— Масса Бидвелл имеет на вас зуб, — сказал он, — потому что вы задаете такие вопросы. Масса Бидвелл хочет поскорее сжечь миссис Ховарт и покончить с этим делом, чтобы спасти Фаунт-Ройал… Однако я заболтался, простите.
— Все это так, — сказал Мэтью. Он попробовал надеть свою рубашку, но прикосновение ткани к плечам все еще было слишком болезненным. — Я знаю, что у вашего хозяина большие планы.
— Да, сэр, огромные планы. Я слышал его разговор об осушении болот, для чего он хочет привезти сюда еще много черных. Работа, скажу вам, аховая. Москитов и других кусачих тварей там тьма-тьмущая, да еще аллигаторы и змеи. Только черные могут такое вынести. Вы, англичане, — уж простите за прямоту — хиловаты для этого. Я когда-то был крепок, да нынче уже староват.
Он вновь пробежался по струнам. Мэй долила воды из ведра в котел, а потом занялась котелком поменьше, гревшимся на приступке очага.
— Вот уж не думал, что доживу до таких времен, — тихо произнес Гуд, перебирая струны. — Тысяча шестьсот девяносто девятый. Еще чуток, и сменится столетие!
— Осталось недолго, — подхватила Мэй. — Низвергнется огонь небесный, и сгинет этот мир.
Гуд улыбнулся:
— Это уж как оно повернется. Может, мир сгинет в огне, а может, настанет век чудес.
— В огне, — твердо заявила Мэй. Мэтью догадался, что эта тема давно уже стала яблоком раздора в отношениях между ними. — Все сгорит дотла и потом начнется заново. Таков завет Божий.
— Там будет видно, — сказал Гуд примирительно, как настоящий дипломат. — Там будет видно.
Мэтью решил, что пора возвращаться в особняк.
— Еще раз спасибо за помощь, — сказал он, вставая. — Я вам очень…
— Нет-нет, не уходите так скоро! — засуетился Гуд. — Сделайте милость, сэр! Я ведь привел вас сюда, чтобы показать кое-что интересное.
Он отложил скрипку и вновь направился к полке с разными сосудами. Когда он выбрал среди них один, стоявший рядом с кувшином бальзама, Мэй тревожно воскликнула:
— Ты что такое удумал, Джон Гуд?
— Хочу ему показать. Пусть увидит.
Этот сосуд был накрыт крышкой вместо простой затычки, как у остальных, и Гуд эту крышку поднял.
— Нет! Это нельзя показывать! — На морщинистом лице Мэй появилось выражение, которое Мэтью определил бы как «неописуемый ужас». — Ты совсем умом тронулся?
— Все в порядке, — сказал Гуд спокойно, но твердо. — Я так решил.
Он посмотрел на Мэтью.
— Сэр, я верю, что вы порядочный человек. Я давно хотел показать это кому-нибудь, но… просто боялся.
Он заглянул в кувшин, а затем вновь перевел взгляд на Мэтью.
— Вы можете обещать, сэр, что никому не расскажете о том, что я сейчас покажу.
— Не уверен, что могу дать такое обещание, — сказал Мэтью. — О чем вообще речь?
— Видишь? Видишь? — Мэй ломала руки в отчаянии. — Он уже думает, как бы их стащить!
— Тихо! — шикнул на нее Гуд. — Не хочет он их стащить! Уймись ты, хватит уже!
— Да? А откуда вы это знаете? — строго спросил Василий.
— Что бы там ни было, обещаю это не красть, — обратился Мэтью непосредственно к Мэй, после чего снова сел на скамью.
— Марина была у меня, когда кто-то позвонил и рассказал об Оле и Роме. Вот. — В Люсином взгляде сквозило превосходство: ну что, съел?
— Это он только сейчас так говорит! — воскликнула старуха со слезами в голосе.
— Кто мог знать, что Грушина у вас?
— Все будет хорошо. — Гуд положил руку ей на плечо. — Пусть он все увидит, потому что с этим нужно разобраться. Я считаю, он должен это знать, поскольку его самого недавно обокрали.
— Все. Все знали. Она попросила секретаршу директора в своем лицее, если ей позвонят, всем давать мой телефон. Вот, и эта женщина сказала Марине, что в эту самую минуту у Романа любовное свидание в квартире у Ивана.
Гуд подошел к столу, перевернул кувшин и высыпал его содержимое перед Мэтью. У того враз перехватило дыхание. На столешнице лежали четыре предмета: осколок голубой керамики, изящная серебряная ложечка, серебряная монета и…
— И Грушина туда поехала?
— Да, сразу.
Рука Мэтью потянулась к четвертому предмету. Он взял его и начал внимательно рассматривать.
— А кто, кроме вас, знал, что Гарцев собирается поехать в квартиру к Кусяшкину? — Василий положил перед собой лист бумаги и взял ручку.
— Оля, я же вам говорю.
Это была золотая монета. Крест в ее центре разделял изображения двух львов и двух башен. По краю явственно читались надписи: «Carolus II» и «Dei Grat».
— А — еще?
— Зачем вам «еще»? Она же убийца.
В первый момент он подумал, что это та самая монета, которая была украдена из его спальни, но уже беглый осмотр показал обратное. Золото было испанским, без сомнения, но монета была другая. Чеканка на ней сохранилась гораздо лучше, а на обратной стороне присутствовала буква «Е» с завитушками и полустертая, но различимая дата: 1675.
— Конечно. Но таковы формальные требования.
— Еще Марина.
Мэтью взял серебряную монету, явно очень старую, с начисто стершимся изображением. Хотя ему удалось различить слабый намек на «Dei Grat».
\"Нет, все-таки дыроколом, — подумал Василий. — Оно надежнее\".
Он посмотрел на стоящего рядом Гуда.
— Это понятно. То есть мы догадались.
— Откуда они у вас?
— Еще та женщина, которая нам звонила. Прощание с гостьей было нежным, зато коротким. Василия спас Леонид, вернувшийся с компьютерной фирмы.
— Из нутра черепах, — сказал Гуд.
— Твои девчонки с каждом годом становятся все привлекательнее, заметил он, окинув Люсю придирчивым взглядом. — Хороша!
Однако его рассказ о фирме ВИНТ отбил у Василия всяческую охоту веселиться. Из всего, рассказанного Леонидом, было понятно, что формальный повод убить Гарцева был у его заместителя Ивана Кусяшкина и, главное, что Саня все это узнала два дня назад, после чего и пропала. И чем больше старший оперуполномоченный слушал младшего оперуполномоченного, тем тревожнее ему становилось. Под конец рассказа он был убежден, что у Сани серьезные неприятности.
— То есть как это?
— Так и есть, сэр. — Гуд покивал головой. — Я нашел их в черепашьих желудках. Ложка и серебряная монета были в брюхе той, что я поймал в прошлом году. Голубой осколок попал ко мне тем же манером… дайте вспомнить… где-то пару месяцев назад.
— А золотая монета?
Глава 13. АЛЕКСАНДРА
Очнулась я… правильно, гипс. Хотя гипс образовался не сразу, до него было приятное знакомство с приемным покоем (на редкость не подходящее слово для вышеназванного места) Института скорой помощи имени Склифосовского. Люди в белых халатах (словосочетание, запрещенное к применению в материалах сотрудников нашей газеты, ибо оно является отвратительным штампом), похоже, собирались ужинать.
— В первый вечер после того, как вы и судья сюда прибыли, — сообщил Гуд. — Масса Бидвелл велел мне поймать черепаху для ужина на следующий день. Мне попалась большущая. Вон ее панцирь висит. А монета оказалась в брюхе, когда я его вспорол.
— Кто девочку посмотрит? — вопрошала в пространство суетливая женщина лет пятидесяти, дергая мою каталку из стороны в сторону.
— А что тут? — поинтересовался молодой доктор, пробегая мимо с кастрюлей в руках.
Мэтью хмыкнул и повертел золотую монету в пальцах.
— Авто, — охотно ответила женщина.
— Ага, — с удовлетворением сказал доктор, уже практически скрываясь за дверями комнаты с приятным названием \"операционная\", — хорошо.
— Ты поймал всех этих черепах в источнике?
— А посмотрит-то кто? — добрая женщина не унималась.
— В нем самом. Да, сэр. Им, видать, по вкусу тамошний камыш.
— Может, нейрохирурги? — раздалось из глубины операционной.
Женщина быстро засеменила по коридору и заглянула в одну из дверей.
Мэтью отложил монеты и приступил к осмотру серебряной ложки. Покрытая темным налетом, с погнутым черенком, она тем не менее неплохо сохранилась после пребывания в черепашьем желудке.
— Где нейрохирурги? — спросила она. Потому, вероятно, что вопрос был обращен не к кому-то конкретному, ответа на него не последовало.
— Это очень странно, не так ли? — сказал он.
— Где эти гады?! — повторила женщина и на этом, посчитав свою миссию выполненной, удалилась в операционную, надо полагать, делать операцию. Вскоре оттуда раздался бодрый стук вилок.
— Вот я и так подумал, сэр. Когда я нашел эту золотую монету, а потом узнал, что вас через несколько дней обворовали… я даже не знал, что и подумать.
— Хоть бы дверь прикрыли, — простонала соседняя каталка. — Как можно?! Врачи ведь.
— Что ж, раз врачи, им с голоду умирать? — возразил ей мужчина потрепанного вида с окровавленной головой. — Покушают и полечат нас.
— Понятно.
Надо сказать, нас, которых следовало полечить, в приемном покое было немало, и, пока доктора «кушали», работы у них прибывало. Привезли еще две каталки, причем дама на одной из них вежливо поинтересовалась:
— Кто крайний?
Мэтью еще раз взглянул на дату чеканки золотой монеты, а затем осмотрел голубой осколок, прежде чем опустить его обратно в кувшин вместе с остальными находками. Он заметил, с каким облегчением восприняла это Мэй.
— А что, здесь живая очередь? — спросила я, потому что рука и голова болели страшно и крайней быть мне не хотелось.
— Обещаю об этом молчать, — сказал он. — Насколько могу судить, это никого не касается.
— Местами живая, а местами уже нет, — мрачно отозвалась первая каталка. — Вот вам бесплатное здравоохранение. Все у нас в стране так.
— Спасибо, сэр, — сказала она с благодарностью.
Мэтью поднялся.
— Не имею понятия, почему эти вещи оказались в желудках черепах, и это действительно вопрос, требующий ответа. Гуд, если при поимке черепахи тебе снова что-нибудь такое попадется, дашь мне знать?
— Обязательно, сэр.
— Хорошо. А теперь я должен вернуться в дом. Отвозить меня не надо, я охотно пройдусь пешком.
Разнообразие вечеру придавала голосистая гражданка на коляске, которой, по ее словам, точнее, крикам, автобус проехал по ноге.
Он проследил за тем, как Гуд закрывает кувшин и ставит его на полку.
— Позволь задать один вопрос, на который мне нужен прямой и честный ответ: ты считаешь Рейчел Ховарт ведьмой?
— Ой, ой-ой-ой, нога-нога. Да когда ж они появятся-то?! Что ж такое?! Ой-ой-ой!
Гуд ответил без колебаний:
— Как же вас так? — без интереса спросил окровавленный.
— Нет, сэр.
— На рынок оптовый ехала, ой-ой-ой, а он, подлец, двери закрыл и поехал, ну я прям туда, ой, теперь уж все!
— Тогда как ты объяснишь показания свидетелей?
— Да с чего вы взяли? — тусклым голосом возразил окровавленный. — У вас небось и перелома нет.
— Я не могу это объяснить, сэр.
— Нет?! Это у меня-то нет? Да там все переломано! Вон как нога распухла, — дама с гордостью предъявила всем ногу, но, поскольку нога была в сапоге, публика не смогла полюбоваться тем, как именно она распухла. Сапог как сапог. Грязный, правда, очень.
— Вот и я не могу, — сказал Мэтью. — В этом вся проблема.
— А я вам говорю — нет перелома, — окровавленный, похоже, не собирался отступать. Дама, впрочем, тоже.
— Да что вы понимаете? Вот из-за таких, как вы, у нас такие дела творятся и такое вот здравоохранение.
— Я вас провожу, — вызвался Гуд.
— Из-за него? — спросил проходящий мимо врач и с сомнением посмотрел на окровавленного.
К дискуссии подключился немолодой гражданин без следов повреждений на теле:
Мэтью попрощался с Мэй и в сопровождении старика вышел из дома. По пути обратно к конюшне Гуд, державший руки в карманах коричневых бриджей, тихо сказал:
— Если б у вас был перелом, вы бы так не орали.
Дама, несколько озадаченная столь парадоксальной логикой, немедленно поинтересовалась:
— Мэй вбила себе в голову, что нам надо бежать во Флориду. Мол, возьмем эти монеты, золотую и серебряную, и однажды ночью сбежим. Пусть себе думает, если ей от этого легче. Но мы с ней давно уже не в том возрасте, чтобы бегать. — Он взглянул на грязную дорогу под ногами. — Я ведь попал в рабство еще мальчишкой. Моим первым хозяином был масса Каллох, в Виргинии. Я видел, как распродали восьмерых детей. Видел, как запороли до смерти моего брата за то, что он пнул собаку белого человека. Видел, как выжигали клеймо на спине моей маленькой дочери, а она умоляла меня их остановить. Вот почему я играю на скрипке, которую дал мне масса Бидвелл, — только так я могу заглушить ее голос в моей голове.
— А как бы я орала?
— Извини, — вымолвил Мэтью.
— А никак. Сидели бы молча.
— Это почему же?
— За что? Разве это вы ее клеймили? Да я и не жду никаких извинений. Я лишь говорю, что моей старухе нужно мечтать о побеге во Флориду так же, как мне нужно играть на скрипке. Как любому человеку нужна какая-то причина, чтобы жить дальше. Такие вот дела… сэр, — добавил он в последний момент, вспоминая свое место.
— Потому что — кто больше всех вопит, у того самая ерунда и оказывается. Тем более — автобус. Что он может сломать? Там же колеса огромные.
Когда они достигли конюшни, Мэтью заметил, что старый раб замедляет шаг. Похоже, он хотел что-то добавить, но еще не сформулировал свою мысль. Но вот Гуд прочистил горло и сказал, опасливо понижая голос:
Дама задохнулась от возмущения и опять запричитала, на этот раз, по-видимому, в знак протеста.
— Но-о-гу, посмотрите кто-нибудь мою но-о-гу! — выла скандалистка то ли с переломом, то ли без. Ей даже удалось схватить за край халата проходившую мимо медсестру.
— Я не верю, что миссис Ховарт ведьма, сэр, но все же в наших краях творятся очень нехорошие вещи.
— Ногу? Да бог с вами! Еще инфекцию занесу, — ответила та и ловко высвободила халат из цепких рук задавленной автобусом.
К ее крикам добавились стоны из коляски справа и тихое повизгивание со стула слева. В глубине отделения кто-то все еще искал нейрохирургов, в операционной по-прежнему стучали вилками.
— Не могу не согласиться.
Дожидаясь врачебного осмотра, от которого, я не сомневалась, докторам все равно уйти не удастся, я старалась успокоиться и осмыслить произошедшее. Первое удавалось с трудом — мне было по-настоящему страшно. Второе более или менее получилось. Кто-то хотел меня убить, это очевидно. Кто и зачем? Это я потом подумаю, а сейчас надо решить, как мне правильнее себя повести. Хорошо, если тот, кто покушался на меня, думает, что наезд был качественный и со мной покончено. А если нет? Если он захочет в этом убедиться и станет, например, обзванивать больницы? Тогда весьма велика вероятность, что он захочет меня добить. А это значит, что мне надо спрятаться. Но как это сделать, имея при себе столько телесных повреждений, может, даже переломов? Единственное место, как мне тогда показалось, куда можно спрятаться, — это за чужое имя. Сумку мою они уперли, значит, здешние врачи не знают, кто я такая. Мама в отпуске, искать меня не будет… Значит, надо прикинуться не собой. Отлично. Не далее как вчера мы провожали Галку Терентьеву в отпуск, а отпуск она поехала проводить к бабушке в деревню. Стану-ка я пока Галиной Бенедиктовной Терентьевой.
— Вы не знаете и половины, сэр. — Гуд остановился, и Мэтью поступил так же. — Я говорю о человеке, который иногда появляется из болота в самый темный час ночи.
Потом, конечно, потребуется больничный, ну так не вечно же я буду Галкой. Полечат мне голову, и со временем я вспомню, что я — Александра Дмитриевна Митина. Надо только позвонить в кадры и узнать Галкины паспортные данные.
Мэтью сразу вспомнилась фигура, которую он видел в невольничьем квартале во время ночной грозы.
Эксперимент удался. Врачи ничуть не усомнились в том, что я — это не я, поэтому по телефону меня обнаружить в этой- больнице не сможет никто.
— Какой человек? Кто он?
А утром меня разбудил милиционер. \"Вот ведь, — подумала я, милиционер, а не Вася. Забавно. Интересно, и этот тоже только матом разговаривает?\"
— Я не видел его лица. Однажды посреди ночи заволновались лошади, и я пошел их успокоить. А на обратном пути вижу: какой-то мужчина идет в сторону болота. В руке фонарь, но незажженный. Резво так идет, словно спешит куда-то. Чую, дело нечисто, ну я и пошел за ним. А он прошмыгнул мимо дозорного и дальше лесочком. — Гуд кивком указал в сторону сосен. — Человек, которого масса Бидвелл поставил сторожить, плохо несет службу. Мне пришлось будить его на рассвете.
— С добрым утром, — весело сказал милиционер. Умеют они все-таки найти нужное место и нужное время для веселья. — Ну, как у нас дела?
— А мужчина, который шел в сторону болота? — сказал Мэтью, весьма заинтригованный. — Ты выяснил, с какой целью?
— Спасибо, отлично.
— Скажу вам так, сэр: никто с хорошей целью в те места не сунется. Туда ездят только подводы с дерьмом из выгребных ям. Да и опасно там — того и гляди сгинешь в топи. Но тот мужчина шел прямиком в ту сторону. Я за ним следил, держась поодаль, но по болоту ходить тяжело. Пришлось мне повернуть обратно, так и не узнав, что ему там было нужно.
В ответ на такую трогательную заботу хотелось его тоже порадовать. Но он почему-то не обрадовался, а даже как бы возмутился.
— Когда это случилось?
— Как это — отлично? Перелом ключицы, множественные ушибы… Как вам может быть отлично?
— Да уж… месяца три-четыре прошло. Но потом я видел его снова, примерно неделю назад.
— И он опять пришел со стороны болота?
— Может, мне, лейтенант, до этого было еще хуже.
— Я видел, как он туда возвращался. Мы вдвоем с Эрлибоем его видели — чуть не столкнулись с ним, выворачивая из-за угла. Накануне Булхед — это муж Джинджер — где-то раздобыл колоду карт. Мы сели играть у него дома и проторчали там полночи, потому и оказались на улице в самый глухой час. Мы видели того мужчину только со спины, а он нас не заприметил. В этот раз он, кроме погашенного фонаря, нес еще и ведро.
— Не понял.
— Ведро… — повторил Мэтью.
— Ладно, попробуем еще раз, — предложила я. — Спросите меня, как дела.
— Да, сэр. Должно быть, с плотной крышкой. Потому что оно сильно качалось при ходьбе, но ничего оттуда не пролилось.
Милиционер сочувственно посмотрел на человека в белом халате, в том смысле, что \"видать, и в голове у нее что-то повредилось\", однако спорить не стал:
Мэтью кивнул, припоминая, что также видел в руке ночного бродяги какой-то предмет, который вполне мог быть ведром.
— Эрлибой здорово струхнул, — продолжил Гуд. — Он спросил у меня, не Дьявол ли это, но я сказал ему, что это всего лишь человек. — Старик приподнял густые белые брови. — Я был прав, сэр?
— Как дела? — опять спросил он.
Мэтью подумал над этим и после паузы молвил:
— Очень плохо, перелом, ушибы, нравственные страдания, — мрачно ответила я.
— Да, похоже, ты прав. Хотя в нем может быть и что-то дьявольское.
— Ну слава богу, — обрадовался он. Вот и пойми нашу доблестную милицию. Тебе хорошо — им плохо; тебе плохо — им хорошо.
— Как и в любом человеке, рожденном под солнцем, — рассудил Гуд. — Ума не приложу, зачем кому-то понадобилось ходить в ту болотную пустошь, да еще среди ночи. Там же ничего нет вообще.
— Выходит, все же есть что-то для него ценное. И это «невесть что» можно переносить в ведре.
— Был совершен наезд, — констатировал он. — Есть ли у вас претензии?
Мэтью оглянулся на сторожевую вышку. Дозорный все так же держал ноги на перекладине и, казалось, дремал даже в этот час дня. Если кто-то захочет незаметно пройти там ночью, это будет несложно, особенно с погашенным фонарем. Но довольно об этом, сейчас ему нужнее всего сытный завтрак и горячая ванна, чтобы смыть тюремную грязь.
Ну ни фига себе! Я даже поперхнулась от злости.
— Еще раз спасибо за бальзам, — сказал он Гуду.
— Да, сэр, был рад услужить. Удачи вам.
— Сам наезд, безусловно, заслуживает высокой похвалы. Но претензии есть: почему сломана только рука, почему не проломлен череп, почему не отшибло память? Согласитесь, лейтенант, все это попахивает халтурой. Не умеешь наезжать — не берись.
— И тебе тоже.
Человек в форме, видимо, окончательно убедившись в моем полнейшем безумии, скорбно покинул палату, пообещав зайти позже.
Мэтью развернулся и пошел по улице Мира, оставляя позади невольничий квартал. Теперь у него было больше пищи для размышлений, но еще меньше времени для того, чтобы разложить все по полочкам. Было такое чувство, что некто — возможно, действуя не в одиночку, — сплел хитроумную паутину из кровавых преступлений и лжи в этом страждущем, погрязшем в предрассудках городке, приложив невероятные усилия к тому, чтобы изобразить Рейчел Ховарт приспешницей Сатаны. Но с какой целью? Зачем кому-то тратить столько сил, фабрикуя против нее обвинение в ведьмовстве? Мэтью не видел в этом никакого смысла.
Милиционер, на второй взгляд оказавшийся гаишником, опять навестил меня ближе к вечеру. На этот раз он был не один. Бледный юноша с трясущимися руками, который плелся за милиционером со всей возможной обреченностью, оказался коварным водителем, совершившим на меня наезд. И теперь его молодая жизнь находилась в моих руках, и только я могла решить, заводить уголовное дело или нет.
Однако смысл — неясно какой и для кого — во всем этом несомненно был.
— Если бы был летальный исход, — любезно объяснял милиционер, — вопроса бы не было. Сразу бы завели.
И теперь ему предстояло в полной мере задействовать разум и интуицию, чтобы докопаться до сути происходящего, потому что если этого не сделать — и как можно скорее, — ему останется лишь попрощаться с Рейчел на горящем костре.
Так кто же этот человек с незажженным фонарем и ведром, по ночам уходящий вглубь заболоченной пустоши? Почему испанская золотая монета очутилась в желудке черепахи? И вдобавок еще вопрос Гуда: «Как оно вышло, что здешний Сатана не говорит по-немецки или по-голландски, да и нам, черным, не показывается вовсе?»
И он бросил гневный взгляд на молодого человека по имени Виталий.
Новые загадки внутри большой тайны, подумал Мэтью. Чтобы распутать этот клубок, нужен заступник намного более сильный, чем он, — но никого другого у Рейчел нет. А если не он, то кто же еще? Здесь ответ как раз очевиден: никто.
— А раз вы все же живы… — Я виновато засопела. — …то на усмотрение пострадавшего.
— Знаете, лейтенант, мы, пожалуй, сами договоримся.
Милиционер раскланялся. Юноша Виталий оказался сообразительным.
— Вы, наверное, хотите компенсацию? — спросил он дрожащим голосом, старательно намекая как бледностью организма, так и несчастным выражением лица, что много С него не возьмешь. Ну нам много и не надо.
Глава двадцать первая
— Хочу. Давайте, я пишу заявление, что не имею к вам претензий, и живите себе спокойно. Но вы за это достаете мне мобильный телефон…
Теплая ванна, приготовленная для него в каморке рядом с кухней, была скорее прохладной, а в процессе бритья он порезал подбородок, но после всех процедур, облачаясь в чистую одежду, Мэтью ощутил себя посвежевшим и бодрым. Он позавтракал яичницей с колбасой и солониной, выпил две чашки чая, сдобрив его хорошим глотком рома, и решил проведать Вудворда, благо утро было уже в самом разгаре. На его стук никто не откликнулся, однако дверь была не заперта. Заглянув в комнату, Мэтью увидел спящего судью с коробкой документов под боком. Очевидно, он приступил к чтению протоколов — несколько листов лежали россыпью под его правой рукой, — но общая слабость взяла свое. Мэтью тихо подошел к кровати и вгляделся в изжелта-бледное лицо больного.
Виталик страдальчески закатил глаза.
Рот судьи был приоткрыт. Хворь не отпускала его и во сне, судя по хриплому, с присвистом, дыханию. Внимание Мэтью привлекли коричневые пятна на наволочке рядом с его левым ухом. В комнате стоял густой тлетворный запах — засохшей крови, гноя и… смерти?
— …только на то время, что я в больнице. Фрукты, йогурты — вы ж понимаете, — то, что здесь дают, есть невозможно, и знаете, вот еще что…
Эта мысль ужаснула Мэтью. О таком грех было подумать даже мельком, а тем паче углубляться в подобные размышления. Он перевел взгляд на истертые половицы, слушая, как судья борется за каждый глоток воздуха.
В сиротском приюте Мэтью видел, как некоторые мальчики болели и угасали схожим образом. Он подозревал, что заболевание Вудворда было спровоцировано холодным дождем, насквозь промочившим их во время ночного побега из трактира Шоукомба. Вспомнив об этом, он мысленно вновь пожелал подлому душегубу вечных мук в самом жарком адском пламени. Теперь он с возрастающей тревогой осознал, что состояние судьи впредь будет только ухудшаться, если его в ближайшее время не перевезти в Чарльз-Таун. Он полагал — или, скорее, предполагал, — что Шилдс знает свое дело, однако же, по собственному признанию доктора, Фаунт-Ройал постепенно превращался в придаток местного кладбища. Кроме того, Мэтью часто вспоминалась одна фраза судьи касательно доктора Шилдса: «Что побудило его отказаться от, вероятно, обширной и благополучной практики в городе ради мучений и тягот фронтира?»
Глава 14. ИВАН
И в самом деле, что?
Смерть Марины Иван переживал очень тяжело. Из дома не выходил и почти не вставал с дивана. Лежал, повернувшись лицом к стене, и пытался ответить на бессмысленный вопрос: \"Почему?\" Пожалуй, его состояние более всего напоминало депрессию.
Время от времени он вставал, брел к телефону и звонил Рехвиашвили. Однако застать Сергея на работе — дело не из легких, а его мобильный все время был занят. Дозвониться удалось только к вечеру.
Вудворд издал нечто среднее между стоном и шепотом.
— Есть новости? — спросил Иван.
— Ты как там? — Сергей был встревожен, это чувствовалось. Он не помнил такого, чтобы Иван на два дня выпадал из жизни, да еще в момент прохождения важнейших проектов.
— Анна… — пробормотал он.
— Нормально.
Мэтью вгляделся в его лицо, черты которого при свете единственной лампы казались хрупкими, как тонкостенный костяной фарфор.
— Когда появишься?
— Не знаю.
— Анна… — повторил Вудворд. Его голова с силой вдавилась в подушку. — Оххх! — Это был возглас, исполненный тоски и страдания. — Больно… ему больно, Анна… так больно…
— Вань, ты давай возьми себя в руки. Хочешь, я приеду?
— Нет. Скажи, из милиции есть какие-нибудь известия?
Его голос умолк, тело вновь расслабилось, и он погрузился в более спокойный и милосердный сон. Мэтью осторожно обогнул кровать, сложил рассыпанные бумаги в аккуратную стопку и пристроил ее рядом с правой рукой Вудворда.
— Приходила девочка, я тебе говорил, вне-штатница, и мужик потом. Имей в виду, я им не рассказывал о том, как Роман скандалил в тот день из-за Нефтепрома. Кстати, Вань, мне показалось, они пытаются найти у нас мотивы для убийства и очень интересуются, кому Роман на фирме мог помешать. Подумай об этом, тебе сейчас полезно, встряхнешься.
— Да всем он мешал, это известно. А они считают, что за это убивают?
— Что-нибудь нужно, сэр? — донесся голос от порога комнаты, где стояла миссис Неттлз. Она говорила полушепотом, дабы не потревожить спящего.
— Что-то же им надо считать. Давай, Вань, приходи в себя. Извини за банальность, жизнь продолжается, и какие твои годы. На меня можешь рассчитывать, если что.
— Спасибо. Я позвоню. И ты звони, если будут новости.
Мэтью помотал головой.
Иван вернулся к дивану, лег. Ничего не поправить… Он ведь разминулся с ней в какие-то двадцать минут. А если бы встретил, то что? Что, действительно? Сказал бы: \"Не ходи туда!\" Да она бы не послушалась. Но кто же, черт побери, ее убил?
Иван готов\'был дорого заплатить за то, чтобы узнать это. Он так и сказал себе: \"Я все сделаю, но узнаю\".
— Хорошо, сэр.
Миссис Неттлз уже двинулась прочь, но Мэтью задержал ее фразой «Одну минуту, пожалуйста» и вслед за ней вышел в коридор.
— Хочу сказать, что у меня и в мыслях не было обвинять вас в краже золотой монеты. Своим замечанием я лишь указал на то, что такое вполне по силам и женщине.
Глава 15. АЛЕКСАНДРА
— Женщине моих размеров, вы это имели в виду? — Черные глаза миссис Неттлз, казалось, вот-вот просверлят дыру в собеседнике.
Виталик принес и телефон, и фрукты, и косметику, и книги. С остальным можно было не торопиться. Доедая второй килограмм персиков, я думала, что и в дорожно-транспортных происшествиях есть своя прелесть. Соседки по палате посматривали на него сочувственно, а на меня неодобрительно, принимая, видимо, за мелкую вымогательницу. Да и ладно. Теперь было важно вытурить их из палаты и позвонить маме и сестре Даше. А то ведь мои трепетные коллеги, обнаружив потерю (я себя имею в виду), первым делом попытаются, движимые самыми добрыми чувствами, разделаться с моими родственниками и доведут-таки маму до инфаркта, а Дашку до нервного срыва.
— Да, именно это.
Милейший Виталик посидел несколько минут, полагая, наверное, что того требуют приличия, покряхтел, повздыхал и ушел, наконец. Он действительно, что ли, думает, что жалкая кучка фруктов — слишком высокая цена за его безобразия? Как людей давить, так пожалуйста. Как грехи замаливать, так желающих не найдешь. Сплавив этого надоедалину до завтра, а соседок — в столовую (они хотя и поломанные, но ходячие), я стала дозваниваться маме.
— Ну так вот: я монету не крала, что бы вы там ни думали на сей счет. А теперь, если позволите, меня ждет работа.
Проблемы в этом не было — мама отдыхала в Доме творчества писателей в Переделкине — остатки номенклатурной роскоши, которые перепадали литераторам, точнее, членам Союза писателей. Мама моя, слава богу, писателем в полном смысле слова не была, зато считалась прекрасным литературоведом, и написанные ею учебники для гуманитарных вузов были любимы как студентами, так и преподавателями. Хотя мама и не была настоящим писателем, образ жизни она вела вполне богемный, и утро у нее начиналось не раньше часа дня. Так что, по моим расчетам, сейчас она еще спала, ибо время было раннее, только-только обеденное.
Она развернулась и пошла по коридору к лестнице.
— Ой, Шурик, — сказала мама сонным голосом, — здравствуй, детонька.
— Я тебя разбудила?
— Как и меня, — сказал Мэтью ей вслед. — Мне нужно будет очень потрудиться, чтобы доказать невиновность Рейчел Ховарт.
— Нет, что ты, — привычно соврала мама, — я уже давно не сплю.
— Отлично. Мамуля, хочу тебя кое о чем предупредить. У меня тут очередные навороты в личной жизни…
Миссис Неттлз остановилась и через плечо взглянула на него — удивленно и недоверчиво.
— Шурик! — Не знаю, чего больше было в мамином голосе — укоризны или сострадания.
— Нет, мам, тебе понравится. Я решила послать Синявского и сейчас от него скрываюсь. А он, ты ж его знаешь, меня с собаками везде ищет. Так вот, если тебе кто-нибудь позвонит, ты ничего про меня не знаешь.
— Так и есть, — заверил ее Мэтью. — Я считаю миссис Ховарт невиновной и собираюсь это доказать.
— Я и так про тебя ничего не знаю.
— Доказать? Но как?
— Но ты же начнешь дергаться. Я, собственно, тебя предупреждаю, чтобы ты не волновалась. Значит, кто бы ни позвонил…
— Сейчас не могу посвятить вас в детали, но я подумал, что вам стоит знать о моих намерениях. По такому случаю можно задать вам один вопрос?
— А зачем тебе прятаться от всех? — мама потихоньку просыпалась и вникала в смысл разговора. — Ты же прячешься от Валеры?
Она не ответила, но и не сдвинулась с места.
— Полагаю, мало что из происходящего здесь ускользает от вашего внимания, — сказал он. — Я говорю не только об этом доме, но и о Фаунт-Ройале в целом. Вам наверняка известны все истории о приписываемом миссис Ховарт колдовстве. Почему же тогда вы так решительно отказываетесь считать ее ведьмой, хотя большинство горожан в этом совершенно уверены?
— Затем, что сам он тебе звонить все равно не будет, он же знает, как ты к нему относишься. Он кого-нибудь науськает. Придумает, что из редакции или из милиции.
Миссис Неттлз взглянула в сторону лестницы, проверяя, не сможет ли кто-нибудь услышать их разговор, и только потом дала осторожный ответ.
— Я повидала всякое зло, творимое заблудшими людьми, сэр. Это случалось здесь задолго до того, как начали обвинять миссис Ховарт. Да, сэр, это уже давно назревало. А после гибели преподобного для местных все в одночасье стало ясно и понятно.
— Из милиции?!
— Вы о том, что они нашли, на кого свалить вину за убийство?
— Запросто. У него фантазия богатая.
— Ну да. Видите ли, миссис Ховарт лучше всех подходила для этого. Им нужен был кто-то непохожий на прочих, кто-то всех раздражающий. А поскольку она смуглая и почти испанка по крови… кого, как не ее, обвинить в этих преступлениях? Наверняка тот, кто разделался с преподобным, также убил и мистера Ховарта, а потом подкинул в дом тех кукол, чтобы свалить вину на миссис Ховарт. Меня-то не проймешь болтовней Кары Грюнвальд о «божьих видениях» и прочей ерунде. Она всегда была наполовину чокнутой, а на вторую половину — просто дурой. Я не знаю, как удалось кому-то все это провернуть. Одно ясно: в наш курятник забралась какая-то хитрющая лиса. Вы меня понимаете, сэр?
— Но у тебя правда все в порядке?
— Мам! Ну что ты, в самом деле!
— Понимаю, — сказал Мэтью. — Однако вы так и не объяснили, на чем основана ваша вера в невиновность Рейчел.
— Ладно, ладно. Ты цветы мои поливаешь? Черт! Как же мне быть с цветами? Пока меня выпишут, они могут потерять былую свежесть.
Губы женщины сжались в твердую тонкую линию. Она вновь посмотрела в сторону лестницы, прежде чем заговорить.
— Конечно, не волнуйся.
— И еще. Шурочка, у меня на столе квитанция в прачечную. Получи, пожалуйста, белье.
— Была у меня старшая сестра, ее звали Джейн. Вместе со своим мужем, Мерриттом, она приехала сюда из Англии и поселилась в Хэмптоне, это в Массачусетской колонии. Джейн была первостатейной пряхой, могла спрясть самую тонкую нить и связать какую угодно вещь. Она умела предсказывать погоду по облакам и угадывала приближение бури по птицам. Потом еще и повитухой заделалась, когда Мерритт помер от горячки. Так вот, ее повесили в восьмидесятом году, там же, в Хэмптоне, — мол, она была ведьмой и своей порчей заставила одну женщину родить ребенка от Дьявола. Это они так сказали. Ее единственный сын — мой племянник — тоже был обвинен во всяких злодействах и отправлен в бостонскую тюрьму, где он и помер через год. Я пыталась найти их могилы, но никто не смог мне сказать, где они похоронены. Никому не было до этого дела. А знаете, в чем был страшный грех моей сестры?
— Получу.
— Целую тебя, деточка.
Мэтью ничего не сказал, просто ожидая продолжения.
— Целую, мамуля.
С Дашкой, моей младшей сестрой, получилось еще проще. Она, как и мама, терпеть не могла моего приятеля Валеру Синявского, упорно отказываясь признавать, что в наших с ним запутанных отношениях есть большая доля моей вины. Правда, и в этом я с Дашкой согласна, у него нет права загонять меня в пятый угол и запугивать, чем он занимался всякий раз, когда я пыталась от него отделаться.
Даша говорила, что ее в Валере Синявском устраивает все, кроме его человеческих качеств, имени, внешности, манеры себя вести и отношения ко мне. \"В остальном, — говорила Даша страшным голосом, — твой хахаль — ну чистое золото\".
— Она просто была не такая, как все, понимаете? — сказала миссис Неттлз. — Ее предсказания погоды, ее искусное прядение и мастерство повитухи — все это делало ее непохожей на прочих. Только за это ей и накинули петлю на шею в Хэмптоне, а когда наш отец узнал из письма о ее казни, он тут же слег от удара. Мы с мамой вдвоем, как могли, тянули всю работу на ферме. Попозже отец малость оправился и прожил еще четыре года, но я больше ни разу не видела на его лице улыбки, потому что память о виселице не покидала нас никогда. Мы не могли забыть о том, что ее казнили как ведьму, ведь мы-то знали, что она была доброй христианской душой. И вы думаете, кто-нибудь там за нее вступился, сэр? Думаете, хоть кто-нибудь попытался докопаться до правды? — Она покачала головой и скривила губы в горькой улыбке. — Нет, сэр, ни один мужчина и ни одна женщина за нее не вступились, потому что они боялись того же, чего боимся все мы в этом городе: любой, кто скажет слово в ее защиту, будет назван нечестивцем, которого надобно вздернуть с ней заодно. Да, сэр, и тот человек тоже это знает. — Миссис Неттлз вновь устремила на Мэтью яростный взор. — Я говорю о хитрющей лисе. Этот человек знает, что случилось в Салеме, да и в дюжине других мест. Никто не рискнет заступиться за миссис Ховарт, потому что своя шея дороже. Они лучше сбегут из этого города — и не велика беда, что совесть нечиста. Я бы и сама давно сбежала, если бы хватило духу отказаться от жалованья мистера Бидвелла… да вот не хватает, и потому я все еще здесь.
С Валерой Синявским мы вместе учились, и он считался самым завидным женихом курса. Считалось, что он очень, ну очень талантлив, к тому же красив, высрк и вообще настоящий секс-символ. Поэтому в своей слабости, то есть в том, что я поддалась на его уговоры, виновата не столько я, сколько общественное мнение. Если все вокруг только и говорили: \"Ах, Синявский, ох, Синявский\", что мне, скажите, оставалось? Я, по молодости и по глупости, решила: \"Ну, ладно, Синявский так Синявский\".
— Свидетели настаивают, что все, ими увиденное, не было сном или наваждением, — сказал Мэтью. — У вас есть объяснение этому?
Первые пару лет все было очень мило и душевно, чего не скажешь о последующих двух годах, в течение которых мы снимали квартиру на окраине Москвы. То есть, вместо того чтобы жить себе спокойно с мамой в центре и тратить на дорогу до факультета двадцать минут, я должна была надрывать свое здоровье, заботясь о пропитании и о личной гигиене Синявского. Наградой (или расплатой?) за это счастье стали переполненные автобусы, в которых я проводила по два часа ежедневно. В процессе совместного выживания выяснилось, что в первой половине дня у Синявского стабильно плохое настроение. Настолько плохое, что улыбаться по утрам он не может. Пробовал по моей просьбе, но — нет, не идет. Аргументация такая: \"Утро же, какие тут улыбки?\" Вечерние улыбки Синявского тоже доставались мне не без труда, и только в обмен на диетический обед из четырех блюд (это в студенческие-то годы!) и на стерильную чистоту в квартире.
Выглядело это следующим образом: придя домой, он оглядывался по сторонам и, указывая на вещи, сваленные на стуле, на грязную посуду в раковине или на пол, недостаточно чистый, с его точки зрения, спрашивал:
— Будь у меня хоть какие-то объяснения — и доказательства, — я бы сделала так, чтобы о них узнал мистер Бидвелл.
— Это что?
— Именно это я и пытаюсь сделать сейчас. Как я понял, Рейчел здесь всегда недолюбливали и старались отвадить ее от посещений церкви, но не припомните ли тех, кто питал к ней особо сильную ненависть и мог подстроить обвинение в ведьмовстве?
— Нет, сэр, таких не припоминаю. Как я сказала, многие раздражались из-за ее смуглоты, считали ее почти испанкой. И то, что она хороша собой, также многим не нравилось. Но в голову не приходит никто, способный ненавидеть ее так сильно.
Не считая нужным вводить его в заблуждение, я всегда говорила правду. \"Это одежда\", \"это посуда\", \"это пол\". Однако ТАКОЙ мой ответ никогда не казался ему исчерпывающим. И он спрашивал: