я.

– Да, я делала перспективу, – не стала отпираться девушка.

Для порядка. Не возмущаясь, не протестуя,- любопытствуя.

– Поэтому я сделала вывод, что вы не собираетесь бросать училище, – проговорила я. – Человек, который решил покинуть художественное учебное заведение, не стал бы делать домашнюю работу, верно? А вы делаете. И со здоровьем у вас все в порядке, об этом я тоже узнала у вашей мамы. Могу поспорить, что голова у вас сейчас не болит, так как человек с острым приступом мигрени сейчас бы лежал на кровати в темноте с мокрой тряпкой на лбу, а не занимался бы сложными чертежами. Я права?

- Нужно! - твердо сказала Настя и указала мне мой стул.

Правильно: не помешало. Напротив, опростав пару зеленых стопочек я, как будто, оттаял изнутри. Заговорил о жизни своей недлинной, где был, что видел. Про юг, про север с западом.

– Да, правы, – кивнула головой Кира. – Я не собираюсь вам врать, поняла уже, что вы – настоящий телохранитель. Ведь если бы вы были убийцей, то не разговаривали бы сейчас со мной. Могли бы преспокойно прикончить и меня, и мою маму.

- Кстати,- говорю,- вкусно ты свинину готовишь! Верь мне, я уж ее всякую ел! И кабанятину. В Прибалтике. Там кабак один есть, кабанятину и медвежатину подают. Я и то, и другое попробовал. И скажу: что кабанятина, что медвежатина, считай,- та же свинина. Ну да вам здесь медвежатина не в диковинку. Вы ж... и осекся.

– Согласна, – улыбнулась я. – Я здесь не для того, чтобы навредить вам. Напротив, я хочу вам помочь, а для этого необходимо, чтобы вы мне рассказали о том, что с вами произошло. Наверняка случилось нечто ужасное, раз вы пропускаете учебу и не выходите из дома!

Лицо Настенькино окаменело. Что ж я сказал такое?

– Не знаю… – нерешительно пробормотала Кира. – Точнее, да, для меня это страшно. Я боюсь выходить на улицу. Это не паранойя, и я не психопатка! Не подумайте ничего такого, боюсь, мама уже насочиняла про меня неизвестно что… Но я в твердом уме и здравой памяти, если можно так выразиться!

Вспомнил! О Господи! Ляпнул, дурак пьяный!

- Выпьем! - говорю. И быстренько, глаза спрятав, водку расплескал.

– Я вижу, что вы – адекватный, разумный человек, – я подошла ближе к письменному столу и рассмотрела рисунок с построениями. Понятия не имею, что там нарисовано – какое-то нагромождение линий и кривых, непонятное постороннему человеку.

Скушали, не чокаясь.

– Что это такое? – спросила я, указывая на лист.

Лицо Настенькино порозовело еще, хоть и прежде румянец у нее был отличный. Даже глаза как-то пошире стали. Нет, она симпатичная! Так-то я скуластеньких не люблю: есть в них что-то плебейское. Это не я, это приятель мой говорит. Я и сам не из бояр-дворян. Оба деда - как есть, мужики. Да только посмотрел я на Настеньку иным взглядом. Увидел и шею голую, стройную, и грудь большую, и плечи широкие, но не жиром заплывшие, как бывает, а развернутые красиво, надменно даже.

– Построение перспективы предмета по его ортогональным проекциям… – Кира снова удивленно посмотрела на меня. – А какое это имеет отношение к тому, о чем мы с вами говорили?

\" Какие ж ноги у нее?\" - подумал. Никак не вспомнить. Длинные, наверно, раз высокая.

\"Все,- думаю. - Надо уходить!\"

– Самое прямое, – усмехнулась я. – Вот где вы видели психопата или невменяемого сумасшедшего, который не то что нарисовал бы всю эту абракадабру, но даже выговорил название данного чертежа? Тем более совершенно спокойным тоном. Нет, Кира, вы не страдаете психическими расстройствами, хотя я не психиатр и точных диагнозов ставить не могу. Поэтому не бойтесь, я не считаю вас сумасшедшей. Вы можете сейчас подробно рассказать, что с вами случилось и почему вы сидите дома взаперти, не выходя даже в магазин?

Встал.

- Спасибо,- говорю,- Настенька, за хлеб-соль-угощение! Пойду я. Как-то мне нездоровится.

– Ладно, – кивнула головой девушка. – Хотя бы вы не думаете, что мне пора в психушку… Я боялась, что мама потащит меня к психологу или психотерапевту. Понимаете, мне угрожают. Вначале я подумала, что это – чья-то дурацкая шутка, даже посмеялась над этим, но потом письма стали приходить снова и снова. Они постоянно приходят на мою почту, и я не знаю, что уже думать. Но мне кажется, что кто-то хочет меня убить.

- Как скажете! - отвечает. И тоже встает.

Проводила она меня до дверей. А в сенях, в темноте, уж не знаю, как вышло, - я ее обнял. Обнял - полбеды. Да только она сразу прижалась ко мне телом, меня к себе прижала. Да не просто так: с дрожью, с всхлипом, со взлаем каким-то. И сильная же девица!

– Когда эти письма стали приходить? – поинтересовалась я. Кира ответила быстро:

Сам я тоже парень крепкий. Росту немалого. И не ощути я тогда этой ее силы, почти не уступающей /а, может, и не почти/ моей собственной, повернул бы назад, в дом, зацеловал бы девушку...

– Первое пришло третьего мая. Это было воскресенье, в училище выходной, и я сидела дома и делала домашние задания. Под конец семестра нам очень много всего надо сделать – подготовиться к зачетам, закончить темы по композиции, перспективу отрисовать всю… В общем, у меня был включен ноутбук, и уведомление о входящем письме я сразу услышала. Удивилась, что мне на почту что-то пришло, подумала, что реклама. С одногруппниками мы общаемся в беседе в социальной сети, там и обсуждаем все связанное с учебой. Я открыла почту – какой-то неизвестный отправитель. И то первое письмо… Я хоть и решила сперва, что это ошибка, но… но знаете, оно какое-то, даже не могу слова подобрать. Зловещее – нет, не то. Проще, знаете, сказать по-другому. Это письмо – оно черно-коричнево-бордовое. Я так бы его описала.

Но сила эта меня насторожила. Высвободился не без труда.

– Как интересно, – заметила я. – Но вы – художник, вам, наверное, свойственно описывать вещи при помощи цветов.

- Прости, Настенька! Водка кровь баламутит! - и быстро-быстро за дверь.

- Спокойной ночи!