ГЕННАДИЙ ГОР ЭЛЕКТРОННЫЙ МЕЛЬМОТ
ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ
ОБО ВСЕМ ЭТОМ ТРУДНО СОСТАВИТЬ СЕБЕ ПОНЯТИЕ ЛЮДЯМ, СКОВАННЫМ ЗАКОНАМИ ВРЕМЕНИ, МЕСТА И РАССТОЯНИЙ.
Оноре Бальзак. \"Прощенный Мельмот\"
Меня разбудил телефонный звонок.
– Слушаю! - сердито крикнул я в трубку.
Ласковый женский голос произнес:
– Ты узнаешь меня?
– Нет, не узнаю.
– А я тебя узнала сразу, хотя не слышала твой голос с позапрошлого года.
– Вы не могли слышать мой голос в позапрошлом году.
– Почему, милый?
Я промолчал.
– Почему, милый? - повторила она.
– Потому что тогда меня не существовало.
Она рассмеялась.
– Ты шутишь? Что же, тебе от роду меньше двух лет? Объясни. И объясни заодно, почему ты называешь меня на \"вы\"?
– Для объяснения еще не наступило время.
Слова мои звучали сухо, неубедительно, бессердечно, но что я мог сделать? Самое лучшее - повесить трубку, и я повесил.
Девушка явно принимала меня за кого-то другого. Не могла она слышать мой голос в позапрошлом году. Я появился в этом мире всего восемь месяцев назад. Кто я?
Никто не знает. Все думают, что я Николай Ларионов, человек со странным выражением лица. Никому не пришло в голову, что я вовсе не человек и под именем Николая Ларионова ходит существо, не имеющее ни одного родственника на Земле ни среди живых, ни среди мертвых.
Семья! Когда я слышу это слово, меня словно пронизывает электрический ток. У каждого живущего здесь есть либо предки, либо родные среди современников, каждый что-то унаследовал и что-то продолжает. Среди миллиардов, населяющих Землю, я один свободен от какой-либо земной традиции.
Утром, рано просыпаясь в номере гостиницы, я лежу и думаю. О чем? Все о том же. Я вспоминаю. Иногда мне хочется все забыть и проснуться с таким чувством, словно я только что родился.
Но увы, я родился не сегодня и не вчера. Мне есть что вспомнить. И есть что забыть. В моей памяти хранятся факты более чем двухсотлетней давности. Например, встреча с Иммануилом Кантом в Кенигсберге, а также пребывание в СанктПетербурге восемнадцатого века. Никто не знает, что я так стар.
Судьба, выражаясь сумрачным языком древних, поставила меня в особые обстоятельства. Я живу среди людей, не принадлежи к человеческому роду. В восемнадцатом веке это было куда проще, я мог выдать себя за графа Калиостро, мнимого мага и сомнительного волшебника, наконец за самого дьявола или сатану. Сейчас я должен был скрываться и молчать. Я откладывал свое признание, день и час, когда я приду в редакцию одной из самых больших газет или в студию телевидения и скажу:
– Я не тот… Существу из другого мира вряд ли подходит земное имя Николай… Ларвеф! Так меня звали там, за пределами вашей солнечной системы.
Я откладывал этот день, понимая, что последует за моим признанием. Я не люблю сенсаций. Но не только потому я живу под именем Николая Ларионова. Есть причины и поважнее. В восемнадцатом веке, когда я впервые посетил Землю, мне приходилось прятать признак, резко отличавший меня от людей: мой рот. Но удачная пластическая операция изъяла это отличие. А к странному выражению лица можно привыкнуть.
Никто из студентов, учившихся вместе со мной в Ленинградском университете, не подозревал, что я ношу в своем сознании столько пространства и времени, сколько не в состоянии вместить внутренний мир человека. Никто не догадывался, что моими глазами смотрит на них другой мир, чужая планета, смотрит и не перестает удивляться.
В чужом и странном мире ты и сам кажешься себе странным и чужим. Иногда мне казалось, что я искусственное создание, модель живого существа, в котором исследователи пытались осуществить неосуществимое и при помощи одной личности связать два мира - Землю и Дильнею.
Скучал ли я по своей планете? Да, не скрываю, скучал. И когда я хотел поговорить на родном языке, я раскрывал футляр и доставал комочек вещества, который вмещал в себе внутренний мир отсутствующей Эрой.
– Эроя, - спрашивал я, - ты слышишь меня?
– Слышу, - отвечало вещество, мгновенно превращаясь в существо - в мысль, в звук, в жизнь.
– Ты спала или бодрствовала?
– Зачем ты спрашиваешь меня об этом? Ты знаешь, что я жду, все время жду. Жду, когда сплю, и жду, когда бодрствую.
– Чего же ты ждешь?
– Я жду, когда ты со мной заговоришь. Но мы с тобой теперь так редко говорим. Расскажи мне об этой планете.
– Как-нибудь в другой раз.
– Почему ты откладываешь?
– Не знаю, дорогая. Я боюсь обмануть и тебя и себя самого. Я еще так мало знаю об этой планете. И, кроме того, я люблю с тобой говорить не о том, что здесь… Ты помогаешь мне вспоминать.
– Я это знаю. Но твои слова причиняют мне боль. Разве я пребываю только в прошлом? Разве меня сейчас нет?
Я промолчал. Что я мог сказать ей? Ведь она была здесь и одновременно отсутствовала. Ее бытие, записанное в кристаллике, не знало, что такое \"здесь\" и \"сейчас\". Но не стоило ей об этом напоминать. Для чего? Ведь у нее был такой обидчивый характер.
Когда кончался наш разговор, я снова прятал ее в футляр, а футляр убирал подальше, чтобы он не попался на глаза дежурной уборщице, когда она придет прибирать номер.
Мне иногда казалось, что я вижу сон. Тогда со мной разговаривали вещи. Окно говорило мне:
– Я - окно! Взгляни, какая прозрачная синева. И даль! А что может быть заманчивее дали!
Даль! С этим понятием я был знаком как никто. Даль, пространство… На эту тему мы беседовали с Кантом в его кабинете, и секретарь философа господин Яхман ждал, когда кончится наш затянувшийся разговор. Но о личном знакомстве с Кантом пока следовало молчать.
Однажды я проговорился. Это было на семинаре по истории философии. Я привел слова Канта, сказанные мне тогда, у него в кабинете, и так тихо, чтобы не слышал господин Яхман. Профессор Матвеев, большой знаток немецкой классической философии, перебил меня:
– Кант не говорил этого!
– Вы отрицаете это так уверенно, - ответил я, - словно присутствовали при нашем разговоре.
На лице профессора появилось выражение крайнего недоумения.
– Позвольте, как он мог с вами говорить? В своем ли вы уме?
– Извините, - пробормотал я смущенно, - я оговорился.
– Бывает, - снисходительно кивнул профессор своей продолговатой седовласой головой.
Снисходительность… Я заметил: студенты очень ценят это свойство. Им кажется, что снисходительность и доброта это одно и то же. Профессор Матвеев снисходителен. Он давно считает себя посредником между великими людьми прошлого, классиками философии, и обыденными людьми вроде моих однокурсников, пожелавших приобщиться к глубоким и сложным мыслям. Посредничество и делает его снисходительным. Он где-то посредине между Спинозой, Кантом, Гегелем, с одной стороны, и между этими неопытными юнцами - с другой. И он доволен своим посредничеством.
В сущности, я тоже посредник. Но мое посредничество не делает меня снисходительным. Наоборот! Я недоволен собой и обстоятельствами тоже. Мне кажется, что за восемь месяцев моего пребывания на Земле я слишком мало сделал.
Хымокесан, суровый командир корабля и начальник экспедиции, по-видимому, переоценил мои способности. Другой на моем месте успел бы больше.
Много ли времени в моем распоряжении? Не много и не мало. Я еще точно не знаю тот день и час, когда наш корабль, находящийся в окрестностях Сатурна, начнет приближаться к Земле. Я еще не знаю, когда наступит тот день, когда я получу распоряжение Хымокесана немедленно раскрыть свое настоящее имя.
Я снова сижу у себя в номере у окна.
Даль и синева!
Это только за окном гостиницы даль выглядит такой ручной и мирной. Верхушки деревьев. Облака. Ну, а там, где нет ни деревьев, ни облаков, там, в бесконечных вакуумах Вселенной, там совсем другая даль. И она тоже живет в моем сознании.
Я сижу за письменным столом и читаю рассказы Чехова. Чехов привлекает меня, привлекает и отталкивает. В изображенных им людях и событиях есть нечто такое, что я не в состоянии понять. Жизнь его героев похожа на лабиринт, в котором блуждают люди, ища не выхода, а чего-то еще более запутанного, чем лабиринт. Неужели действительно такой была жизнь в самом конце девятнадцатого столетия?
Перевернув страницу, я отвлекаюсь на минуту и ловлю себя на невыполнимом желании. Своими впечатлениями от рассказов Чехова мне хотелось бы поделиться с тем, кого здесь нет, с суровым и мудрым командиром Хымокесаном. Почему именно с ним? А потому что он бы помог мне понять то, чего я понять не могу. Но Хымокесан далеко. И когда мы встретимся, у нас едва ли будет время, чтобы рассуждать о лабиринте, в котором блуждали люди конца прошлого века.
Я присвоил себе чужое имя, назвав себя Николаем Ларионовым, но сделал я это не сейчас, а двести с лишним лет назад в Кенигсберге, когда я явился на квартиру Иммануила Канта. Со мной тогда случился казус, я забыл свое имя, разумеется не настоящее, а то, которым себя назвал. Но Кант не обратил никакого внимания на мое замешательство. Он был увлечен темой нашей беседы, речь ведь шла о пространстве и времени и о звездном небе над нами, за посланца которого я себя выдал.
Иногда по ночам мне не спится, я смотрю на звездное небо. Моя родина, милая Дильнея, затерялась где-то среди этих бесчисленных звезд, и я ее ищу, хотя знаю, что ее не найти. Она так далеко, что даже трудно себе представить.
Не удивительно ли, что у Земли есть двойник, планета, очень похожая на нее, словно между двух сестер-близнецов легло холодное отчужденное пространство и разделило их. И когда мне становится грустно, я достаю комочек вещества, и он разговаривает со мной. Тогда мне кажется, что в этом комочке чувствительного вещества вместилась вся Дильнея, огромный мир, который вырастил меня.
– Эроя, - шепчу я, - ты слышишь меня?
– Слышу, - отвечает она шепотом.
Но это особый, не человеческий, не земной шепот, и мне кажется, что он доносится не из моей земной комнаты и даже не с Земли, а с Дильнеи. Для этого шепота нет ни пространства, ни времени.
– Ты здесь? - спрашиваю я.
– А где же еще? Я рядом. Расскажи, дорогой, о своих земных делах и заботах.
И я начинаю рассказывать ей о том, как у меня сегодня невзначай вырвались не те слова. И это произошло на одном заседании в Университете.
– Ты невзначай заговорил на дильнейском языке? - спрашивает Эроя.
– Нет, я говорил по-русски. Но невзначай употребил несколько выражений восемнадцатого века. Не забудь о том, что впервые я попал на Землю в конце восемнадцатого столетия. И в моей памяти застряло много вышедших из употребления слов. Один из присутствующих сказал другому тихо: \"Он велеречив и напыщен\". Другой был снисходительнее. Он заметил с насмешливым сочувствием: \"Чудак. Он так увлечен своим восемнадцатым веком…\" Они говорили тихо, но ведь наши чувства острее чувств людей, тоньше. И иногда это меня мучает. Я узнаю то, чего не должен знать.
– Но ведь с тобой, если я не ошибаюсь, был прибор, при помощи которого можно читать чужие мысли?
– Я его бросил в воду, когда шел через Литейный мост. Он лежит на дне Невы.
– Ты нечаянно уронил?
– Нет, я его бросил. Мне не хочется читать чужие мысли. Я отказался от этого преимущества над людьми Земли. Мне они нравятся, Эроя.
– А ты им?
– Этого я не знаю.
Телефон звонит.
– Слушаю, - говорю я, сняв трубку. Женский голос ласкается.
– Ты узнаешь меня?
– Нет, не узнаю.
– Что с тобой, Николай? Почему ты не узнаешь меня? Я - Вера! Вера Васильева.
Я напрягаю память, пытаюсь вспомнить всех, с кем я познакомился за восемь месяцев моего пребывания на Земле. Вера Васильева? Нет, не припоминаю.
– Я - Вера! Вера! - внушает мне ласковый женский голос. - Ты не мог меня забыть, нам нужно повидаться. Что же ты молчишь?
– Не знаю, - неуверенно отвечаю я. - Я помню всех своих знакомых…
– Нам надо повидаться, - настаивает женский голос.- Надо! Я тут близко. Спускайся. Я буду ждать тебя в вестибюле возле газетного киоска.
– Сейчас я буду там.
Я снимаю пижаму и надеваю костюм. Руки мои спешат. Для чего я дал это обещание? Но надо же когда-нибудь объясниться. Очевидно, у меня есть однофамилец, и голос его похож на мой.
Через три минуты я уже внизу в вестибюле. Возле газетного киоска стоит девушка. Она смотрит на меня, на лице ее улыбка.
– Теперь-то ты меня узнаешь? - спрашивает она.
– Нет. Не узнаю.
– Не могла же я за полтора года так измениться. Ты, наверно, шутишь, Николай?
– Нет, не шучу. - Теперь начинаю удивляться я. - Меня зовут Николай Ларионов.
– Я знаю. Но ты не мог забыть меня. Ты здоров, дорогой?
Глаза незнакомой девушки смотрят на меня озабоченно. В них страх и надежда.
– Как же это могло случиться? Прошло всего полтора года, как мы виделись с тобой. Я улетела в Антарктику, и ты меня провожал. Всего полтора года, а ты, Коля, смотришь на меня так, словно видишь впервые.
– Впервые? Это так и есть. Полтора года назад меня не было здесь.
– А где же ты был?
Я чувствую, что мне не уйти от ответа, не увильнуть.
– Полтора года назад я был далеко.
– Где? - тихо спросила девушка.
– В окрестностях Сатурна, - ответил я так же тихо.
Девушка побледнела. Не знаю, почему она так побледнела. Вся краска отлила с ее лица. Затем она повернулась и пошла. Шла, не оглядываясь и не спеша, словно в темноте. Она, наверно, подумала, что я сошел с ума. Я не хотел и не мог вдаваться в подробности. Для этого еще не пришло время. Но как мне хотелось крикнуть ей вслед: \"Вернись! Не уходи! Я ведь не сказал самого главного\".
Нет, о самом главном не могло быть и речи.
Придя к себе в номер, я долго ходил из угла в угол. Значит, существует мой двойник? Девушка ведь не сомневалась в том, что она меня знала. Глупое положение. Чертовски глупое, идиотское. Что же делать? Посвятить девушку в свою тайну? Я не имею права. Придет время, когда она узнает, кто я. Но это время придет не скоро. Да если бы я и признался, разве она поверила бы мне? Мое признание могло ее убить. Она подумала бы, что ее любимый сошел с ума, Странно другое, что совпало не только имя, но и внешность. Чужое имя я мог присвоить, сам не ведая о том. Николай Ларионов,. Их на Земле может оказаться не один десяток. Но мое неземное лицо оказалось очень похожим на одно из земных лиц. Вот это действительно загадочно и необъяснимо.
На стене афиша. Она извещает, что сегодня состоится публичная лекция; \"Разумное существо других планет\".
Я как раз иду на эту лекцию. Зачем? Уж не для того ли, чтобы уличить лектора в невежестве? Нет. Мне просто хочется сличить фантазию с действительностью, выдумку с фактом. И, кроме того, еще раз испытать заманчивое и сильное чувство искушения, с которым придется бороться, напрягая всю волю. А вдруг я не выдержу испытания, встану и скажу:
– Вы ошибаетесь, дорогой профессор. Разумное существо других планет вовсе не обязательно должно выглядеть морфологическим монстром.
– А какие у вас доказательства, молодой человек? - спросит лектор, насмешливо улыбаясь.
– Какие доказательства? Ну хотя бы я сам. Надеюсь, вы не откажете мне в разумности? А я родился не на Земле.
Нет, несмотря на более чем солидный возраст и завидный опыт, во мне много юношеского тщеславия. Не оно ли и ведет меня на эту лекцию?
Актовый зал набит до отказа. Мне с большим трудом удалось найти свободное место. Слева сидит восьмидесятилетний старик, справа - студентка. Старик гладит бороду патриарха и бросает на меня снисходительный взгляд. А я не говорю, только думаю: \"Э, дедушка, ты моложе меня на несколько сот лет - и не гордись своей патриаршей бородой\".
В глазах студентки нетерпеливое желание проникнуть в неведомое.
– Вас, видно, очень интересуют далекие миры? - спрашиваю я студентку.
– А вас?
– Нет. Меня больше интересует наша интеллигентная старушка Земля.
– Для чего же вы пришли на эту лекцию?
– Для того чтобы еще больше любить нашу обаятельную старушку. А вы?
– Мне хочется узнать что-нибудь о разумных существах других планет.
– Понятно. Сейчас нам о них расскажут.
Лектор уже на трибуне. У него умное, но недоброе лицо, скорей лицо актера, чем ученого. А на лице то особое, свойственное только актерам выражение значительности и уверенности в себе, которое я не раз наблюдал и на Земле, и у себя на Дильнее. Говорил он со щегольством, играя дикцией. А в голосе, в том, как он произносил слова, был оттенок лени и скрытой усталости, словно космос и проблема (с ней он был давно на \"ты\") чуточку приелись ему, как приелась актеру чужая жизнь, которую он изображал в сотый или.тысячный раз на одной и той же сцене.
Он говорил о биополимерах и о том, что Вселенная любит повторять и повторяться хотя бы потому, что в ее распоряжении так много времени и пространства. Это замечание свидетельствовало о том, что он, лектор, не хотел подогревать себя и своих слушателей наивным энтузиазмом, а хотел дать понять, что, заинтересовавшись сутью проблемы, придется иметь дело с монотонностью бесконечности… Слово \"бесконечность\" он произнес так изящно и легко, словно интонацией хотел изменить, сделать более ручным и приемлемым его страшноватый смысл. Это произвело сильное впечатление не только на восьмидесятилетнего старца и на студентку, но, не скрываю, даже на меня, имевшего о бесконечности куда более конкретное представление, чем сам лектор.
\"Ничего не скажешь, талант, - подумал я. - Но все-таки о разумных существах других планет ты, дорогой, знаешь не намного больше этого доверчивого старца\".
И сразу же был наказан за эту не слишком почтительную мысль, наказан как мальчишка. Лектор как бы невзначай произнес странное, бесконечно знакомое и невозможное здесь на Земле слово. Он тихо, почти переходя на шепот, обозначил его голосом;
– Дильнея.
Майя Кучерская
Мне вдруг стало душно, словно все это произошло не наяву, а во сне. Не мог он произнести это слово. На Земле ни единая душа не знает о существовании Дильнеи, кроме меня и кусочка бесформенного вещества, спрятанного в футляр. Очевидно, мне пригрезилось. Я наклоняюсь в студентке и спрашиваю ее:
Наплевать на дьявола: пощечина общественному вкусу
– Он говорил о Дильнее?
От автора
Она морщится.
В эту книгу собраны колонки и рецензии, написанные за последние пять лет, то есть как раз за то время, которое я и занимаюсь газетной журналистикой.
– Вы мне мешаете слушать…
– Извините… Говорил он или не говорил?
Журналистика – дело стремительное. Сел, написал, сдал. В запасе у тебя обычно три часа, если повезет – четыре. И их ты проводишь отнюдь не в вакууме. Вокруг звонят телефоны, редакция дружно кричит что-то в трубки, рядом на столе жужжит твой собственный мобильный, аська-гусенок жадно машет крылышками, человечество жаждет с тобой пообщаться именно сейчас.
– О чем?
Придирчивые читатели, пишущие отклики в форум газеты, недовольно поправляют и упрекают автора за сбивчивость мысли и неточность формулировок, вряд ли подозревая, с каким острым наслаждением автор сам бы себя поправил и уточнил, будь у него побольше времени… С этим остается только смириться: в отличие от исследователя, ученого, или от литературного критика, пишущего статью в «толстый» журнал, газетному журналисту думать некогда. Он всего лишь акын, поющий о том, что успевает заметить и придумать в данную минуту.
– О планете Дильнее?
И дело тут не только во времени, но и в объеме. Много ли уместишь в 3000 знаков?
– Не говорил.
Газетная рецензия – всего лишь летящая стрела, слегка оперенная твоим велеречием. Можно, конечно, эту стрелу инкрустировать дополнительными наблюдениями, остроумными сопоставлениями и тонким анализом текста, но тогда она не полетит. Недаром опытные редакторы говорят: в газетной заметке должна быть одна, ровно одна, в самом крайнем случае – две мысли. Иначе эту заметку невозможно будет воспринять. Прочитать быстро. Времена бабушек и дедушек, изучавших прессу, трогательно обводивших красным карандашом важные мысли в газетном тексте и даже вырезавших статьи – ушли. Теперь понравившееся вешают в блоге. И все равно читают быстро.
Так пишутся газетные рецензии. С колонками дело обстоит еще хуже. Мне вот, например, трудно думать. Более того, я думаю не только трудно, но и страшно медленно, колонки же дело регулярное. Значит, надо думать быстрей. Что физически совершенно невозможно.
Тогда я поворачиваюсь к старцу. Он плохо слышит. Я чуть ли не кричу в его заросшее сизым пухом ухо:
И все же. Я продолжаю всем этим заниматься. Спрашивается – зачем? Неужели ради денег? Но ведь есть занятия и подоходней. Следовательно – да, очень просто – мне это интересно.
– Говорил ли он о Дильнее?
– Говорил, - отвечает старец, почему-то усмехаясь.
Интересно читать книги. Интересно разговаривать с их авторами. Я очень люблю жанр интервью, поэтому несколько интервью и включаю в этот сборник. Интересно думать о «вечном». Именно так называется моя рубрика в газете «Ведомости» – «Вечные ценности», что лишь отчасти ирония, а в остальном, конечно, оксюморон. Писать в ежедневной деловой газете о вечном, о том, что такое хорошо и что такое плохо, – настолько абсурдно, что интересно втройне.
\"Ну, нет! - подумал я. - Ты это зря! Студентка права, он этого не говорил\".
Лектор, играя голосом, снова заводит речь о полимерах, о нуклеиновых кислотах и той химической \"памяти\", которая лежит в основе организации всех живых существ.
И мне по-настоящему жаль, что читать те книги, о которых я пишу, говорить о самом главном внимательнее и глубже не получается. Остается опять-таки утешать себя тем, что газетный текст – не скрижали, а всего лишь приглашение к разговору.
У него не только голос, но и руки артиста. Держа мел в длинных пальцах, он пишет на доске формулу, чтобы с помощью условных и бесстрастных математических знаков, более точных и независимых от нашего \"я\", чем слова, приобщить слушателей к вещественной сущности жизни…
И последнее. Я не только рецензирую книги, но и их пишу. Для многих это источник соблазна. Мне не раз приходилось слышать: разве можно быть писателем и критиком одновременно? Входить в судейскую команду и в то же время играть на поле?
Я думаю, почти шепчу про себя: \"Э, твои знания о деятельности живой клетки, твои сведения о молекулярной \"памяти\" устарели, голубчик, почти на пятьсот лет\". И снова он наказывает меня за мою дерзость. Уж не телепат ли он, умеющий читать мысли на расстоянии? Он снова произносит слово, невозможное в его устах. Он говорит:
Я не вижу здесь никакого противоречия. Лет сто-двести назад писатели постоянно писали друг о друге. Что делало литературную жизнь только полней и живей. Разве не может повар, сбросив передник и поварской колпак, придя в гости друзьям, искренне хвалить, а может быть, и слегка критиковать приготовленные хозяйкой блюда?
– Дильнея.
Я снова спрашиваю девушку:
И несколько благодарностей под занавес.
Спасибо газете «Ведомости», в которой я вот уже третий год тружусь с большим удовольствием. Моему терпеливому начальству, моим коллегам по отделу культуры и газете «Ведомости-Пятница», с которыми так уютно находиться рядом.
– Говорил он о Дильнее?
Спасибо и человеку по имени Саша Туров, именно он, тогда главный редактор газеты «Пятница», пятничного приложении к «Ведомостям», попросил меня написать первую в моей жизни колонку. Преодолевая ужас, а главное, убежденность, что колонок я писать совершенно не умею, я и написала свой первый текст.
Она изумленно смотрит на меня. Потом отвечает сердито:
Спасибо Максиму Трудолюбову, редактору отдела «Комментарии», который пригласил меня писать о вечном в контексте злободневного.
– Лучше послушаем то, что говорит лектор.
Наконец, спасибо «Российской газете», в которой я дебютировала как журналист, а также фонду «Прагматика культуры» и лично Александру Борисовичу Долгину, научившему меня глядеть на проблему шире.
– Послушаем.
И все же самое прочувствованное спасибо – моему мужу, Саше Лифшицу, чьи идеи, мысли и замечания растворились в этой книге неслышимо и невидимо, однако для меня очень ощутимо.
Отдельная благодарность и старшим товарищам – Петру Алешковскому, Александру Архангельскому, Андрею Немзеру, Елене Пенской, Ирине Роднянской, Сергею Чупринину – их присутствие и лаконичные реплики, а иногда и просто красноречивое молчание, не раз и очень кстати сдерживали мою прыть.
И еще – я благодарна своим читателям.
Напоследок отмечу, что первую и третью часть книги составляют колонки газеты «Ведомости», вторую – «Ведомости-Пятница». Место и время публикации остальных текстов отмечены особо. Некоторые тексты подверглись незначительной редакторской правке. Поменялись и кое-какие заголовки – в лучшую, надеюсь, сторону.
Приятного чтения.
Я слушаю внимательно. Опять зады, столетние зады биофизики и биохимии. Я говорю себе: \"Ларвеф, какая муха сегодня тебя укусила? Не виновата же Земля, что жизнь на ней моложе, чем на Дильнее? Сиди, терпи и слушай, коли пришел\".
Часть 1
Я гляжу на трибуну, и мне становится не по себе. Лектор, сделав непредвиденную мною паузу, смотрит на меня. Смотрит и усмехается. В его усмешечке есть нечто загадочное, и слова, которые он затем произносит интимно, негромко, но отчетливо, обращаясь словно не к залу, а только ко мне одному, подтверждают мои сомнения.
Вечные ценности: чистый жанр
Дьявол? Наплевать!
– Согласны ли вы с тем, - спрашивает он вдруг, - что жители Дильнеи мыслят совсем иным способом, чем мы, земные люди?
О том, нужно ли их бояться
Слово \"вы\" он выделил интонацией, тонким оттенком голоса, отчего оно приобрело неуловимо странный смысл, как бы утверждая вопреки фактам, что в зале нас только двое, он и я. Он и я. И он обращается к моему \"я\", подлинному \"я\", а не к тому, что выдает себя за Николая Ларионова.
Эти истории, кажется, никогда не кончатся. Австралийский епископ-англиканин осудил пьесу, в которой Иисус Христос и его апостолы – гомосексуалисты. Пьеса пройдет в Сиднее на ежегодном гейском фестивале. Епископ заявил, что это сознательная насмешка над христианством и сам он на представление не пойдет. Не дремлет и Ватикан, недавно выступивший в своей официальной газете с отповедью «Гарри Поттеру» – как всегда, за пропаганду колдовства и оккультизма.
Николай Ларионов молчит. Молчит и мое подлинное \"я\", не выдает себя. Старец изумленно смотрит на меня. Смотрит и студентка, словно догадываясь, что лекция превратилась в диалог между лектором и молодым человеком странного вида, на чьем лице слишком быстро и часто меняется выражение.
Тихое «Ату!» прозвучало еще два года назад из уст Бенедикта ХVI, когда в сети была опубликована его переписка по поводу Поттера – и папа (на момент переписки кардинал) назвал поттериану «тонким соблазном» для неокрепших христианских душ… Господи! Неужели Ватикану и Бенедикту ХVI больше нечего делать? Только читать и клеймить детские книжки? Так и представляешь себе громадный зал, красный от кардинальских шапочек, и все эти солидные, убеленные сединами люди, включая папу, дружно уткнулись в книжки с мальчиком в очках на обложке. Прочли, а потом шумно, взволнованно, с блеском в глазах начали спорить, положительный ли герой волшебник Гарри. Кто за, кто против? Воздержавшиеся?
Вынесем книги Джоан Роулинг за скобки – доказывать, что, как и все хорошие сказки, они учат отличать добро от зла, а вовсе не колдовству, скучно, до того это кажется очевидным. Но как быть с постановками-фильмами-инсталляциями, в которых Мария Магдалина выходит замуж за Иисуса, апостолы – геи, а «темные начала» торжествуют? Как на это реагировать именно христианам – то есть тем, чьи религиозные чувства подобные сюжеты действительно задевают?
Я молчу, молчу и тревожно думаю - откуда он может знать о Дильнее и обо мне, он всего только лектор, может, он телепат и сейчас читает мои самые сокровенные мысли как раскрытую книгу?
Реагировать по-христиански. «Трости надломленной не переломит, и льна курящегося не угасит», – сказал пророк Исайя о грядущем Христе, указав на главное качество Учителя – кротость. Создатели всех этих «кодов да Винчи» ведут себя как подростки пубертатного периода. Подростки, словно бы крепко обиженные когда-то и желающие отомстить… ну, заодно и обогатиться. И что же? Не бить же их за это смертным боем, загоняя болезнь внутрь, все равно не поможет, как не помогало никому и никогда. Так что самой ценной в заявлении австралийского епископа кажется последняя часть, где он говорит, что сам смотреть пьесу не пойдет. Если уж, на твой взгляд, все эти пьесы и фильмы – проводники мрака, звенящие дьявольской насмешкой над тем, что тебе дорого, зачем их вообще так внимательно рассматривать, тем более реагировать на них публично?
Нет, это был просто ораторский прием. Сейчас он уже смотрит не на меня, а на сидящего рядом со мной старца. И говорил ли он о Дильнее? Сомнительно. Говорил, по всей вероятности, не он, а моя мнительность.
В православном обряде крещения есть одно удивительное место. Священник три раза спрашивает будущего христианина: «Отрекся ли ты сатаны?» Тот отвечает: «Отрекся». Затем священник говорит: «И дунь, и плюнь на него». И трижды велит дунуть и плюнуть.
Вот и все. Формула давно выведена – с дьяволом не вступают в разговоры, с ним не ведут дискуссии, у него ничего не уточняют и не заключают с ним сделок. На него просто плюют.
И все же когда кончилась лекция, я подошел к окруженному толпой лектору и тихо спросил его:
Один – в скафандре, другой – с бородой
– Мне показалось, что вы рассказывали о Дильнее?
О детях и смерти
На прилавках все чаще стали появляться переводные книжки, объясняющие детям, как устроена взрослая жизнь, проливающие свет на «темные» вопросы и «запретные» темы.
Он усмехнулся и ответил:
Дружелюбный крупный шрифт, веселые картинки – вот папа лежит на маме и делает тебя, мой маленький друг; вот дохлая божья коровка валяется вверх лапками, вот уютно синеет погребальная урна. Мимо дохлой коровки и урны я пройти не смогла, тем более книжку эту рекламировали на только что завершившейся Non/fiction как новое слово в педагогике. И купила ее своим детям – на экспертизу. «Тому, кто верит в Бога, лучше этого не читать», – строго резюмировала, познакомившись с текстом, девятилетняя дочь. Почему? «Его там нарисовали как-то… не очень, посмотри». Пришлось посмотреть.
– Вам не показалось. Я действительно рассказывал об этой далекой планете.
«Книга о смерти» Перниллы Стальфельт (М.: Открытый мир, 2007) оказалась сочинением и в самом деле удивительным. Шведская писательница объясняет, что «от жизни люди умирают», «становятся бледнее и даже немного желтее». Но самое интересное начинается потом. «Многие думают, что после смерти душа попадает к Богу», который выглядит «так» – нарисован паренек в белом скафандре, а может, и «вот так» – другой паренек, уже с бородой. Некоторые думают, что там темно, другие – что человек после смерти становится звездой, лосем, вампиром. В общем, смерть, дети, это жутко интересно, разнообразно и забавно. Хотелось бы поинтересоваться, сильно ли забавлялась писательница, когда умирали ее близкие?
У лектора, разумеется, были имя и фамилия. Густав Павлович Тунявский - так звали его. Астробиолог и беллетрист. Две специальности, если не считать третьей: пропаганда научных и технических идей. Краткое изложение его жизни и деятельности я нашел в двух энциклопедиях: космической и литературной. Теперь я знал, когда и где он родился, в каком году окончил Космический факультет Ленинградского университета, когда опубликовал свою первую статью, но я не узнал самого главного - откуда ему было известно о существовании Дильнеи.
Цель подобных изданий понятна. Уберечь детей от психических травм при соприкосновении с неведомым, страшным, с тем-о-чем-не-принято-говорить. Например со смертью. Судя же по «Книге о смерти», умереть – это примерно как спуститься за хлебом в булочную.
Только разве это так? В христианской культуре (к которой принадлежит и жизнерадостная шведка, и основная часть ее читателей в России), да и в большинстве религий смерть воспринимали как таинство. К ней относились с благоговением, в крайнем случае с уважением, и это до того естественно, что сама идея объяснять, как воспринимать смерть, кажется возможной лишь в пространстве, напрочь лишенном традиций, – тех, что передаются из рук в руки, из уст в уста, без шума и публичности. Когда же человеку специально втолковывают, что он говорит прозой или как надо дышать, это по меньшей мере обескураживает. Между тем любой ребенок вполне готов принять о смерти правду. Но, чур, одну.
Все эти дни я непрестанно думал о нем, об этом загадочном человеке. Да и человек ли он? Люди не могли знать о том, что превышает их опыт и возможности современной им науки. Но если он не человек, то кто же? Такой же дильнеец, как я? Нет, это исключено. Только мне одному, преодолев пространство и время, удалось попасть на Землю. Это во-первых, а во-вторых, у него была вполне земная внешность. Он был красив с точки зрения земных представлений о красоте. Может, даже слишком красив для ученого и беллетриста. Я уже упоминал о том, что у него была артистическая внешность. И рот у него был человеческий, земной. Следов пластической операции я не заметил. Но откуда он мог знать то, чего не знали другие?
Потому что, если уж берешься говорить о запретном, о важном, изволь забыть о множественности ответов. Два бога, вампиры, лоси, «некоторые думают», «другие полагают» – не многовато ли для одного ребенка? Ведь когда дети спрашивают, что случилось с дедушкой после смерти, они хотят узнать не что «думают некоторые», а как на самом деле. Что думаешь ты, папа, ты, мама. Начнешь плести сказки о вампирах и лосях, будь готов, что тебя перебьют: «Послушай-ка, хватит врать!»
Ответ на этот вопрос я должен получить немедленно, и от него самого. И все же я откладывал со дня на день свой визит к нему. Прежде чем идти к нему, нужно было познакомиться с его трудами. Кибернетический библиограф в университетской библиотеке дал мне все необходимые справки. Получив заказанные книги, я принялся за чтение. Я буквально заставил себя прочесть его научные работы. Приведя несколько фактических сведений о Марсе и его биосфере, он угощал читателя сомнительными гипотезами и наивными домыслами о разумных существах Вселенной. Его научно-фантастические рассказы были куда занимательнее. Но, к сожалению, он слишком много написал, чтобы я мог прочесть все им написанное.
До свиданья, Новый год!
О чувстве праздника
Откладывать встречу не хотелось. Я позвонил ему, назвав, разумеется, не свое подлинное дильнейское имя, а земное, заимствованное у людей.
Это произошло незаметно. Новый год перестал быть праздником. Перестал ощущаться как чистая радость, может, слегка и дурацкое, но трогательное веселье. Новогодняя ночь обернулась обязаловкой, нудным ночным дежурством, которое во что бы то ни стало надо отбыть. Пить, петь, катать боулинговые шары, танцевать, пускать ракеты, но любой ценой дождаться мутного рассвета. Одна цифра сменится другой, и отчего-то это (почему?!) должно переполнить тебя восторгом.
– Ларионов? - переспросил он. - Николай? Ну, что ж, Николай, по-видимому, придется отложить все дела, если вы уж так настаиваете. По правде говоря, я очень занят.
Милые лица вокруг, стол сервирован на славу, но не в коня корм, в конце длинного дня ты все же поужинал, а поэтому есть тебе не хочется совершенно. Может быть, именно поэтому так сложно отделаться от ощущения – чтобы вам всем увидеться, вручить подарки и хорошенько закусить, совсем не обязательно было ждать этого странного повода, да к тому же еще встречаться ночью! Можно было поприветствовать друг друга и раньше, или хорошо, так и быть, сейчас, но после 12-часового салюта пробок тихо разойтись, поехать домой и сладко уснуть с чистой совестью. Понятно, что и этого (захоти ты вдруг сбежать пораньше) не удастся – во дворе до утра будут греметь петарды.
– Иммануил Кант тоже был очень занятый человек, но однако… - Я спохватился и не закончил фразу.
– Кант? - переспросил он. - Иммануил? Честно говоря, меня не очень интересуют кантианские идеи. Да я и не философ. Надеюсь, не из-за Канта вы так настаиваете на встрече?
– Нет, не из-за Канта. У меня есть более важные и менее отвлеченные причины.
А может, это просто старость? Ведь дети-то радуются по-прежнему, весело наряжают елку, уже все поняв про Деда Мороза, все равно, кажется, немножко верят, что Дедка лично залетит ночью в форточку и подкинет подарок-другой. У детей точно праздник.
– Вы меня буквально заинтриговали. А что это за причины, осмелюсь спросить?
Или вот какой-нибудь крестьянин, который весь год пахал как лошадь, мало ел и мало спал. Вот он, наконец, сбрасывает свою кислую от пота, вонючую рубаху, идет в баню. Потом чистенький, пропаренный надевает белую рубашку, приходит в церковь, а там сладко пахнут медовые свечки, батюшка аки ангел, ходит с кадилом, говорит непонятное и красивое. Праздник? Праздник. И дело тут вовсе не в религии, не в том, что за церковным праздником – событие священной истории, а за светским – нет. Дело в контрасте. Праздник не должен быть похож на будни, праздник должен уводить тебя в Иное. Именно поэтому Новый год был настоящим праздником для советских трудящихся. Новогодний заказ на работе, в котором и сервелат, и шоколадное ассорти, а если повезет, то и красная икра. Заказ украсит и новогодний стол – со свечками и салатом оливье. Убогий быт хотя бы на одну ночь будет побежден. Праздник? Еще бы. Иначе и Иосиф Бродский ни за что не сочинил бы именно такие «рождественские стихи» в начале 1970-х, в которых описал, конечно, не Рождество, а питерский Новый год («грудой свертков навьюченный люд, каждый сам себе царь и верблюд»). И никогда у молодого поэта не возникло бы этого ощущения чуда, не будь оно разлито в воздухе.
– При встрече я расскажу о них.
А нынче? Погляди в окно. Поесть можно в любое время суток, ночных клубов и ресторанов хватает. Подарки, икра, колбаса во всех видах. Нет, уж если нам действительно нужен именно праздник, значит, и будни должны лишиться кучи удобств, значит, должны появиться ограничители и запреты – как у тех же детей. Только тогда чудо случится. Будет, наконец, с чем сравнивать.
– Ну, хорошо, - сказал он. - Я жду вас завтра в четыре часа.
Я тебя люблю
Я до сих пор не могу себе простить, что пошел к Тунявскому, не прочтя предварительно все его научно-фантастические рассказы. Тогда бы я не попал в глупое положение. Но он слишком много написал, а еще больше напечатал, я же спешил встретиться с ним, спешил выяснить то, что не давало мне покоя. Мне было не до книг. Правда, я мог воспользоваться услугами автомата, реферировавшего сюжеты в Публичной библиотеке. Но я перестал ему доверять после того, как прочитал \"Давида Копперфильда\" и \"Записки Пикквикского клуба\", сличив их с этой краткой и лишенной юмора фабулой, с которой меня предварительно познакомил автомат.
О дне всех влюбленных
День святого Валентина: туроператоры наперебой предлагают романтические поездки, рестораны – ужин на двоих, телефонные компании прозрачно намекают, что не послать любимым «оригинальную» эсэмэс-валентинку будет преступлением перед самым великим и главным чувством. Маркетологи уже раструбили, что москвичи в этом году потратят на подарки ко Дню святого Валентина около 5000 руб. каждый (Vector Market Research). В общем, бизнес есть бизнес.
Я не зря вспоминаю здесь произведения Диккенса. Придя к Тунявскому, я словно попал в тихий и идиллический девятнадцатый век. По странной прихоти или какой другой причине писатель-фантаст (он же астробиолог) поселил себя в старинном доме, похожем на музей быта и нравов. Я поднялся по лестнице в третий этаж и позвонил. Дверь открылась не только в квартиру, но в тихое диккенсовское столетие. Как раз в ту минуту, когда я вошел, начали бить старинные стенные часы. Они били мелодично, медленно, словно не отмеряя время, а возвращая его вам.
Но даже начинающий рекламщик знает: обмануть публику можно, но ненадолго. Очевидно, что День святого Валентина так быстро прижился в России не только благодаря настырной маркетинговой политике компаний, но и потому, что находит живой отклик – в первую очередь, конечно, у поколения молодого. Оно более влюбленное, да и ощущать принадлежность к престижной западной культуре (а не замшелой советской с ее 23 февраля / 8 марта) приятно. К тому же влюбленность, знаете ли, такое чувство… Как сердцу высказать себя, другому как понять тебя? Молчи, скрывайся и таи…
– А, Николай, - сказал Тунявский таким тоном, словно знал меня с детства. - Присаживайтесь. Курите? Могу угостить отличной гаванской сигарой.
В Дне святого Валентина есть главное свойство «правильного» праздника – освобождение. Он дарит возможность наконец-то заговорить, а не молчать и таить. Угар языческого торжества, в противовес которому День святого Валентина и был установлен, за 15 истекших с тех пор веков из праздника выветрился, а вот дух карнавальной свободы, по счастью, нет. А когда, как не на карнавале, можно скинуть наручники правил хорошего тона и протянуть наконец онемевшую руку к ее руке? В этот день закомплексованный мальчик (девочка) может себе позволить глубоко вдохнуть и выдохнуть сакраментальное «я тебя люблю». День святого Валентина легитимирует влюбленность.
В его кабинете стояла старинная мебель. Я сел в кресло, смутившее меня своей непривычной, располагающей к лени мягкостью. На стене висел пейзаж, тоже тихий и идилличный, как бы заманивающий в прошлое. Я подумал про себя: \"Э, да ты совсем не тот, за кого я тебя принимал. Пишешь о будущем, а живешь в прошлом\".
Хотя казалось бы, разве влюбленным нужно особое разрешение? Каких-нибудь 20 лет назад в России слыхом не слыхивали об этом дне, так что же, тогда не признавались друг другу в любви?.. Признавались. Но тут тайна. Признание, звучащее в день, освященный традицией (пусть западной, но на Западе разве не люди живут?), насыщается особой силой, поддерживается пением мощного хора любящих, которое несется из глубины столетий. Непонятно, как это получается. Но это так. День святого Валентина – это возможность для любого испытать мистическое чувство и шагнуть в эту таинственную глубину. Затем, собственно, и нужны праздники – для обострения чувства приобщенности к традиции и к роду человеческому.
Тунявский угадал мои мысли. Усмехнувшись, он сказал:
Так что непонятно, почему митрополит Калужский и Боровский Климент ополчился против Дня святого Валентина на Рождественских чтениях, сказав, что идеология этого праздника «чужда традициям российской культуры», и предложил заменить День всех влюбленных Днем семьи. Вероятно, дело тут в том, что митрополит – монах, по чину влюбляться ему не положено, как и иметь семью, как и слушать русские народные песни, а потому связи между влюбленностью и появлением семьи, влюбленностью и российской культурой владыка просто не заметил.
Папа, покажи слоников
– В такой тихой провинциальной обстановке легче мечтать о будущем, чем в кабинете космолета или подземных трассах, где все несется и спешит. Смелой мечте нужен контраст.
О Дне защитника отечества
– Возможно, - ответил я.
После того как в седьмом классе закончилась музыка, самым веселым стал урок НВП.
Наступила пауза. Я воспользовался ею и спросил:
В отместку за необходимость шагать строем чего только не творили старшеклассники. Утонченно язвили или просто хамили военруку без всяких затей. Гаркали «здравия желаем, товарищ уголовник!» – вместо «полковник», разумеется, но расслышать это было невозможно. Знаю случай, когда один остроумец явился на урок НВП с красно-золотой этикеткой салями вместо общевойсковой эмблемы, которую полагалось пришивать на рубашку защитного цвета. Это вовсе не означало, что военруки были такими уж дуболомами. Среди них встречались и милейшие и достойнейшие люди, но таковы были правила игры. Школьный военрук по этим негласно установленным правилам являлся фигурой анекдотической, шутом гороховым.
– Что вы знаете о Дильнее?
Эти правила подтверждали и образчики армейского юмора, с которыми мы тоже знакомились уже в школе. Все эти «папа-покажи-слоников-рота-газы!», квадратные каски и папахи вместо генеральских мозгов кричали об одном: нет на свете места смешнее и бессмысленнее, чем советская армия. В этой мифической, повторяю, не реальной, а мифической и анекдотической армии служили прапоры, способные крутить только одноцветный кубик Рубика, сержанты, которые, глядя на два дома, думали, что «вот так же и люди, рождаются и умирают», а пространственно-временные связи постигались «от забора и до обеда».
Он рассмеялся.
Одна древняя притча рассказывает о тиране, который приказал повысить налоги. А затем выяснить, как реагирует народ. Народ роптал. Он повысил налоги снова, народ роптал. Повысил в третий раз – и опять послал проверить, как там настроения в народных массах. Вестники принесли тревожную новость: народ больше не ропщет, народ смеется. И тиран понял, что пора остановиться.
Смех – последний рубеж обороны, последняя защита от наступления абсурда. Когда в российской армии служили 25 лет, в ней тоже не обходилось без фольклора: сочинялись солдатские песни, рассказывались солдатские сказки, но солдат в этих песнях был бесстрашным и сильным, а в сказках самым находчивым и умным, даже черта затыкал за пояс. Феномен армейского юмора, линчующего всех служилых без разбора, сформировался уже в советской армии. Хотя не в ней единственной, конечно, – бравый солдат Швейк недаром стал нам как родной.
– И много и мало. А почему вас так интересует вымышленная планета?
23 февраля страна отмечает государственный праздник – День защитника отечества. Несколько лет назад его даже сделали выходным. Обозначив: отныне это не просто профессиональный день военных, отныне этот день к каждому в нашем государстве имеет отношение. Понять, почему всенародным праздником становится Международный женский день, все-таки можно: нет такого человека на земле, который не был бы связан с женщиной кровными узами. Но вот День защитника отечества… При чем тут я, при чем все, кто никогда никакого отношения к армии не имел?
– С таким же правом я мог бы сказать и про Землю, что она вымысел. Но за истину бы это принял только тот, кто никогда ее не видал.
Снова абсурд, больше всего напоминающий насильственную милитаризацию школы. Спасибо, конечно, что День защитника отечества, а не День чекиста стал государственным праздником. С другой стороны, почему не День пивовара, медика, а еще лучше – День работника пищевой промышленности или рыбака? Кто ж не любит вкусно поесть, поднимите руки!
– Что вы хотите сказать, Николай? Я не совсем понимаю вас. Ведь о Земле мы с вами знаем не из научно-фантастического рассказа, а о Дильнее вы узнали, прочтя мою повесть \"Скиталец Ларвеф\".
Три аршина земли
– \"Скиталец Ларвеф\"? У вас есть такая повесть? Я не читал.
О страхах
На лице Тунявского появились признаки недовольства.
Новости о пензенских затворниках, ожидающих конца света, сочились словно талая вода, которая самих отшельников чуть не затопила. Все новости тоже мутные. Вроде бы пар, идущий из вентиляционных труб над пещерой, исчез – почему, неясно. Как будто по охраннику, пытавшемуся залезть в землянку, пальнули из дробовика. Якобы у пещеры обнаружили свежий раскоп и следы машин. Но означает ли это, что кто-то покинул затвор, – непонятно. В этой истории вообще много загадочного. Точно известно лишь, что около 30 человек, включая четырех детей, в ноябре прошлого года затворились в выкопанную собственными руками подземную пещеру и объявили, что выйдут лишь в мае, когда и наступит конец света. Почему возвращаться в свет надо именно тогда, когда наступит его конец, а до этого скрываться – тоже вопрос.
– Не читали? Не удосужились? Так для чего, черт бы вас побрал, вы спрашиваете меня о вымышленной Дильнее? Все, что я хотел и мог о ней сказать, я сказал в своей повести.
Очень жалко детей. Очень хочется, чтобы все это закончилось поскорее. Но не менее важно понять, что за феномен перед нами. Первые апокалиптические секты появились еще до нашей эры, в иудейской среде, последнюю обнаружили месяц назад в тувинской тайге, но не о них сейчас речь, интересно само явление: почему люди уходят из этого мира под тем предлогом, что всему конец?
– Непременно прочту. Но меня удивляет, что вы так настойчиво называете ее вымышленной!
– Я ее выдумал.
– Вы слишком много на себя берете. Если вдуматься, это даже обидно. Представьте, что я пришел бы к вам и сказал, что я выдумал Землю. Наверно, вы обиделись бы на меня.
– На Земле я родился. Здесь я живу.
– А я родился на Дильнее. Устраивает это вас?
Понятно, что затвор затвору рознь. Одно дело, когда те, кого, как сказал апостол Павел, «весь мир не достоин», уходили в пустыни и горы, – их этот несовершенный мир словно бы выдавливал из себя, не умея вместить их чистоту, их святость. Совсем другое дело, когда мир покидается с проклятиями на устах – в адрес глобализации, ИНН, биометрических паспортов и много чего другого, часто, кстати, и правда дурного. Но это все равно проклятия. Это все равно представление о собственной истине как о единственно возможной, недаром сектантские церкви так любят это слово – «истина», называя себя то «истинной церковью Христа», то «истинной» же церковью Святого Духа. Быть правее всех на земле приятно. Это придает огромные силы. Возможно, в этом и секрет выносливости пензенских отшельников. И все же, кажется, главная причина притягательности подобных затворов в другом.
Он рассмеялся, на этот раз искренне, без позы.
– Меня-то это устраивает. Да еще как! Это льстит моему авторскому тщеславию. Но, кроме меня, есть здравый смысл, логика. А логику это едва ли может устроить.
Уходя из мира так, как пензенцы, человек искусственно ставит себя в ситуацию, в которой у него больше нет выбора. Нет выбора – это удобно, это спокойно, это легко. Удержусь от политических аллюзий, они слишком очевидны. Добавлю только, что, когда ты сидишь в землянке да еще твердо знаешь, что абсолютно прав, огромный, сложный и действительно часто враждебный мир оказывается наконец структурирован и приручен. Там, наверху, все равно рванет. А ты в домике. И тебе наконец не страшно. Это стоит всех бытовых неудобств.
– Не беспокойтесь. Логика не будет в обиде. Это факт. А как здравый смысл может возражать против очевидного факта?
У Льва Толстого есть притча «Много ли человеку земли нужно?». Три аршина, заключает Толстой. Чехов откликнулся на это так: «Толстой говорит, что человеку нужно всего три аршина земли. Вздор – три аршина земли нужно мертвому…»
– Очевидного? - Тунявский пожал плечами. - Никогда я не слышал столь лестного замечания. Я так убедительно описал Дильнею, что вы сочли ее за такую же реальность, как Земля.