— Ой, как нам тебя жалко! — Алису несло, и бороться с этим было совершенно бесполезно. — Ты ведь столько сделала для процветания нашей фирмы, можно сказать, всю душу в нее вложила. Старалась-старалась, работала-работала, и вдруг такой облом.
— Постараюсь попасть на ваш концерт.
— Я тебе потом расскажу, во что я душу вложила, чтоб ваша фирма процветала. И не только душу. — Ирина широким шагом направилась к двери, не забыв, уходя, хлопнуть ею со страшной силой.
— Вы знаток?
— Вот психопатка. — Алиса резко успокоилась и засобиралась на лестницу курить и рыдать.
— О нет! Я путешествую.
— Ты что! — напустился на нее Дима. — А вдруг она потом твоей начальницей окажется?
— Мы даем несколько программ. Если… — тут господин Арнольд резко повысил голос, чтобы было слышно в дальнем конце вагона: — Если мадам Туруханова не выкинет снова какой-нибудь трюк!
— Ну, это вряд ли. И я ни за что с ней не останусь. Ой, Дим, ты что серьезно?! Так может быть?
— Старый идиот! — низким хриплым голосом сказала молодая дама, не отрывая взгляда от окна.
— Дошло, наконец. Тьфу! — Дима не опустился до объяснений и отправился в отдел продаж поднимать настроение. Алиса залилась слезами и удалилась на лестницу, где и столкнулась со странным субъектом, чистящим свой ботинок о перила.
Клод поперхнулся слюной и закашлял со свистом.
— Простите? — Алиса обошла странного субъекта со спины и, так и не дождавшись ответа на свой вопрос, продолжила:
Господин Арнольд стал наливаться сизой краской.
— Вы кто? Что вы здесь делаете? Не мргли бы вы не сорить, у нас тут приличная фирма, а не забегаловка!
— Я идиот! Я идиот, потому что связался с вами, — закричал он, стуча себя кулаком в лоб.
— Что-то к башмаку прилипло, — ответил субъект, — наступил на что-то, э-э, ненужное.
— Тра-та-та, тра-та-та, — явственно спели колеса поезда в наступившей тишине.
Они помолчали, Алиса громко высморкалась и поднесла ко рту незажженную сигарету. Субъект, сказав: \"Сейчас-сейчас, э-э, сию минуту\", принялся нервно шарить по всем своим многочисленным карманам, в результате на пятой минуте поисков Алиса, бросив на него испепеляющий взгляд, достала из кармана свою зажигалку и закурила.
— Прошу извинить, — сказал господин Пьер Ч., — я давно путешествую в поездах и очень хорошо знаю расписание. Я невольно слышал, как вы сказали, что поезд прибывает в Барселону в 7.20 утра. И в 3 часа вы хотели назначить репетицию. Это ошибка, извините. Он прибывает в 19.20, то есть в 7.20 вечера.
— Если вы к начальству, то его у нас теперь нет, — сказала она и вежливо добавила: — Вас не примут, уходите.
— Дело в том, э-э, милая леди, что я, э-э, и есть ваше начальство, как вы изволили элегантно выразиться. С сегодняшнего дня.
Хрустнул мундштук, и обломок трубки выпал изо рта господина Арнольда.
Дальнейшее вполне могло бы по выразительности соперничать с немой сценой из «Ревизора», если бы Алиса громко и пронзительно не заорала. На лестницу выскочили сразу пятеро сотрудников фирмы, даже Рехвиашвили. Увидели они кричащую Алису и контуженного ее криком странного субъекта, на которого Алиса, мелко трясясь, показывала пальцем. Крик секретарши бывшего шефа был приблизительно такого содержания:
— То есть как?! — вскричал он.
— Он…а-a-a! он… а-а-а! это он… он.
— Мсье прав, Барселона вечером, — пролепетал Клод.
Внимательно осмотрев субъекта, все вынуждены были согласиться, что да, это явно «он» и никак не «она».
Господин Арнольд развернулся и начал с силой биться головой об дверь купе.
Алиса же, придя в себя столь же етремительно, сколь она до этого из себя вышла, мрачно добавила:
— Проститутка! — ревел он. — Я всю жизнь избегал публичных домов. Зачем же я на старости лет связался с проституткой?! Все погибло! Самолетом мы бы давно были на месте. Мы бы давно были в Барселоне, если бы эта бандитка не таскала с собой свой идиотский рояль. Концерт в девять! Когда мы будем репетировать? Я выброшусь в окно! Я погиб!
— Знакомьтесь, это он — наш новый начальник.
Грохнула тамбурная дверь, и в коридор влетел человек с большой черной бородой, крючковатым носом и выпученными глазами.
На винтовцев после этого заявления смотреть было одно удовольствие. Впрочем, на них смотреть было некому, потому что все присутствующие, отринув вежливость, уставились на странного субъекта.
— Свифт! — заорал господин Арнольд. — Вы болван! На какой поезд вы взяли билеты? Мы приезжаем за полтора часа до концерта! Провал! Я не выйду на сцену! Вы заплатите неустойку! Вам ничего другого не останется, как идти в сутенеры к мадам Турухановой! Шлиссельбургский симфонический не знал такого позора!
— Боюсь, — промямлил он, — что… э-э, климат вашего трудового сообщества недостаточно гармоничен. Почему, э-э, вас так эпатирует моя персона? Однако пройдемте внутрь помещения, и, э-э, всех имею честь пригласить в свои апартаменты. Кстати, где они?
— Успокойтесь, мсье, умоляю вас! — завизжал Свифт. — Мы что-нибудь придумаем… и не надо меня оскорблять… старая калоша! — неожиданно добавил он.
Далее он наглой, хотя и нетвердой походкой зашел в кабинет Кусяшкина, гостеприимно оставив дверь открытой.
Мадам Туруханова хрипло рассмеялась.
— Значит, так, — Рехвиашвили умоляюще сложил руки на груди и воззвал ко всем присутствующим, — пожалуйста, я вас прошу — ведите себя тихо. Временно. Пока мы не разобрались в том, что происходит. Никаких комментариев, никаких выпадов…
— Тра-та-та, тра-та-та! — снова пропели колеса в тишине.
— Вопрос можно? — спросила Маша Сухова из «продаж».
— Вопросы — можно, но только в очень корректной форме, — ответил Рехвиашвили.
Господин Арнольд Арнольд, склонив голову, как бизон, пыхтя и топая, побежал по коридору. Добежал до мадам Турухановой, размахнулся и с силой ударил ее по плотному заду. Звук получился мощный. Мадам Туруханова отступила на шаг и влепила господину Арнольду пощечину такой силы, что его тяжелая голова мгновенно сделала то движение, которое военные делают при команде «равняйсь!».
— ТЕБЕ можно вопрос задать? — спросила Маша.
— Господа, мы артисты, мы художники, остановитесь! — завизжал Свифт, устремляясь к главному дирижеру и солистке.
Господин Арнольд отодвинул его рукой и пошел обратно к господину Пьеру Ч. Лицо его было пожарно-красного цвета.
— Мне? Задай.
— Дорогой мсье, — сказал он сравнительно спокойно, — не будете ли вы возражать, если мы проведем репетицию здесь, в вагоне? Не помешаем ли мы вашим занятиям?
— Он же козел, ты не заметил? — Маша ткнула пальцем в кабинет Кусяшкина.
Господин Пьер Ч. развел руками:
— Это — вопрос? — Рехвиашвили начал раздражаться.
— Я буду счастлив, но…
— Свифт! — рявкнул господин Арнольд. — Если вы позволили включить в контракт пункт о перевозке рояля, пункт, на который мог согласиться только сумасшедший, то напоминаю…
— Ну не ответ же. Я спросила — ты заметил? А то, может, ты его не рассмотрел.
— Но ведь вы сами… — выдвинул Свифт вперед нижнюю челюсть.
— То напоминаю, — громовым голосом перекрыл его господин Арнольд, — что в контракте нет пункта, запрещающего мне назначить репетицию в поезде! Через десять минут начало! Всех в мой вагон! «Воровка»!
— Все. Потом разберемся. Тихо, я прошу еще раз.
— Импотент! — крикнула мадам Туруханова.
И все имеющиеся в наличии сотрудники ВИНТа потекли в кабинет нового начальника.
— Я имею в виду увертюру к опере Россини «Сорока-воровка»! Мы с нее начнем. А что касается импотента, то еще посмотрим! — рявкнул господин Арнольд. Потом концерт Рахманинова! Мадам будет играть, стуча пальцами по столу, сидя передо мной!
— Значит, так, товарищи наемные служащие, — начал он, когда все расселись. — Допускаю, что, э-э, начинать этот разговор преждевременно, логичнее и, э-э, последовательнее было бы положиться на поступательное развитие событий, дождаться аттестации и тогда приступить к процедуре знакомства, но, э-э… — он почесался и скрылся под столом, куда за секунду до этого он уронил ручку из чернильного набора Кусяшкина. Винтовцы не дыша прислушивались к пыхтениям и шуршаниям, доносившимся из-под стола, и, не отрываясь, смотрели на спинку кресла, в котором только что восседал новый шеф. Однако когда его рыжая голова появилась наконец над поверхностью стола, все вздрогнули и отпрянули.
— О-ля-ля! — воскликнул Свифт. — Это превосходная идея!
— На чем, э-э, я прервал свою речь, господа? — поинтересовался субъект безо всякого, впрочем, интереса.
Снова грохнула тамбурная дверь. Появился помятый итальянско-арабский человек с крокодиловым чемоданом.
— На \"э-э-э-э\", — громко ответила Маша.
— Место семь! — сказал он проводнику.
— А, да, так вот, — продолжил рыжий, — кое-кто из вас, вероятно, то есть, я хочу сказать, не исключено, останется на фирме, но, э-э, скажу мягко, не все. То есть я имею в виду, э-э, немногие. Даже, правильнее будет сказать, мало кто. Можете задавать.
— Дорогой мсье, тут особые обстоятельства, — кинулся к нему Свифт, — не согласитесь ли вы занять место в другом вагоне?
— Вопросы? Вопросы вам можно задавать? — спросил Рехвиашвили.
— И не подумаю, — сказал с акцентом крокодиловый чемодан.
— Разумеется. А что вы еще умеете задавать?
— Но в таком случае вам придется испытать некоторые неудобства — здесь будет немного шумно.
— Еще он умеет задавать перцу, — пискнул кто-то из девушек, своевременно позаботившихся о своем хорошем настроении.
— Это ваше дело! В билете не сказано, что гарантируют тишину. — Крокодиловый чемодан исчез в купе.
— Э-э, пожалуйста, — рыжий плавно, а-ля умирающий лебедь, взмахнул левой рукой в воздухе и принялся чесать ею правое ухо.
Свифт рысью бросился к выходу.
— Вы не представитесь? — в устах Рехвиашвили это предложение действительно прозвучало как вопрос.
— У нас были все шансы победить! Все шансы, — говорил господин Арнольд господину Пьеру Ч. — Среди всех прекрасных оркестров, приглашенных на фестиваль, наш, несомненно, лучший. Лучше Магдебургского, лучше Мерзебургского и лучше Вильегорского. И вот — пожалуйста!
— О да, прошу великодушно меня простить, Гуревич Пьер Петрович.
Стали появляться музыканты с инструментами.
— И кем вы нам приходитесь?
— Скрипки — купе 3, 4. Альты — купе 5. Духовая группа — 8, 9. Контрабасы — в коридоре! Тарелки — в тамбуре! — кричал Свифт.
— Большинству, э-э, никем, ибо я намерен сменить кадровый состав, а тем, кто меня удовлетворит (девушки в углу прыснули), — владельцем фирмы ВИНТ. Вы, вероятно, коммерческий директор? Швилидзе?
Началась настройка.
— Рехвиашвили, — мрачно поправил Сергей.
— Маразм имеет пределы, — сказал молодой скрипач.
— Неважно. Коммерческого директора я планирую, э-э, незамедлительно… Да. Вот так. — Он замолчал и уставился в окно.
— Должен иметь! Но не имеет, — сказал виолончелист в черной ермолке.
— Незамедлительно — что? — уточнил Рехвиашвили.
— Эй, Свифт! Мы не помещаемся. Куда мы будем выдвигать кулису? — кричали тромбонисты из девятого купе.
— Незамедлительно сменить, — с готовностью ответил рыжий. — На более, э-э, толкового.
— В коридор! Дуйте в сторону коридора! — отвечал Свифт.
— Сделка уже оформлена? — спросил Рехвиашвили, багровея. — Сделка по продаже нашей фирмы.
— Уберите литавры, дайте пройти, уберите литавры.
Рыжий насупился:
— Что вы мне тычете в лицо смычком?
— Не вашей, Швилидзе. Нашей. Да, почти оформлена. Договоренность с вашим бывшим руководителем достигнута, адвокаты — мой и его — готовят документы, и окончательная встреча у нотариуса через два дня. Через два.
— Я не тычу, а канифолю.
— Так канифольте смычок, а не мое лицо.
— Вот через два дня и поговорим. — Рехвиашвили встал и решительным жестом указал рыжему на дверь. — Вон отсюда.
Крокодиловый человек выглянул в коридор.
— Э-э, не понял вас? — рыжий заерзал.
— Перевозка сумасшедших? — спросил он Клода.
— Не понял? У нас не принято кого попало пускать в кабинет начальства. Здесь ценности, документы; здесь чисто, между прочим, и нечего грязь носить. Пошел вон.
— Мы художники, мы должны уважать друг друга, — кричал Свифт.
— Я! — рыжий взвизгнул. — Я! Я хозяин этого кабинета и этой фирмы!
— Вы что, хотите один три места занять?
— Как мы поняли из твоих невнятных объяснений, ты еще не хозяин, так что вали отсюда.
— Я сорок лет играю на виолончели раздвинув колени и иначе не умею!
Рыжий вцепился в подлокотники кресла и злобно уставился на Рехвиашвили. Выражение лица у новоявленного шефа было такое, как у верблюда перед плевком. Тогда Рехвиашвили подошел к нему сбоку, взял за шиворот, легко вынул из кресла и поволок к двери. Рыжий безвольно болтался в руках Сергея, то задевая ногами пол, то вяло помахивая ими в воздухе. На лестнице Рехвиашвили разжал кулак, в котором был зажат воротник куртки непрошеного гостя, и рыжий, как тряпичная кукла, плюхнулся на пол.
— С вашим задом вам место на крыше!
— Чтоб духу твоего… — И коммерческий директор с грохотом захлопнул дверь. Коллектив \"наемных служащих\" разразился бурными аплодисментами.
— Что вы топчетесь? Вы раздавили мой мундштук!
— А сам-то призывал — \"тихо, вежливо\", — радостно щебетала Маша Сухова из \"продаж\", — а каким львом оказался. Ну чистый тигр. Царь зверей. Гордый и прекрасный.
— Всё! Здесь полно! Вы что, обалдели? Идите со своей трубой в тамбур!
— А хватка, хватка какая. Не тигр — бульдог, — по-мужски похвалил программист Дима. — Ну, ребятки, теперь выпивать. С горя.
— А вы идите в задницу!
Странный субъект тем временем поднялся и не отряхиваясь двинулся к выходу. Там, дойдя до ближайшего телефона-автомата, он набрал номер и сказал буквально следующее:
— Головы! Осторожно, головы! Заноси свой конец!
— Э-э, это я. Да. Да. Все прошло очень удачно. Очень. Да.
— Кто так носит арфы! Кто так заносит арфу в купе! Разве так заносят арфу в купе?! Эх!
И повесил трубку.
— Дайте мне ЛЯ! Дайте ЛЯ!
— Мы артисты, так будем же артистами!
Глава 38. ВАСИЛИЙ
— Дайте ЛЯ! Дайте ЛЯ!
Саня изображала опытного кулинара. Она с немыслимой скоростью строгала салат и овощи для борща, параллельно мешала что-то жареное в сковородке, мыла зелень и терла сыр.
— Нате, ничтожество!
— Наши отношения никогда еще не заходили так далеко, — томно заметил Василий, наслаждавшийся предвкушением ужина в милом его сердцу обществе. — Что может быть притягательнее? Девушка готовит обед, а мужчина наблюдает за этим.
Господин Пьер Ч. сидел на откидном стуле в коридоре. На шее у него лежала доска с партитурой. В его левое колено больно упирался острым ребром контрабас. В правое то и дело бились толстые ляжки вертящегося во все стороны господина Арнольда.
— Концертмейстеры групп, высуньтесь из купе! — господин Арнольд постучал палочкой по оконному стеклу. — «Сорока-воровка» с первой цифры, мерзавцы!
У старшего оперуполномоченного не возникало ни малейшего сомнения, что вся мизансцена посвящена ему. Бывает театр одного актера, а бывает — одного зрителя. Если бы, кроме Сани и Василия, на кухне был еще кто-нибудь, спектакль был бы загублен, и все Санины старания превратились бы в простое приготовление еды, на кото-: рое и смотреть-то не хочется. А так — Саня собрала волосы на затылке в пучок, заколола кадкой-то кривой пластмассовой палочкой, и когда один, два, а то и три волоса вываливались из этой СЛОЖНОЙ конструкции, она сдувала их со лба и чесала нос тыльной стороной ладони. Она надела шорты и длинную майку и шныряла туда-сюда, а Василий внимательно следил за ее передвижениями. Она поворачивалась к нему то так, то эдак, то кармашком на майке, то разрезиком на шортах. Прелесть! И столько в ней было нежности, столько интимности.
— Старая сволочь! — закричали музыканты.
— Еще пять минут потерпи, паразит, — говорила она ласково. — Все почти готово, и скоро твоя ненасытная утроба получит свое.
Поезд громыхал в тесном ущелье между скалами и вдруг выскочил на равнину. Стало тихо.
— Я никуда не тороплюсь, солнышко, хотелось бы только, чтобы еды было побольше и чтобы она была повкуснее.
— Тра-та-та-та! Тра-та-та-та-та! — нежно пропели колеса.
Саня брызнула в него водой с петрушки — ну это ли не заигрывание? — и опять устремилась к плите. Тут-то и зазвонил телефон.
Господин Арнольд поднял палочку… И…
— Подойди, — велел Василий, а сам пошел в комнату и снял параллельную трубку.
Взвился, вознесся, взлетел Россини!
Саня осталась на кухне. Было видно, что она волнуется.
«Как они играют! — подумал господин Пьер Ч. — Как они любят друг друга! Боже, как они играют!»
— Але. Здравствуйте.
Все! Все, что было противоречиво, озлобленно, не понято, — исчезло. Немыслимое блаженное единство! Господин Пьер Ч. слышал каждый инструмент в отдельности и все вместе. И каждый звук наполнял несравненной радостью его душу, его сердце, его голову, каждую частицу его тела. Контрабас всей тяжестью вдавливал свое ребро в ногу господина Пьера Ч., и господину Пьеру Ч. казалось, что прекрасные низкие звуки текут блаженной дрожью из его коленной чашечки. Музыканты страстно целовали медь. Мелко рукодельничали над стальными нитками, вправленными в благородное дерево. Заглатывали жадно костяные наконечники. Всяк своё! Всяк не как другой!.. И… одновременно с колесами поезда, со скоростью, с высокими облаками, с вечерней росой, с солнцем, которое уже коснулось нижним краем черной массы далекого леса… одновременно… с трясущимися толстыми губами седого Арнольда, с его волосатыми пальцами, которые легко и властно танцевали в воздухе… одновременно… со всей черной смутой души господина Пьера Ч… смутой, от которой он хотел убежать в своих необыкновенно удобных ботинках, уехать в бесконечно идущем поезде… одновременно… с ежемгновенно улетающими в прошедшее частичками нашей невеселой жизни, которые, отлетев, на расстоянии кажутся сверкающими осколками веселья… одновременно! Едино, вместе! Так вместе, так дружно, так любовно, как и быть-то не может:
— Здравствуйте, Александра. Это Рэне Ивановна. Не поймите меня превратно, но мы хотели бы сделать вам предложение. Наш фонд готовит сейчас проведение семинара для журналистов в Греции. Не согласились бы вы принять в этом участие?
— Та-ра-та-тá-рам! Та-ра-та-тá-рам! Та-ра-та-тá-рам, та-рá-рам, та-рá-та-там!
— Разве это ваш фонд, Рэне Ивановна? — Голос Сани звучал достаточно твердо, хотя поджилки у нее тряслись. — В редакцию пришла бумага из фонда Моррисов.
«Бог мой! — думал господин Пьер Ч. — Мой Бог!»
— Да, стажировка будет проводиться по линии Моррисов, но на наши деньги. Так как?
7
— Но в фонде Моррисов ничего об этом не знают.
Жаркий день выдохся, испарился, поднялся красноватыми отблесками к высоким облакам, а на его место откуда-то из щелей и выбоин асфальта, из ржавых мусорных баков, из дыр подвалов вместе с запахами отходов, с потрепанными жизнью кошками вылез промозглый бескислородный с колючей пылью вечер.
— Уже знают. Мы сегодня отправили им программу, и они согласились. Так вы хотите поехать? — Рэне Ивановна была сама доброжелательность.
— Если я правильно вас поняла, Рэне Ивановна, в ответ на вашу любезность мне придется отказаться от написания материала о пансионе? спросила Саня.
Александр Петрович перебежал улицу, как простреливаемое пространство. В затылке пузырился холодок детского страха — зацепят, достанут, не дадут уйти! Достали! Споткнулся о ступеньку тротуара. На правую ногу… Ушибся. Пошел медленно и снова споткнулся — о совершенно незаметный бугор асфальта. И опять на правую. Чертыхнулся. Остановился. Сказал вслух:
— Разумеется. Так как?
— Ведь сегодня не понедельник и не пятница, сегодня среда.
— Нет. Я не переношу жару, а из греков люблю только древних.
Поборов ветер, открыл тяжелую дверь парадной.
— Но вы все-таки еще подумайте, — чувствовалось, что дама с трудом сохраняет спокойствие, — может получиться так, что материал ваш все равно не выйдет, но и в Грецию вы не поедете.
Когда лифт подъезжал к третьему этажу, он услышал голоса на площадке, и каждый голос был ему знаком. Александру Петровичу захотелось, не открывая дверей, нажать на кнопку первого и уехать… уйти из этого дома. Он стиснул зубы и клацнул дверной ручкой.
— Это почему же он не выйдет? — Саня перестала бояться и тоже разозлилась.
Врачи давно запретили Всеволоду Матвеевичу курить, пить и есть острое. Ампутировали пальцы правой ноги и грозили отрезать всю ступню. Сева курил и пил. С демонстративной тоской отказывался от горчицы, но от огненных кавказских приправ отказаться не мог. Ткемали и аджику постоянно привозили бесчисленные южные друзья. Однако курение в квартире было табу! Новичкам об этом говорили прямо и грозно. Говорил сам Сева. Говорили постоянные визитеры, говорила бессловесная жена Севы Вера. Говорила мать Веры Софья Марковна, женщина не слишком старая, со странным выражением лица — постоянной смесью испуга и презрения.
— Мы уже переговорили с вашим начальством, и нас заверили, что все будет в порядке.
— Ax, так. Могу вас заверить, что, если материал не удастся опубликовать в нашей газете, его опубликуют в другой. С радостью. Всего доброго и спасибо за предложение.
Курить выходили на лестницу. Впрочем, курили и в квартире — в кухне и в передней. Сам Сева курил везде. Особенно в спальной. В гостиной курили только с особого позволения Веры особо уважаемые гости, а такие бывали чуть не каждый день. И тогда, за компанию, курила сама Вера. И все остальные тоже курили. Софья Марковна курила непрерывно. Сын Севы Максим курил тайком в уборной. Дочь Марианна запиралась в ванной, пускала душ и тоже курила. Курить начинали с утра, но особенно много курили по вечерам. Курили и ночью.
Василий вернулся в кухню, Саня сидела за столом, злая и красная.
— Ну что — съел? \"Тебя хотят убить! Я посижу у тебя в засаде! Они узнали твой домашний адрес!\" Мыслитель, стратег! Как умно все придумал, как убийцу заманил! Вася, они не убить, а купить меня хотят! Это просто взятка, понял?!.
Александр Петрович присоединился к компании куривших на лестнице.
Понял. Он понял.
— Что так поздно? Покажись Ирине, она злится, — сказал Брося (Борис Ростиславович курил «Беломор»).
— Что ты разоралась? Ты же от взятки отказалась, решимость довести дело до конца продемонстрировала. Так что покушение очень даже возможно.
— У меня сын болен. — Александр Петрович тоже закурил. В квартиру идти не хотелось. — Ну что у вас тут? — Он заметил, что народ был на удивление не пьяный.
— Да перестань! — Саня стукнула по столу ладонью только-только освобожденной от гипса руки и тихонько взвизгнула. — Какое там покушение! Ладно, садись ешь. И зови Леонида из подворотни, пусть тоже поест. Порадуй его, что охранять меня больше не надо, никому я на фиг не нужна.
Помалкивали. Ходили неспокойно по площадке. Так большой группой курят на лестнице, когда в доме покойник.
Василий запечалился: вот и конец интиму.
— Как Севка?
Сейчас припрется Леонид, будет жрать борщ, злорадно ухмыляться, высказываться о глубине версий капитана Коновалова. Саня тоже хороша, вот и пойми ее. Сначала вопит, как мы ее подставляем под удар; потом чуть не плачет, когда выясняется, что убивать ее никто не собирается.
— Нормально, — сказал Брося. — Принимает итальянца. Паркетти из Рима… который его книжку по-итальянски издавал.
— Паркетти-то Паркетти, а вот переводчица у него — потрясающая баба, — гудел Контрик Воровский (Воровский курил «Винстон».) Это баба! Сильная баба. Не слабая баба переводчица у Паркетти… Баба что надо…
Василий сосредоточенно собрался, мрачно сказал, что \"спасибо, не голоден\", пообещал, что \"лейтенант сейчас прибудут\", попрощался и ушел. Особое внимание он обратил на то, что Саня даже не попыталась догнать его и вернуть. Правда, уходил он стремительно, но минут десять посидел в подъезде на подоконнике и покурил. Могла бы и одуматься. Нет, не вышла, не позвала.
— Глеб Витальевич здесь, — ровно сказал Брося.
— Иванов? — Александр Петрович насторожился.
Глава 39. ИРИНА
Конечно, Сева — человек общительный и со связями, но зам. зав. отделом ЦК на гулянке сослуживцев — дело нечастое.
— Как нога-то у Севки?
Ирина страдала, но страдала активно. Ей хотелось со всеми и постоянно обсуждать сложившееся положение. Разговаривать, однако, удавалось только с мамой и Геной, и оба ее вынужденных собеседника на страдательные речи Ирины реагировали неправильно. Мама призывала съездить к Ивану и поговорить. Гена затравленно молчал, боясь сказать что-нибудь не то. И все-таки сказал:
— Может, тебе пока устроиться на работу?
— У Всеволода Матвеевича все нормально, а вот вам, Александр Петрович, я удивляюсь! — Из-за клетки лифта выдвинулся невидимый до сих пор Костя Шляпин (Костя курил «Новость»). — Вы-то как могли меня не поддержать утром у Блинова? До каких пор мы будем пропускать через себя поток серости и замалчивать то, что является действительным нашим достижением? Сегодняшнее обсуждение — это не мелочь. Такими «мелочами» уничтожают самую суть! Разработка Всеволода Матвеевича — это же комплексная идея, нельзя в ней что-то принять, а что-то не принять. Тут или все, или ничего. А когда я в открытую говорю об этом, вы молчите. А уж вас-то, как никого другого, это должно касаться. Это ведь и ваш труд.
— Да? Это на какую же? — язвительно поинтересовалась Ирина.
— Да, и мой тоже, — глухо сказал Чернов, глядя в сторону.
— По специальности. Ты же математик.
Он смотрел через окно на совершенно пустой колодезный двор, по которому ветер зло гонял газетный лист.
— Ага. Ты, Гена, умник. Я была математиком, точнее — программистом, пятнадцать лет назад. С тех пор все изменилось до неузнаваемости.
— Когда я пересказал Всеволоду Матвеевичу свое выступление, он сразу спросил: ну а что Чернов? И что я мог ответить? Что вас интересуют только подъездные пути?
— Кто — математика изменилась? Ирина застонала. Объяснять Гене, чем отличается математика от программирования, было абсолютно бесполезным делом. Самым неприятным оказалось то, что мама Гену поддержала:
— Да-а… сильно тебя Севка нес… — сказал Брося.
— А то и работать — так что ж. За детьми я присмотрю.
— Я б с такой переводчицей, как у этого Паркетти, тоже бы махнул куда-нибудь в Италию, — плел ерунду Воровский. — Такие бабы на дороге не валяются.
— Мама! Дети привыкли жить так, как они живут сейчас. Есть нормально, одеваться нормально. А мне, если работать, придется начинать с нуля. Помнишь, как мы жили, когда учились в университете? Только тогда у меня детей было в три раза меньше.
— Впустую вы себя накачиваете, Костя, — сказал Александр Петрович. — И Севу зря тревожите. Наши утренние разговоры — чистая формальность. Пустое дело. Не тут все это решается. И к тому же давно уже решилось… Ярмак сам это понимает… иначе взял бы машину и прикатил бы… Неужели вы сами не видите…
— А почему же ты к нему не едешь? — со времен их развода мама никогда не называла Ивана по имени.
— Я вижу, Александр Петрович, я прекрасно вижу, что вы смирились с поражением. Вам все равно. А мы сдаваться не собираемся. Мне очень жаль, Александр Петрович… Я с первого дня в институте ориентировался на вас. Вы для меня после Всеволода Матвеевича были первым человеком. И ваша жадность к работе, и ваша бескомпромиссность… и вообще. (Шлянии поднял голос на тон вверх.) Тугодумы и невежды из Госстроя давно бы раскачались, если внутри нашей группы не появилось бы равнодушие! Вы извините, что я вам это говорю… но мне обидно… вы стали другим, Александр Петрович!
— Потому что он уже скорее всего получил результаты генетической экспертизы — мне сказали, что он взял волосок Павлика и уже отвез его в лабораторию.
— Тебя давно ждут! Что ты здесь толчешься? — В дверях стояла Ирина Одинцова, если это была Ирина, а не ее писанный многими красками портрет.
— Ой, вот беда! — Мама схватилась за голову. — Что же делать? Надо же что-то делать!
Тонкая и многоцветная подкраска лица под пшеничной крышей стрижки с вызывающе смелыми крупными завитками. Голые плечи, сверкающий паучок, низко спустившийся по золотой цепочке в глубокую выемку между маленьких плотных грудей. Длинное черное платье, серебряные туфли… картина, портрет, мечта! Немецкий экспрессионизм двадцатых годов. Ретро! Глаза — белым и зеленым! Рот — красным с темно-коричневой обводкой. Ресницы — синим! И мушка! Мушка — черным! В двух пальцах правой руки — длинная черная, жутко заграничная сигарета. Ретро! Мечта! Какая гладкая кожа! Совершенно чужая изумительная женщина.
— Сама ему эту идею подала, так ведь? — напомнила Ирина.
— Я не толкусь, я только пришел — у меня сын болен, — хмуро сказал Александр Петрович.
— Небось и без меня догадался бы.
— Что с ним?
— Не знаю.
— Там серьезно.
— Ты меня винишь, Ириша? — Мама выглядела жалко.
— И здесь все очень серьезно. Именно сегодня тебе надо быть вовремя! Я ждала сорок минут на улице. Пьяные мужики глазеют, зазывают в машины. — Лицо Ирины было спокойно, но голос заметно окрашивался бешенством.
— Ой, мам, я жизнь виню. Ивана, Гену. Детей — они своему папаше все гадости прощают. Как Лиза говорит? \"Папу можно понять\". Только меня никто понять не хочет,
— А не надо в таком виде на улице стоять. В таком наряде надо выходить из длинного автомобиля и идти по ковру через вертящиеся стеклянные двери.
— Детей винить нельзя — они дети. Потом во всем разберутся.
Ирина громко икнула. Это было очень неожиданно, но вовсе не смешно, а скорее страшновато и угрожающе. Сослуживцы стали всасываться в светлую воронку передней. Они остались на площадке вдвоем, и Ирина ногой лягнула дверь. Цокнул замок.
— Когда — потом? На моих похоронах?
— Что ты, что ты! Нельзя так говорить! — Мама замахала руками.
— Ты сходишь с ума! — сказала Ирина. — Я не хочу возиться с сумасшедшим. Опомнись, слышишь! — крикнула она и снова громко икнула. — Ты для всех становишься посмешищем. Нельзя же оригинальничать беспредельно. Тебя Сева ждет. Тебя ждет Иванов! О тебе Паркетти спрашивает, а ты стоишь на лестнице и выслушиваешь нотации этого мальчишки Шляпина. Что происходит? Почему ты просто не пошлешь его подальше? Или боишься? Как всего на свете? Как своей жены до сих пор боишься? Только меня не боишься, а мучаешь меня. Мучаешь и мучаешь, кретин.
— Почему нельзя? Когда я думаю, что Иван уедет и я останусь в дураках, мне жить не хочется. Да! Да!
— А вдруг не уедет? Почему обязательно уедет?
Александр Петрович никак не мог ничего сказать. Хотел и не мог. Только тяжело сопел. Ирина Одинцова подошла и обняла его за шею. Острая смесь косметических запахов и коньяка всколыхнула в Чернове что-то непережитое, но знакомое… может быть, прочитанное… или очень детское… досознательное… Объятие матери, вернувшейся из гостей. Тогда, перед войной, тоже сильно красились… Довольный басок отца. Глаза мамы блестят, малюсенькие комочки туши на ресницах, сверкает заколка в черных пышных волосах, зубы в улыбке белые, ровные: «Мой маленький еще не спит, а мы уже вернулись…» «Ничего, ничего, еще поглядим, кто кого!» — довольно басит отец, потирая руки. Да-да. Так было. Очень незадолго до того, как жизнь стала страшной…
— Я вчера была на его фирме. Фирма готовится к продаже. Мне Маша звонила — вчера уже новый хозяин приходил — знакомиться. Завтра или послезавтра уже продадут. И все. Тогда — все.
Александр Петрович молчал и думал.
— Что с тобой, Сашенька? — говорила Ирина. — Возьми себя в руки. Если ты будешь такой, они тебя скатят под гору. И тогда я уйду от тебя. А я не хочу от тебя уходить. Сашенька, Сашура! Ну что там с Петькой? Вылечим мы его, я позвоню Льву Яковлевичу, он его посмотрит. У меня тоже Ленка больна. Отравилась чем-то. Ну, Сашок! Сегодня поедем к тебе, да? Ты меня послушай. Блинов кончился — это ясно. Сегодня я это поняла абсолютно. Севка его в покое не оставит, а у Иванова с ним какие-то старые счеты. Видимо, опять будет Кроманов, и тогда Севкин принцип пройдет как основной.
Глава 40. ВАСИЛИЙ
— И ты уже все забыла? — Александр Петрович взял Ирину за талию и отстранил от себя, но не выпускал, держал крепко. — Какой Севкин принцип? От Севки было только десяток банальностей на трех страницах… а потом болезнь… Какой Севкин принцип?
Квартира Кусяшкина была опечатана. Пока Леонид ковырялся с печатями, Василий осматривал лестничную площадку. Неудачная. Всего две квартиры — одна напротив другой, шансов, что кто-то что-то видел, почти никаких. Да что там почти, просто никаких. Соседи уже все рассказали, и рассказ получился недолгим: не видели, не слышали. Оперативники современных соседей невысоко ценили за невнимательность и нелюбознательность, называли их слепоглухотупыми. То ли дело в прежние времена — как хорошо, как сплоченно жили, от дверных глазков было не оторвать. И чего не знали — рассказывали. А сейчас — сонное царство.
— Ну твой, твой, — сказала Ирина. — Я тебе тогда говорила — пиши сам, помоги Севке, но не отдавай идею. Так ты же уперся! «Неважно — кто, важно — что!» Говорил это? А теперь поздно. Теперь уж будь до конца великодушным. Деваться некуда. Выпустил джинна из бутылки, сделал его мировой величиной — всё! Теперь обратно не запихнешь. Теперь пусть он тебе поможет. Он, кстати, по-моему, готов. Да и потом, Саша, ты не прав, не совсем уж Севка пустое место.
Леонид открыл наконец дверь. Следы криминалиста были видны сразу: контур тела на полу (\"Они что, теперь и живых людей очерчивают?\" — удивился Леонид); меловой кружочек — контур дна бутылки с коньяком, которым Кусяшкин отравился; рассыпанный порошок — отпечатки снимали. Кстати, без толку отпечатки только Кусяшкина.
— А разве я это сказал? Хоть раз? Ярмак — крупная фигура… но когда ты… которая все видела с самого начала… когда на твоих глазах…
Следователь Малкин тоже выразил желание осмотреть место происшествиями оперативники ждали его с минуты на минуту.
— Ну хватит, хватит, пошли, будь умным.
Накануне вечером Василий и Гоша еще раз попытались смоделировать психопортрет убийцы, которому помешали и Гарцев, и Грушина, и Кусяшкин. Гошин метод базировался на том, что, если какая-то деталь мешает выстроить версию, надо эту деталь временно убрать. Василию метод казался уязвимым и спорным.
Дверь открылась.
— А как, Гошечка, потом с ней быть, с деталью? — всегда спрашивал он гаденьким голосом.
— Чернов! Ира! Ну что вы в самом деле! Там ждут! — сказал Брося.
— Там видно будет, — уклончиво отвечал Гоша.
Из-за его спины выскользнула большеглазая, тоненькая, как девочка, Вера Ярмак. Обняла, расцеловала Александра Петровича добро, искренне, любовно:
Как ни странно, но Гошин метод время от времени срабатывал.
— Пошли, пошли, не грызи его, Ира. У меня все твое любимое — и паштет, и творог с чесноком. Пошли, пошли…
В данном случае следователь предлагал \"сделать вид, что Грушиной нет\", и сосредоточиться На двух совладельцах фирмы ВИНТ — Кусяшкине и Гарцеве.
И пошли.
— Если убить хотели только их двоих, то тогда все понятно. Либо конкуренты, либо наследники. Хоть есть, где рыться, — рассуждал Гоша.
Застолье перешло в третью стадию.
— Но убили-то троих. Ни конкурентам, ни наследникам девушка не могла помешать, — стоял на своем Василий.
Первая стадия — разрушительная, когда по ровненьким горкам салатов и паштетов, по сформованным эллипсам блюд, по зализанному заподлицо маслу в масленках наносят первые удары ножом. Первые грязноватые потеки от селедки на белоснежных тарелках. Первая дорожка красного вина на скатерти, посыпанная солью. Еще только пробуют — на тарелках все лежит отдельно и всего чуть.
Значит, она оказалась свидетелем. Она же приехала на место преступления раньше всех? Да. И что-то или кого-то увидела. Все просто. И если бы тебе, Василий, не отбили последние мозги на предыдущей работе в ОМОНе, ты и сам бы догадался.
Вторая стадия — упоительная. Еще манят сациви, и лобио, и фаршированные помидоры, а уже две горы горячего мяса на двух концах стола. И обносят картошкой. На тарелках — буйные смеси из хорошо приготовленных продуктов, которых нигде не достать. Просят передать хлеб, и кусок идет по рукам через весь стол. Все что-то просят передать. И передают. Мельканье рук. Икорочкой несет. Поджаристо хрустит сочная кура с корочкой. И передают, передают. Ничто не стоит на месте. Все блюда висят над столом. Поднялись. Только передают и накладывают. И первые пустые бутылки из-под водки унесли в кухню.
— Моя предыдущая работа не дает покоя всей российской правоохранительной системе. Хотя ты, Гоша, как мужчина хилый и блеклый, завидуешь моей мощи вполне закономерно, и выпады твои меня не удивляют, огрызался Василий. — Удивляет меня твое упорное нежелание обращать внимание не только на ТВОЮ единственную версию, но и на другие. Ведь не исключено же, что убить с самого начала хотели всех троих?
Третья стадия, когда все уже несколько раз переменили места и теперь каждый вяло ест из чужой тарелки остатки чужой еды, пьет водку из фужера и запивает боржоми из рюмки-наперстка. Первый окурок, запутавшийся в волокнах куриного мяса. Торт щетинится орехами — пухлый, огромный, вкусный, но — некуда! Некуда!
— Да? — Гоша ехидно прищурился. — Для этого хорошо подготовились, взяли из-под шкафа камень, среди бела дня, практически на виду у всех спихнули человека с балкона. Типичное хорошо продуманное убийство. А потом, одна \"только версия\" — это все-таки лучше, чем ни одной.
— Кто чай, кто кофе?
— Тогда почему, раз тебе все кажется таким непрофессиональным и случайным, ты допускаешь участие конкурентов ВИНТа? Богатые люди устраняют конкурентов иначе, — гнул свое Василий.
— Где ваша рюмка?
— Да. Это — да, — соглашался Гоша. — Но проверить надо. Наследники, конечно, более вероятны.
— Моя вот… правда, на ней помада, ну неважно.
— Наследница. Вызови ее, поговори. Мне слабо верится, что это она. Но алиби нет, только ее мать может подтвердить, что она была дома во время всех убийств.
— Он говорит, что нигде так не кормят, как в русских домах.
— Все три раза дома? Хм, странно, — заметил Гоша.
— Больше не могу.