Становилось невыносимо жарко. Шаталин решил вернуться к машине.
Потом мы заговорили о религии. Казалось, что уж тут–то я могу говорить с ней, по крайней мере, на равных, но, увы, оказалось, что и здесь мои познания весьма и весьма скудные. В самом деле, когда я заявила о святости и незыблемости божьей заповеди «Не убий!», библиотекарша тут же парировала:
– Кто эта женщина? – на ходу спросил он телохранителя. – Мать?
– Нет. Горничная.
– А кто вам это сказал?
Это слово больно кольнуло Шаталина.
– Надо ее куда-нибудь увезти.
– Ну как же, это написано в Евангелии, – ответила я.
– Куда?
– Ну и читайте свое Евангелие, – усмехнулась библиотекарша. – А я читаю Ветхий завет, где написано: «Зуб за зуб, око за око».
Разговор был бессмысленный. Ничего не оставалось делать, как сесть за руль и поскорее забыть этот кошмар, хотя кошмары никогда не забываются: как ни запихивай в сейф, как ни запирай на кодовый замок, они имеют неприятную особенность – навещать очевидца.
Женщина, причитающая над Питом, всю дорогу не выходила у него из головы. «А надо мной и поплакать будет некому!» – подумал он и прибавил скорость. Когда «крайслер» летел, а не ехал, душа наполнялась светом.
Кто же прав? Видимо, всегда и везде права Правда, святая Правда! И никто больше!»
– Это, конечно, не то! – поддев вилкой щучью голову, говорил один.
– Разве они понимают в рыбе, эти гои? – подражая еврейской интонации, махал руками другой.
Они пили красное вино и ели фаршированную рыбу, специально доставленную на квартиру Мишкольца из ресторана. Горел семисвечник. Стол был уставлен яствами.
В Киеве Акатов никогда не бывал. Но со школьных лет остались в памяти слова Гоголя: «Чуден Днепр при ясной погоде…» и снимки из учебника истории: памятник великому Кобзарю и восстановленный после войны Крещатик с цветущими каштанами. Но все это сразу выветрилось при встрече с настоящим.
Кого еще мог пригласить Владимир Евгеньевич к себе на субботу (на святую субботу!), если не лучшего друга Балуева? Геннадий всячески старался оправдать свое присутствие в этом доме, веселясь и балагуря, как и принято в праздник.
– Ай-ай-ай! – качал он головой, изображая старого ребе. – Что в Талмуде сказано по этому поводу?
Столица Украины (во всяком случае ее центр) походила на осажденный город. На Крещатике – столпотворение людей, в основном молодежи. Лозунги о самостийности, плакаты с требованием отставки премьера, призывы покончить с компартией и засилием москалей.
– В Талмуде сказано, что надо выпить за здоровье рыжего Гены, который на днях улетит в Рио-де-Жанейро! – богохульствовал Мишкольц.
И хотя Денис обо всем этом читал в газетах, смотрел по телевидению, увиденное произвело на него ошеломляющее впечатление. Устои рушились на глазах, в душе появилось опустошение и безотчетный страх. Что грядет?…
– Я – не рыжий! – возмутился Балуев. – И никуда я не полечу!
С этими мыслями лейтенант и направился в Дарницу, где жила мать Кирсановой Елена Владимировна, по мужу Мартыненко. Найти ее дом не составило труда.
Они уже изрядно выпили и поэтому могли себе позволить всякие несуразности.
Акатов остановился в нерешительности перед небольшим участком, на котором стояла неказистая хатка – иначе это строение не назовешь. Редкий прогнивший забор держался Бог знает чем. Сад запущен, зарос бурьяном. Скособоченная калитка. Кнопки звонка не видно.
– А я говорю, полетишь! – настаивал Володя. – Спляшешь у них на карнавале самбу! И точка!
– Ты до кого, хлопчик? – услышал Денис возле себя голос с мягким украинским выговором.
Он принадлежал чистенькой старухе в синтетической куртке и пуховом платке на голове.
– С удовольствием, Вова, спляшу, но только ты не учел, что у этих муда… – извиняюсь! – у этих католических гоев карнавал не приурочен к празднику Рош гашон <Иудейский Новый год празднуется в сентябре.> и проводится аж в феврале!
– Мартыненко мне нужна. Елена Владимировна…
– Надо же, какие финтифлюшки! – присвистнул Мишкольц.
– Ты это насчет ихних баб?
– Нема ее. Мужа пошла проведать в больницу.
– А что?
– Бабы у них – закачаешься!
– И давно?
– Мы и так уже с тобой качаемся!
– Я больше не пью! – заявил Балуев.
– Зараз должна вернуться.
– Суббота! – развел руками Владимир Евгеньевич. – Обязан.
И они выпили еще. И еще закусили. И ни разу не заговорили о делах, если не считать анекдота про мафию, любимого анекдота Геннадия, который он не смог в этот праздничный день утаить от шефа. Мишкольц выслушал анекдот с интересом, посмеялся, а потом с умным видом (насколько это было возможно в его состоянии) выдал следующее.
– А с чем положили дядю Михаила в больницу?
– Историческая справка, – предупредил Володя, ткнув пальцем в небо. – Да будет тебе известно, мой друг, что мафия существовала всегда! Как ты думаешь, мой друг, в Древнем Египте была мафия?
Отчество Акатов не знал и поэтому так назвал супруга Елены Владимировны.
– Тебе лучше знать, Вова, вас оттуда изгнали!
– Все с тем же, – вздохнула старуха. – Подержат с полгода и, как всегда, выпустят. А он опять за свое…
– Мне лучше знать, – подтвердил Мишкольц. – В Древнем Египте была мафия жрецов! И в Древней Греции была мафия, и в Древнем Риме. Я уж не говорю о средних веках, о папах римских, о всяких там монашеских орденах. А чего стоит масонская ложа? Или коммунистическая партия? Все, кого объединяет общее дело, – это мафия! «Коза ностра» – «наше дело»!
– Неужто не могут вылечить? – покачал головой Денис, гадая, как хворь у Мартыненко.
– Кстати, о нашем деле… – начал Балуев, но тот его перебил:
– Сам знаешь, от его дури лекарства нет, – вдруг сердито произнесла старуха. – Могила только исправит…
– Ша, Гена, ша! Сегодня никаких дел! Соблюдай субботу!
– Да это и не дело вовсе, а так – безделица, – стал выкручиваться помощник.
И пошла прочь, шаркая по асфальту резиновыми сапогами.
– Что за безделица? – заинтересовался Володя.
– Мне тут одна хорошая знакомая на телевидении предложила сделать передачу о частном собрании картин господина Мишкольца.
Лейтенант прошелся туда–сюда, решая, что делать. Может, стоило зайти в отделение милиции и добыть кое–какие сведения о Мартыненках? Но тут он увидел приближающуюся пожилую женщину. Она шла торопливо, опустив голову, словно боясь смотреть вокруг. Почему–то Акатов решил, что это она, мать Лаймы.
– Это ты называешь говорить не о делах? Так и знал, сядешь в субботу за стол с гоем – нарушишь субботу!
– Вы ко мне? – действительно спросила женщина, подойдя к калитке.
– Там, где один раз нарушишь, нарушишь и другой! – изрек Геннадий почти талмудическую мудрость.
– Черт с тобой! Что там с телевидением?
– Елена Владимировна? – в свою очередь, поинтересовался Денис.
– Я просто подумал, сколько можно консервировать «мирискусников»?
Народу тоже охота посмотреть! А что может быть лучше телевидения?
– Я… Идемте в дом. – Она зачем–то огляделась и быстро зашла во двор.
– Мне нравится, как ты за меня подумал о моей коллекции!
– Но я ведь тоже не последний человек в этом деле. В нашем деле! – обиженно подчеркнул Балуев.
Лейтенант последовал за ней. Мартыненко поспешно открыла дверь и только в сенях, кажется, успокоилась. Плащ на ней был старенький, чиненый, туфли стоптанные. Когда они разделись, хозяйка пригласила его в комнату.
– Ты думаешь, мне стоит лишний раз светиться на телевидении? – уже мягче спросил Мишкольц.
Первое впечатление: сюда только что переехали, не успев еще привезти все вещи. Старенький стол без скатерти, два стула. На окнах скромные занавески.
– Мы можем тебя не светить. Проведем передачу вдвоем с Анхеликой.
– Кто вы? – спросила Мартыненко усталым голосом.
– С кем?
– Это я ее так зову. На самом деле она Лика Артющенко. Известная телеведущая.
Выглядела она глубокой старухой, хотя, как знал Акатов, матери Лаймы шел всего пятьдесят седьмой год.
– Я не смотрю телевизора.
– Я тоже, и тем не менее…
– Я из милиции, – не стал лукавить лейтенант и назвал себя: имя, звание.
– Тем не менее где-то ты ее подцепил, – продолжил за него Володя. – Спасу от тебя нет, Балуев! Кого-нибудь да подцепишь!
– Так ты согласен?
– Ради Бога, отцепитесь вы от Михаила Даниловича, – отрешенно произнесла хозяйка. – Он, можно сказать, одной ногой уже в могиле…
– Надо подумать.
– Так ему плохо? – участливо спросил Денис.
– В субботу грех думать!
– Черт с тобой!
– Живет на капельнице. Есть совсем не может. – Хозяйка тяжело вздохнула. – Наверное, и к лучшему: сам отмучается и меня перестанет мучить…
– Тогда я звоню.
– Куда?
– Простите, Елена Владимировна, а что у него?
– Анхелике. Пусть присоединяется к нам.
– Прямо сейчас? Ты с ума сошел!
– Вы разве не знаете? – удивилась она.
– Красивая девушка не испортит субботы!
– Главное – не испортить красивую девушку! – ответил изречением на изречение Владимир Евгеньевич.
– Знал бы, не спрашивал…
Этот субботний маневр Геннадий продумал заранее. На неделе ему позвонила Анхелика и сообщила, что их встреча в «Андромахе» не прошла для нее бесследно. Кто-то из людей Поликарпа стал ее шантажировать, грозился доложить мужу о том, в чьей компании она провела последнюю дискотеку. В обмен на молчание шантажист просил ни много ни мало – провести с ним ночь. Балуев посоветовал ей самой рассказать обо всем мужу, не дожидаясь, когда это сделает другой, и подать все на красивом блюде, с ароматным соусом. Представить себя и Балуева как посредников между Мишкольцем и телевидением.
– Наркоман он, понимаете! – с болью проговорила Мартыненко. – Как теперь говорят, сидит на игле уже тридцать лет. – Она повела рукой вокруг. – Видите, как живу? Все унесла его страсть: деньги, вещи… Мое здоровье, жизнь, можно сказать… Даже единственный сын отрекся от нас…
Она так и сделала. Немолодой, но горячих кровей муж отнесся с пониманием. Мишкольца он уважал как бизнесмена. А какой бизнесмен не хочет иметь рекламу на телевидении? А вот человеку, захотевшему переспать с его женой путем шантажа, поклялся лично отвинтить голову!
На телевидении с воодушевлением отнеслись к ее проекту. Такую передачу можно будет продать на Останкино. Полотна «мирискусников» редко увидишь по телевизору. Все складывалось прекрасно. Дело осталось за малым – поставить в известность самого Мишкольца.
Геннадий позвонил ей на работу. Это они тоже обговорили заранее.
Елена Владимировна замолчала, пустыми глазами уставившись в окно.
– Он согласен, – многозначительно произнес Балуев. – Приезжай прямо сейчас!
– Удобно ли? – засомневалась Анхелика.
«Вот почему она так ходит по улице, – подумал лейтенант. – Стыд перед людьми…»
– Лучшего случая для знакомства может не быть. Во-первых, Вова под мухой, а во-вторых, суббота! Этим сказано все. Только одно условие – сегодня ни слова о деле!
– А как же…
– Я понимаю, – сочувственно произнес он. – Но, честно говоря, меня интересует ваша дочь, Лайма.
– О чем хочешь, родная, о музыке, о любви, даже о живописи, но только не о делах! Соблюдай субботу!
Она хихикнула в трубку, поняв, что Гена тоже под хорошей мухой, и радостно крикнула:
– Лайма? А я при чем?
– Договорились! Еду!..
Малолитражка «пежо» остановилась на бульваре, куда одним углом выходил пятиэтажный серый дом, нелепый и уродливый, хотя и претенциозный, как, впрочем, все выстроенное в сталинский период.
– Вы мать…
Перед тем как выйти. Света решила покурить, но ей помешала машина с ее охранниками. Пристроившись в хвост малолитражке, она дважды посигналила.
Мартыненко покачала головой.
Светлана Васильевна догадалась, что в этом месте запрещена стоянка, и въехала во двор серого дома, отметив про себя, что благодаря охране избегает многих проблем.
– Какая я мать… Наверное, за то, как я обошлась с Аней, Бог и покарал меня…
Она оделась по-праздничному. Белый костюм с перламутровым топиком, миниатюрная сумочка, перламутровые туфли на высоких каблуках – все это было куплено в столичном ГУМе еще весной и ни разу не надевалось: не представился случай. Праздничный туалет завершал изумрудный гарнитур, подаренный когда-то боссом Стародубцевым.
– Почему вы говорите – Аня? А не Лайма?
Она задержалась у подъезда, чтобы все-таки осуществить задуманное – выкурить свою любимую сигарету с ментолом.
Двор звонко смеялся детскими голосами, переливался изумрудной листвой разных оттенков, источал аромат вишневого варенья, подгоревшего у кого-то на плите, перешептывался старушечьими беззубыми ртами и любовался, бесконечно любовался своей неожиданной гостьей – стройной пышноволосой красавицей неопределенного возраста. У женщин такого типа не бывает возраста, они молоды всегда благодаря то ли особому лоску, то ли прирожденному обаянию.
– Понимаете, какая история… Михаил Данилович ей не отец. Настоящий был латышом. Он говорил, что, если у нас родится дочка, назовем Лаймой. По–латышски значит «счастье». Однако получилось так, что мы расстались, когда я была еще беременна… Родилась девочка, моя мать крестила ее и дала имя Анна… Но когда оформляли в загсе, я, помня пожелание отца, записала в метрике Лайма. – Мартыненко тяжело вздохнула. – Потом мы расстались с дочерью…
Но она не видела ничего. Ей было не до восхищенных взглядов мужчин, не до буйного дворового помешательства. Мысли, одна тяжелее другой, осаждали ее.
Вчера вечером из Москвы позвонила мама.
– Но виделись ведь с ней?
– Я места себе не нахожу! Я его не видела тридцать пять лет, а узнала сразу! Что же теперь будет? Я ведь знаю тебя – ты его в покое не оставишь! Не надо, Све-тушка! Умоляю тебя, не надо! Это ужасный человек! Ужасный! Поклянись, что ничего не будешь предпринимать! Иначе я с ума сойду!
– В позапрошлом году. Была в Москве, зашла к ней домой. Еще порадовалась: если у меня все пошло прахом, то хоть Аня… То есть Лайма, родилась в рубашке. Квартира – загляденье! Наряды хоть куда! Даже машина заграничная…
– Не волнуйся, мама, – попробовала Светлана успокоить мать, – я не стану мараться.
Татьяна Витальевна не верила дочери, но что она могла сделать?
«Знала бы мамаша, чем заплатила за это Кирсанова, – промелькнуло в голове Дениса. – И во что все это вылилось…»
Продлить визу? Остаться навсегда, зачеркнув ради Светки свое маленькое счастье на побережье Тихого океана?
– Не волнуйся, – повторила на прощание Света. – Я к тебе скоро приеду погостить. Обязательно приеду!
– Правда, – продолжала хозяйка, – семейная жизнь не удалась. Ну и пусть. Зато цветет в свое удовольствие, ни в чем нужды не ведает.
\"Дожила, Светочка, до таких лет, а врешь маме напропалую! – подтрунивала она над собой. – Приедешь ты погостить, как же! Ох уж эти планы!
Строишь их всю жизнь, обманывая себя и других, а судьба преподносит такие сюрпризы, что от планов ничего не остается. Зато появляются новые!\" Затоптала перламутровой туфелькой окурок и вошла в подъезд.
– Часто вы бывали у нее?
Однажды она уже была здесь, на квартире Мишкольца, правда, хозяин отсутствовал. Света и не поняла тогда, куда попала. Она пришла к Кристине Поляковой по срочному делу. И кто бы мог подумать, что эта Кристина, девочка, к которой она когда-то ревновала мужа, окажется неофициальной женой Мишкольца?
– Часто… – усмехнулась Мартыненко. – За последние двадцать пять лет один раз и виделись.
Все в этом мире нелепо и связано одно с другим – поди разберись!
С самим Володей ей никогда не доводилось общаться, но благодаря Балуеву они много знали друг о друге, были заочно знакомы.
– Как она вас встретила?
Поднимаясь в лифте на четвертый этаж, она сказала себе: \"Сейчас или никогда! – и зачем-то перевела на французский:
– Maintenant ou jamais\". Ей показалось, что так звучит надежней…
– Да никак. По–моему, не могла дождаться, когда уеду… Конечно, у нее свои интересы, свой круг… Недавно я узнала, что дочь переехала в Южноморск. Ну и не выдержала, так что–то стало невмоготу от одиночества и тоски, что написала ей, просила навестить… До сих пор ни ответа, ни привета… А может, письмо не получила?
Балуев не успел вернуться в комнату, где они пировали с Володей, как в дверь позвонили.
– Твоя Анхелика стремительна, как метеор! – удивился Мишкольц. – У нее личный самолет? Или она живет в квартире напротив?
– Получила, – невольно вырвалось у лейтенанта.
Геннадий в ответ только развел руками и пошел открывать.
– Посмотри в глазок! – предупредил осторожный хозяин. – Мало ли кто здесь шатается по субботам!
– Ну, значит, знать меня не хочет. И я ее, конечно, не имею права судить. Но все же… Ведь верует. В церковь ходит, молится… А как учит Бог – чти отца и мать, прощай ближнему грехи… Так я говорю? – Мартыненко посмотрела на Акатова, ища, видимо, у него сочувствия.
Балуев посмотрел в глазок и чуть не закричал от восторга. Все эти дни он мечтал ее увидеть хотя бы издалека, но приказывал себе выбросить из головы, вычеркнуть из памяти.
Балуев был не из тех людей, у которых душа нараспашку, поэтому, открыв дверь, он холодно произнес:
Он пожал плечами: мол, не может быть никому судьей.
– Какими судьбами, Светлана Васильевна? Она тоже не подала виду, что удивлена его присутствием здесь, и не менее холодно ответила:
– А почему, собственно, вы интересуетесь моей дочерью? – вдруг спохватилась Елена Владимировна.
– Все теми же, Геннадий Сергеевич!
– Видите ли, мы ищем одного человека, – уклончиво ответил оперуполномоченный. – Кстати, вы знакомы с Мерцаловым?
– Вот так сюрприз! – воскликнул Мишкольц. – Ждали одну, а пришла другая!
– А кто это такой?
– Но ведь красивая, как обещал! – подмигнул ему помощник.
– Ну, разве не читали – что–то вроде Кашпировского…
Свету усадили за стол, хоть она и сопротивлялась.
– Да–да, что–то, кажется, слышала. Но лично не знаю.
– Это, конечно, не то, – с горечью признавал Володя, кладя ей в тарелку фаршированную рыбу. – Вот моя жена готовит…
– Кристина?
– Тогда извините за беспокойство, – поднялся Акатов.
– Вы разве знакомы? – изумился гостеприимный хозяин. Об этом штрихе в ее биографии Балуев не докладывал.
– Немного. Она скоро вернется?
Открывать истинную причину своего визита он не решился. Мать есть мать…
– Думаю, да, – загрустил Владимир Евгеньевич. – Мои уговоры остаться в Венгрии или переселиться в какую-нибудь другую страну ни к чему не привели. Она не может без России. А кто может? Даже такой до мозга костей космополит, как я, и то подолгу не могу – тоскую.
Провожать она его не пошла. Денис покинул разоренный дом с тяжелым чувством. Он вспомнил рассказ Гранской о жизни Кирсановой, изложенной в ее дневнике. И подумал: все несчастья Лаймы Кирсановой пошли от предательства матери. Как началось с рождения наперекосяк, так и продолжалось все время.
Светлана все рассчитала верно. Она знала о горячей привязанности Мишкольца к Кристине и понимала, что разговор о ней, хоть и с грустинкой, прольется бальзамом на сердце Владимира Евгеньевича.
«…7 августа 1984 г.
– Кристина мне очень помогла в одном деле, – продолжала развивать тему Света. – Она редактировала книгу стихов моего бывшего мужа, а самой книги так и не видела. Я хотела бы подарить ей экземпляр.
Мне никогда не было так сладко и горько, как в прошлые сутки. Буду писать все по порядку. В пятницу у меня было два концерта. Дала интервью корреспонденту областной газеты. Впервые в жизни. Пригласили на студию областного телевидения. Тоже впервые не в качестве артиста, говорящего чужими словами чужие мысли, а в качестве человека, имеющего свое собственное суждение. Состоится «круглый стол» с участием большого начальства. Казалось, я выбиваюсь в люди. Хотелось похвастаться перед Аркашкой, но он в ночь на субботу не приехал – видимо, остался на колхозной конеферме или просто с деревенскими мужиками загулял…
– Такая возможность вам скоро предоставится.
Я долго его ждала, а потом уснула. Я часто вижу цветные сны, но такой впервые! Впервые за все годы жизни во сне я почувствовала себя женщиной, настоящей женщиной. Наконец–то узнала, что такое Счастье, что такое Любовь. Постараюсь вспомнить и воспроизвести на бумаге увиденное и пережитое.
– А нам предоставляется возможность выпить за Кристину! – провозгласил Геннадий. На этот раз он подмигнул Светлане, давая понять, что разгадал ее маневр и готов помочь. Она выглядела так сногсшибательно, что он был готов на все.
Они выпили.
Берег моря. Вода синяя–синяя. Воздух прозрачный. Небо голубое. Ярко светит солнце. Я одна лежу на песочке в чем мать родила… Загораю. И вдруг вижу, как откуда–то сверху, с небес спускается ко мне мужчина. Высокий, загоревший, мускулистый. Глаза карие, нос с горбинкой, волосы черные, но с седой прядью… И тоже голый. Увидев его в таком виде совсем рядом, я испугалась, хотела его пристыдить, но он улыбнулся и тихо–тихо сказал:
– Вы, конечно, пришли сюда по делу, – с уверенностью начал Мишкольц.
– Милая Аня, как я рад нашей встрече.
– Да, – не стала отрицать Света.
Понимая, что незнакомец говорит со мной и улыбается мне, а называет «Аня», я подумала, что он с кем–то меня путает и потому, решив представиться, сказала:
– Но сегодня суббота, и я не могу говорить о делах.
– Простите, но меня зовут Лайма.
– Но ты уже дважды нарушил субботу, – напомнил ему Балуев. – Бог любит троицу. – Тут он осекся, прикрыв рот ладонью, но не растерялся, а выдал следующее:
– Ради нашего общего дела наш общий Бог тебя простит!
– Нет, нет, – возразил мужчина, – ты по духу Анна, а по плоти Лайма… то они, – и незнакомец показал рукой куда–то на север, – они сделали так, пытаясь таким образом все смешать и все перепутать и разлучить нас, хотя Господом Богом мы созданы друг для друга. И должны быть вместе. Лишь вместе, вдвоем мы будем счастливы… Только не здесь, на грешной земле, а там, на небесах, где нет зла и зависти, лжи и предательства, нет там оружия и смерти… Там правит Добро, там царствует вечная Благодать… Туда мы сейчас и полетим.
– Ты совсем пьян, Гена! Городишь черт знает что! В квартиру опять позвонили.
– Но у меня нет крыльев, – сказала я.
– О! Это Анхелика! – обрадовался Геннадий, и радость его не ускользнула от Светланы.
– Ты видишь, их нет и у меня, как нет их и у Господа Бога. Но ведь мы летаем. Полетишь и ты. Только взмахни руками, и я…
– Займись-ка пока своей знакомой, – приказал помощнику Мишкольц. – Усади за стол, накорми рыбой, а мы со Светланой Васильевной пойдем в кабинет.
Ее словно током ударило от этой фразы. Что значит «займись своей знакомой»? Откуда взялась эта «знакомая»? У Гены новая подружка? Сколько можно?
Он взмахнул и тут же воспарил над землей. Какое–то мгновение я оставалась на берегу, не веря тому, что смогу так же легко лететь. Но тут сверху послышался теперь уже знакомый голос:
Бедная Марина, как она терпит такого мужа?
В кабинете они без долгих предисловий приступили к наболевшей теме.
– Анна, лети, лети, Анна, к своему счастью. Взлетай скорее, пока не проснулась…
– Как вы понимаете, – сразу взяла быка за рога Светлана, – создалась уникальная ситуация объединения двух кланов! Почему вы не хотите даже поставить условия?
Я взмахнула руками и тут же почувствовала, как плавно отрываюсь от земли, поднимаюсь все выше и выше. Взглянув на берег, я увидела там свою оставленную одежду и потому решила вернуться за ней. Но, словно прочитав мои мысли, незнакомец, увлекший меня в небо, спокойно сказал:
– Ситуация не настолько уникальна, как вам кажется, – возражал Мишкольц. – Вы забываете, что управление нашей организацией осуществляю не я один. Почему вы сбрасываете со счетов Шалуна?
– Одежда тебе больше не нужна. Там, – и он показал ввысь, – там все нагие потому, что не надо ничего ни прикрывать, ни украшать.
Устремившись в небо, мы летели, прорезая откуда–то налетевшие облака, и оттого, видимо, во рту почувствовалась горечь и резь в глазах. Посмотрела я еще раз вниз: Земля – в дыму. А ведь на берегу воздух казался таким чистым…
– Никто его не сбрасывает! – возмутилась она. – Наше совещание большинством голосов решило пойти на сближение с вами, при этом многие вспомнили, что с приходом Шалуна в девяносто втором году между нами прекратилась война.
Увидев меня летящей, незнакомец радостно улыбнулся и, приблизившись, сказал:
– Вы опять же смотрите только со своей колокольни. Я рад, что у ваших героев хорошая память, но многого они, вероятно, не знают или не хотят знать.
– Меня зовут Саз. Я – из твоего будущего, и ты из моего прошлого.
– Что вы имеете в виду?
– Не понимаю, – искренне призналась я.
– Я имею в виду убийство Черепа с женой и братом в девяносто втором году, которое осуществлял, как и многие другие, Пит Максимовских. Шалуна связывала давняя, крепкая дружба с братьями Черепановыми. И мне тогда стоило огромных усилий отговорить его от дальнейшего ведения войны. Не думаю, что по истечении четырех лет он что-нибудь забыл. Во всяком случае, руки Питу он не подаст.
Крыть было нечем. Все напрасно. А тогда, во вторник, в загородном доме Криворотого, ей казалось, что так просто будет договориться.
– Да, конечно, для познания природы времени явно недостаточно тех знаний, что ты получила в школе и институте. Но ты не огорчайся. Я постараюсь сделать все, чтобы ты познала философию, мудрейших из эллинов Сократа и Платона, постигла законы физики и ориентировалась в механизме космической машины времени, – сказал улыбающийся Саз и протянул мне руку. Взяв ее, я почувствовала не только прилив физических сил, но и неведомое досель душевное блаженство. Нега, ласка, доброта растекались по всем клеточкам моего тела. Щеки покрылись румянцем. Соски на груди стали упругими. Мною все больше и больше овладело желание отдаться Сазу прямо на лету, здесь, на небе, на виду у всей Земли, которая все дальше и дальше удалялась от нас… Впереди показались пушистые, нежные облака. А может быть, это была ароматная пена бадузана. Не знаю почему, мне безумно захотелось понежиться в этих благоухающих барашках. Я перестала махать руками, Саз последовал моему примеру, и мы остановились. Я легла и тут же рядом почувствовала пылающего от страсти Саза. Сдерживая греховодную плоть, Саз попросил надолго не прерывать полета.
Она не могла унять дрожь в руках, пока он не взял ее холодные пальцы в свои ладони.
– Не надо так волноваться.
– Почему, – спросила я.
– Напрасно я пришла, – вздохнула Света.
Он ответил:
– Я могу вам только пообещать, что в понедельник встречусь с Шалуном и мы обсудим ваше предложение, но успех предприятия весьма сомнителен. Пока во главе вашей организации будут стоять люди, принимавшие участие в событиях девяносто второго года, мы вряд ли договоримся.
– Я поняла…
– Только потому, что в подлунном мире власть принадлежит землянам – коварным и злым. Они постараются вернуть тебя на Землю.
Неудача так придавила Светлану, что знакомая Гены и сам Балуев, который не сможет ей ничем помочь, стали совершенно безразличны.
– Я пойду, – сказала она Мишкольцу в коридоре, не проходя в гостиную.
И снова взмах руками, и снова полет, но теперь не только руки, но и наши души были вместе…
– Может, еще посидите с нами?
Увидев рог желтого Месяца на черном бархатном фоне неба, я вопреки рассудку и совету Саза, поддавшись власти чувств, остановилась у этого самого Месяца, притворно сославшись на усталость. Но не успела я договорить, как раздался чей–то голос:
– Нет-нет! Я вам только испорчу праздник своим настроением.
– Саз, поцелуй сосок левой груди Анны.
– Очень жаль, – искренне расстроился он. – Знайте, что двери моего дома всегда для вас открыты, и спасибо за теплые слова о Кристине.
Саз поцеловал. И тут же на наших глазах по желтому месяцу расстелилась скатерть–самобранка, на которой стояли мыслимые и немыслимые яства. И снова голос:
Она ушла, не попрощавшись с Балуевым. Зачем ставить его и себя в неловкое положение?
– Прошу каждого из вас взять месяц за его острые рога.
Геннадий же поник головой, узнав о ее внезапном исчезновении. Зато Анхелика бодро взялась за дело и начала обрабатывать Владимира Евгеньевича.
Мы взяли, и в наших руках оказались хрустальные рога–бокалы огромного размера.
– А теперь, Саз, поцелуй сосок правой груди Анны.
– Это так здорово, что в наше время кто-то сохраняет обычаи своих предков. Гена мне сейчас много рассказал о том, как справляют субботу. Это так интересно!Знаете, сейчас очень модно заниматься религиозной благотворительностью, давать деньги на строительство храмов, в основном православных, но один мой знакомый поляк перечислил деньги на реставрацию костела. А вы никогда не хотели построить синагогу?
Он поцеловал. И на наших глазах бокалы–рога наполнились шампанским.
И вновь послышался знакомый голос покровителя:
Она ему напоминала въедливую журналистку, которая получила задание взять у него интервью.
– А теперь вы можете удовлетворить свои сокровенные желания. Что ты хочешь, Анна?
Он тяжело вздохнул – никак не мог отойти от разговора со Светланой – и произнес с видом библейского пророка:
– Любви, – неожиданно для себя ответила я.
– Люди возводят храмы, люди их разрушают. Главное, чтобы каждый построил храм внутри себя…
– А ты, Саз?
– Счастья! – выпалил Саз.
Выйдя из подъезда, Светлана Васильевна увидела странную картину. Ее охране пришла на помощь еще одна машина. Парни вывалили наружу и что-то бурно обсуждали. Заметив ее, все умолкли, и один из них отделился от компании и пошел ей навстречу. Она признала в нем того самого боевика, который на совещании произнес крылатую фразу: «Не бабские это дела», – и которого Пит поставил на место.
– Любовь и счастье для вас одно и то же. Для их достижения существует один рецепт. Знаете, какой?
– Светлана Васильевна, – обратился он к ней с пасмурным лицом, – сегодня утром в своем загородном доме убит Максимовских.
– Скажи, – попросила я.
Голова пошла кругом. Она с трудом выдавила из себя это слово:
– Секрет прост: предайтесь чувствам, доверьтесь им, следуйте за ними, не рассуждая и не анализируя поступки, и вы познаете блаженство сладострастия, счастье любви.
– Поликарп?
Первым протянул руки ко мне Саз. Увидев их, я подумала: «Неужели очередной обман?» Ведь меня так часто обнимали и ни разу…, но голос тут же решительно прервал мои мысли. «Я же говорил: не думать, не размышлять, а действовать!» Больше я ничего не слышала, никого не видела, ни о чем не думала. Я предавалась чувствам, которые до того дремали в моей душе и плоти… Начав с легких объятий и нежных поцелуев, наши тела все больше и больше переплетались, образуя причудливые узоры. Мои руки то сильно прижимали его мускулистую грудь к моей, то ласкали его щеки, шею, смоль шевелюры, то уходили куда–то вниз, скользя по позвонкам… Мои уста сливались с его устами, потом касались его набухших, словно почки, сосков или, подобно бисеру, рассыпались по всему телу Саза. Даже его пятки и те казались мне сладкими. Я почувствовала, как заалели мочки моих ушей, как напряглись мышцы, словно струны, участился пульс, большие половые губы увлажнились и раскрылись, заявляя о своей готовности принять дорогого гостя… Но Саз не торопился.
Он кивнул, а потом добавил:
– Наши все собрались в резиденции. Ждут вас. Не начинают.
Не знаю, как получилось, но хорошо помню, что в тот самый момент, когда моя правая рука коснулась горящей от нетерпения головки его упругого члена, а пылающий язык Саза скользнул по напряженному до предела клитору, по всему моему телу пробежал мощный электрический разряд и мучительно сладкие спазмы разлились по всему телу, не оставляя в покое ни одной клеточки. Вот она, долгожданная вершина блаженства… Ради такого счастья можно и умереть. Но почему медлит Саз? О Ужас! Там, внизу, я увидела летящих на красных лошадях, размахивающих на солнце саблями и что–то громко горланящих, одетых в красные бурки с детства знакомых по кинофильмам и портретам людей, но кто они конкретно, почему–то никак не могла понять.
– Поехали! – решительно скомандовала она, и ее малолитражка «пежо» возглавила эскорт.
А за ними, чеканя шаг, с автоматами наперевес спешат, стараясь не отставать от своих «товарищей – командиров» кремлевские курсанты, что охраняют мертвого В. И. Ленина от его живых почитателей. Но только шинели у большинства курсантов почему–то не красные, а серые…
* * *
Шаталина никогда еще не видели в клубе таким пьяным. Он уже приехал навеселе.
– Зачем они…
– У вас поцарапано заднее крыло, – заметил ему кто-то из охранников, которые всегда околачиваются возле клуба в ожидании хозяев.
Но не успела я закончить фразу, как появился на разгоряченном коне комиссар в красной кожанке и, размахивая огромным наганом, заорал:
– У меня поцарапана душа! – ответил Саня и, едва переставляя ноги, поплелся к центральному входу.
– По врагу народа, изменившей делу коммунизма, – огонь!
Сегодня его задевало многое, на что он раньше не обращал внимания.
Например, само название клуба «Большие надежды».
Раздались выстрелы. Услышав их, я закричала… Но команды и залпы следовали один за другим. Истекая кровью, я попробовала взмахнуть руками–крыльями… Но, увы… Саз, до того круживший надо мной, смотрел на меня с любовью (значит, он тоже испытал сладострастие или только надеялся получить его?), с жалостью (понимал, что на этот раз мне не удастся улететь в царство небесное) и с упреком (потому что вместо того, что продолжать кайф, я вновь стала рассуждать, в результате чего чуткие приборы землян тут же запеленговали меня и бросили испытанные силы, чтобы вернуть и покарать за попытку стать счастливой).
– Большие надежды разбиты, господа! – возвестил он в игральном зале, повалившись на бильярдный стол. Попытался вырвать у игрока кий, но ничего не вышло: игрок был здоровым парнем, тоже из бывших десантников. И тогда Саня стащил со стола шар и запустил им в кельнера, разносящего напитки. Кельнер, не ожидавший от судьбы такой превратности, получил серьезную травму головы.
Из моих глаз катились кровавые слезы, глядя на которые рыдающий Саз поднимался все выше и выше. А на прощанье он сказал: