После его ухода доктор Шилдс протяжно выдохнул воздух, который долго сдерживал в легких.

— Ее мужа вы не привлекали?

— М-да… — вымолвил он, тогда как его увеличенные линзами глаза, казалось, еще больше округлились при таком повороте событий. Несколько раз он медленно моргнул, словно пытаясь заодно со зрением прояснить и свое сознание. — Так о чем я говорил? Ах да… утром мы сделаем ему промывание кишечника и наложим новые компрессы. Далее будем действовать по необходимости. — Он вытащил платок из кармана камзола и промокнул свой лоб. — Вам не жарко?

— Это вы привлекаете. Мы — помогаем. Нет, не вызывали ее мужа, бывшими браками мы не интересуемся. Для нас важны свежие связи.

— Нет, сэр, — сказал Мэтью. — Температура здесь вроде нормальная.

— Хорошо, так как там дальше шел процесс заражения?

И, сочтя этот момент подходящим, тут же спросил:

— Так, на ком мы остановились? Ага, Попов вывел нас на Агапову.

— Могу я узнать причину вашей размолвки с мистером Пейном?

— То есть заразил ее?

— Я попрошу миссис Неттлз время от времени заглядывать к судье, — вместо ответа продолжил доктор. — И сами также будьте начеку. Если возникнут осложнения, сразу посылайте за мной.

— Нет, она уже была больна по причине связи с Камраевым.

Он ободряюще положил руку на плечо Вудворда.

— А этого — кто?

— Сейчас я вас оставлю, Айзек. Отдыхайте и не падайте духом. Возможно, завтра мы с вами немного прогуляемся для разминки.

— А этого — Мальцева.

Судья не отозвался, ибо уже спал.

Кошмар. И так далее, и в том же духе. Минут через пять Василий окончательно запутался и предпочел срисовать схему доктора с тем, чтобы поработать с ней в более спокойной, нежели кож-но-венерологический диспансер, обстановке, а именно — в тиши собственного кабинета.

— Спокойной ночи, — сказал Шилдс и, прихватив сумку, вышел из спальни.

Расставшись со Шнейерсоном, он отправился к Ирине Кусяшкиной. Зачем? Затем, что обиженные люди — находка для следствия. Они всю подноготную, всю гадость с радостью выбалтывают. К тому же она — бывшая жена фигуранта, а раз бывшая, то, стало быть, и на него обиженная. Пусть закладывает мужа. Не замыкаться же, в самом деле, на бедной пионерке Люсе, связи нужно расширять. Хотя слово «связи» после посещения КВД Василию не нравилось. Слово «контакты» он тоже отмел. На тридцать пятом году жизни старший оперуполномоченный, наконец, узнал, что в его лексиконе таких вот словечек \"с душком\" больше, чем достаточно. Знакомства — вот!

Мэтью устремился за ним.

— Одну минуту, сэр! — позвал он в коридоре, однако доктор Шилдс, при всей его тщедушности, вдруг рванул с места в карьер, как призовой скакун. Он уже достиг лестничной площадки, когда Мэтью добавил: — Если вы не скажете сейчас, я это выясню потом.

Он ехал знакомиться с бывшей женой главного фигуранта.

Ирина Кусяшкина, вопреки ожиданиям опера, была с ним не очень любезна, но ровно до того момента, пока он не извлек из сумки схему доктора Шнейерсона.

Реакция на это заявление последовала мгновенно. Доктор Шилдс остановился, сделал резкий разворот и начал стремительно надвигаться на Мэтью, как будто собираясь нанести удар. В марсиански-красном свете коридорной лампы лицо Шилдса обрело демонические черты: лоснящийся испариной подбородок, оскал стиснутых зубов, узкие щелочки вместо глаз. Это был совсем не тот человек, которого Мэтью видел перед собой всего несколько секунд назад. В довершение этой трансформации доктор одной рукой сцапал Мэтью за грудки и больно припечатал его к стене коридора.

Увидев ее, она закрыла дверь в кухню, где, собственно, и проходила беседа, и сменила гнев на милость.

— Слушай меня внимательно! — прошипел Шилдс и усилил хватку, сминая ткань рубашки. — Ты не имеешь никакого — повторяю, никакого — права вмешиваться в мои дела! То, что произошло здесь между мной и Пейном, касается только его и меня. Никого больше. И уж точно не тебя. Ты все понял, юнец?

— Надеюсь, вы не будете злоупотреблять этими сведениями? Вы же тоже не вправе разглашать врачебную тайну? — то ли спросила, то ли приказала Ирина.

Для убедительности он яростно встряхнул Мэтью.

— Конечно-конечно, — горячо заверил ее Василий, — хотя… Мне бы хотелось некоторых пояснений.

— Отвечай!

— Каких?

Мэтью был на голову выше доктора, но не оказал сопротивления, парализованный страхом.

— Могли ли у кого-нибудь из вашей компании…

— Да, сэр, — ответил он. — Я вас понял.

— Нашей? — Ирина поджала губы.

— Надеюсь, что так, иначе ты больно пожалеешь, видит Бог!

— Я имею в виду пионерский штаб, — разъяснил Василий.

Шилдс продержал его прижатым к стене еще несколько секунд, — показавшихся Мэтью вечностью, — а затем рука доктора разжалась. Больше не сказав ни слова, Шилдс оставил его и начал спускаться по лестнице.

— Это не моя компания.

Мэтью был совершенно сбит с толку, но еще больше он был напуган. Этот эскулап, судя по его зверским ухваткам, годился в родные братья Уиллу Шоукомбу. Расправив смятую рубашку и немного успокоившись, Мэтью пришел к заключению, что между Шилдсом и Пейном назрел нешуточный конфликт — агрессивная выходка доктора показала, что он находится на грани нервного срыва. Но какая может быть связь между ранами, оружием и покойной женой Пейна? Вспомнились слова последнего: «Полагаю, по этой ране вы меня и выследили?»

— Хорошо, но вы все оказались жертвами одной беды, то есть одной болезни.

— Да.

В чем бы ни состояла проблема, ее корни крылись в прошлом Пейна, каковое сейчас представлялось еще более темным, чем он думал ранее. Но Мэтью уже столкнулся с таким количеством головоломок, осложняющих дело Рейчел Ховарт, а времени на разгадывание было так мало, что на их фоне эта новая загадка выглядела чем-то второстепенным. Он не считал, что распря между этими мужчинами как-то связана с Рейчел, в отличие, например, от несомненно имеющего такую связь пения Гвинетта Линча в темноте дома Гамильтонов, когда Сатана через Вайолет Адамс передавал горожанам свой ультиматум.

— Серьезные обиды были? Никто никому не собирался отомстить за это? Ведь убитый Гарцев тоже кого-то там заразил.

Поэтому, как бы он ни хотел узнать больше о предыстории сегодняшнего противостояния, нехватка времени заставляла сосредоточиться на доказательстве невиновности Рейчел, не встревая в междоусобицы местных старожилов. По крайней мере, пока.

— Ну он же не первый. Если на кого можно было обижаться, то на Олю. Но ее, кажется, никто не убивал и не пытался. Потом — это же все давняя история, год прошел. Если уж убивать, то по свежим следам, правда?

— Правда. А сам факт измены своему партнеру никого не мог обидеть?

Он вернулся в спальню судьи и там подождал служанку с компрессом. Поблагодарив и отослав ее прочь, Мэтью сам приложил пропитанную холодной водой ткань к лицу и шее больного — именно в этих местах жар ощущался особенно сильно. После этого он спустился на первый этаж, где застал миссис Неттлз закрывающей ставни на ночь. Он попросил чая с печеньем, вскоре получив то и другое на подносе. Пользуясь случаем, он попытался узнать побольше о Линче, но, по словам миссис Неттлз, крысолов был нелюдим и считался здесь вроде как изгоем из-за своего рода занятий (при всем том очень нужного общине). Как бы между прочим Мэтью спросил и о том, не замечала ли миссис Неттлз какого-то напряжения между доктором Шилдсом и Николасом Пейном, а если да, то не известна ли ей причина этого.

Миссис Неттлз сказала, что ей ничего не известно о неладах между ними, хотя добрый доктор и впрямь весьма прохладно относится к мистеру Пейну, особенно если сравнивать с его дружелюбным отношением к мистеру Уинстону и мистеру Бидвеллу. От нее не ускользнуло, что доктору как будто неприятно находиться в одном помещении с Пейном. Правда, он всегда вел себя сдержанно, так что другие могли этого и не заметить, но, на взгляд миссис Неттлз, доктор Шилдс явно питал неприязнь к этому человеку.

— В штабе не мыслят такими категориями, как «измена».

— Благодарю вас, — сказал Мэтью. — И… еще вопрос. Кто из них прибыл в Фаунт-Ройал раньше: мистер Пейн или доктор?

— Мистер Пейн, — ответила она. — Это было… где-то за пару месяцев до приезда доктора Шилдса. — Она уже поняла, что эти вопросы задавались неспроста. — Это касается Рейчел Ховарт?

— Но ведь есть же постоянные партнеры, любовники… или, ну как там у вас это называется.

— Нет, я так не думаю. Просто захотелось проверить одно свое наблюдение.

— Не у вас, а у них. Да, есть. Но то, что вы называете изменой, зазорным не считается, — объяснила Ирина.

— Даю руку на отрез, тут нечто большее! — Она хитро улыбнулась. — Вы не можете оставить эту ниточку не распутанной, да?

— То есть в присутствии своей постоянной подружки некто А договаривается с другой девушкой, некой Б… — Василий с детства привык, что сложные вещи можно понять только при помощи простых примеров.

— Я мог бы зарабатывать на жизнь плетением ковров из таких нитей, если вы намекаете на это.

— Зачем — в присутствии? И зачем договариваться? Так складывается. Скажем, некие С и Д возвращаются из похода, но у них нет горячей воды. Их подружки едут по домам, потому что их не пугает перспектива мытья из тазика. А С и Д едут к штабистке Г, потому что у нее как раз горячая вода есть. Там она их моет…

— Ха! — выхаркнула она. — Надо думать, могли бы!

— Она моет? — переспросил оперуполномоченный.

Однако ее улыбка продержалась недолго, а лицо, постепенно мрачнея, наконец приобрело свое обычное суровое выражение.

— Ну, спину потереть, полотенце принести, и в процессе у них возникает идея…

— Стало быть, ей теперь крышка?

— Понятно. А она не возражает? Штабистка, я имею в виду.

— Но эта крышка еще не захлопнулась.

— То есть?

— А почему бы она должна возражать? Они же такие верные друзья, помните песню: \"И идут по жизни вместе верные друзья\"? Зачем же отравлять жизнь близким? Что, ей трудно, что ли? Может, даже приятно, потому что у нее, например, вообще нет постоянного молодого человека или есть, но он в отъезде.

— То есть костер под ней ведь еще не зажжен… Но прошу прощения, мне сейчас нужно просмотреть документы. Спокойной ночи.

— А если их девушки потом узнают? — Василий вдруг понял, что он — дитя невинное и полный профан в вопросе взаимоотношений полов. Кто бы мог подумать!

Мэтью забрал поднос с чайником и печеньем к себе в комнату, где наполнил чашку и сел перед открытым окном, поставив лампу на подоконник. Достал из коробки протоколы и начал читать их в третий раз, с самого начала.

— Что значит — если? Конечно, узнают. Эти же С и Д им все расскажут, надо же поделиться впечатлениями.

К этому времени он мог бы уже цитировать эти тексты наизусть. И все же он чувствовал — или, скорее, надеялся, — что в словесных дебрях может мелькнуть дорожный указатель, подсказывая новое направление поиска. По ходу дела он отхлебывал чай и жевал печенье. Хозяин дома пировал в таверне Ван Ганди, о чем Мэтью сообщил доктор Шилдс, который днем видел там Бидвелла весело чокающимся с Уинстоном и еще несколькими мужчинами.

— И что — все такие? — скорбно спросил Василий, раздавленный сознанием собственной неполноценности и инфантильности.

Он дочитал — в третий раз — показания Джеремии Бакнера и потер пальцами глаза. Сейчас он и сам охотно пропустил бы кружечку, да только крепкий напиток подействует на него расслабляюще и затуманит зрение. Эх, ему бы хоть одну ночь спокойного сна, без мыслей о горящей на костре Рейчел!

— Нет, не все. Вот пассия моего мужа была не такая.

Или просто без мыслей о Рейчел. Хотя бы так.

— Грушина?

Он вспомнил слова Вудворда: «Помочь ей. Установить истину. Принести пользу. Называй это как хочешь… Рейчел Ховарт — твоя ночная птица, Мэтью». Возможно, судья был прав, но не в том зловещем смысле, какой он вкладывал в эти слова.

Мэтью ненадолго прикрыл глаза, давая им отдых, а затем возобновил чтение, подкрепляясь чаем. Теперь он углубился в показания Элиаса Гаррика о той самой ночи, когда он проснулся и… Погоди-ка, подумал Мэтью. Это странно.

— Грушина.

Он еще раз перечитал этот отрывок. «В ту ночь меня мутило, и я вышел из дома, чтоб отрыгнуть какую-то дрянь, которую съел накануне. Было тихо. Повсюду такая была тишина, будто весь мир даже вздохнуть боялся…»

— Однако в схеме доктора…

Мэтью сменил позу в кресле, распрямляя спину. Потянулся к лампе и придвинул ее поближе. Потом перебрал предыдущие листы и вернулся к показаниям Джеремии Бакнера.

Вот оно, это место.

— Так она ж от своего любимого жениха, от Ромочки, такой подарок получила.

«Мы с Пейшенс легли спать в обычное время. Она погасила лампу. А потом… Не знаю, сколько прошло времени… Я вдруг слышу свое имя. Открываю глаза — вокруг тишина и тьма кромешная. Я, значит, жду и прислушиваюсь. Ничего. Тишь такая, будто во всем мире вообще не осталось звуков, окромя моего дыхания. И вдруг… снова кто-то назвал меня по имени. Я глянул на звук и у изножья кровати увидел ее».

— И — не расстроилась?

Мэтью торопливо отыскал начало рассказа Вайолет Адамс о посещении дома Гамильтонов. Провел пальцем по нужной строке, и сердце гулко заколотилось в груди.

— Расстроилась. Но это все произошло на заре их романа, и он наврал ей, что подцепил эту заразу ДО их любви.

«А в доме ни звука. Так тихо… что слышно, как я дышу, и больше ничего».

Три свидетеля.

— Почему — наврал? Может, так оно и было…

Три отдельных допроса.

И везде говорится о необычайной тишине. А также о собственном дыхании как единственном звуке… Случайно ли такое совпадение? И еще упоминание о «всем мире» у Бакнера и у Гаррика — с чего бы им прибегать к одинаковым и столь нехарактерным для обоих образным выражениям?

— Потому наврал, что Рома с Олей как до, так и после регулярно… общались, — злобно перебила Ирина.

Разве что… сами того не осознавая… все свидетели лишь повторяли то, что им ранее кто-то внушил.

По спине Мэтью пробежал холодок. Зашевелились волосы на затылке. Он понял, что только что узрел призрака, за которым в последнее время охотился.

— И вы полагаете, что искать убийцу среди членов этой сексуальной секты не стоит?

Осознание было ужасающим. Ибо темная громадность и непостижимое могущество призрака намного превосходили все его самые смелые догадки. И этот призрак маячил за спинами Джеремии Бакнера, Элиаса Гаррика и Вайолет Адамс, когда они давали показания в тюрьме.

— Боже мой! — прошептал Мэтью, широко раскрывая глаза.

— Не знаю. Во всяком случае, не из-за гонореи. Все же обошлось, всех вылечили, все помирились.

Похоже, призрак мог проникать в сознание свидетелей, диктовать им слова, управлять эмоциями и внушать ложные воспоминания. Все трое были не более чем куклами из плоти и крови, сотворенными рукой Зла, а это уже выходило за пределы воображения Мэтью.

— Вы так хорошо осведомлены о нравах этой общины, потому что поддерживаете отношения с Геннадием Поповым?

Всюду одна и та же рука. Одна и та же сила. Это она поместила шесть золотых пуговиц на плащ Сатаны. Это она создала беловолосого карлика, человекообразное шипастое чудище и гротескную тварь с мужским членом и женской грудью. И она же рисовала тошнотворные сцены оргий прямо в воздухе перед взорами Бакнера, Гаррика, Вайолет и, вероятно, других местных жителей, которые сбежали из города, опасаясь за свой рассудок. Вот что это было: картины, нарисованные в воздухе. Или, точнее, запечатленные в сознании тех, кто под воздействием чар принимал это за реальность.

Вот почему Бакнер не помнил, куда дел необходимую для его передвижения трость, одевался ли перед выходом из дома холодной февральской ночью и снимал ли обувь, прежде чем лечь в постель.

— Ну вот это, знаете ли, точно мое личное дело. Или я должна спрашивать у милиции, с кем мне поддерживать отношения, а с кем — нет?

Вот почему Гаррик не помнил, в какой одежде выходил рыгать во двор, что именно было у него на ногах — башмаки или сапоги — и в каком порядке располагались шесть золотых пуговиц на плаще, хотя число их запомнилось ему четко.

— Боже сохрани, — Василий замахал руками.

Вот почему Вайолет Адамс не ощутила запаха дохлятины и не заметила, что дом Гамильтонов заполонен бродячими собаками.

На самом деле никто из троих свидетелей не видел ничего, кроме картинок, начертанных в их сознании рукой призрака, который особо выделял самые шокирующие и отвратительные подробности — дабы показания сильнее потрясли суд, — но при этом опустил некоторые обыденные мелочи.

— И почему вы ко мне обращаетесь с этими вопросами? Уверяю вас, о пионерском штабе я знаю гораздо меньше, чем другие. Мои контакты с ними были весьма эпизодическими. Кроме того, я вообще не понимаю, при чем тут я. Даже к бывшему своему мужу я имею весьма опосредованное отношение, а уж к его компаньону — тем более.

Кроме золотых пуговиц на плаще, подумал Мэтью. Здесь призрачная сила потрудилась… другого термина, кроме «изощренно», ему в голову не пришло. Она не удосужилась показать расположение пуговиц Бакнеру и Гаррику, но учла и постаралась доработать эту деталь в случае с Вайолет, поскольку та коллекционировала пуговицы и должна была присмотреться к ним более внимательно.

Мэтью подумал, что та же сила вполне могла подкинуть колдовских кукол в тайник под полом на кухне Рейчел, а потом навеять Каре Грюнвальд сон о чем-то важном, там спрятанном. Жаль, что не удалось побеседовать с миссис Грюнвальд, а то он бы мог услышать и от нее тоже, какая тишина стояла в ту ночь перед ее отходом ко сну — словно весь мир боялся даже вздохнуть.

Кусяшкиной, судя по недовольному выражению лица и ледяному тону, беседа удовольствия не доставляла, и затягивать ее она не стремилась, Василий, хотя в деликатности его. вряд ли кто мог обвинить, на этот раз проявил уступчивость и, загадочно улыбаясь, распрощался. Но перед тем как покинуть собеседницу, и для того, чтобы жизнь ей медом не казалась, Василий, спросив разрешения хозяйки дома, позвонил в МУР. Трубку снял Леонид, как и было задумано.

Он вспомнил еще один момент в показаниях Гаррика и быстро нашел нужную страницу. Это было, когда Мэтью уточнял расположение золотых пуговиц и своими настойчивыми вопросами привел старика в смятение.

— Лейтенант? — строго начал старший оперуполномоченный. — Только что мною были получены сведения чрезвычайной важности, так что приказываю вам никуда не отлучаться и ждать дальнейших указаний.

Тогда Гаррик шепотом произнес: «Во всем городе было тихо. Тишина. Весь мир как будто боялся вздохнуть».

Ирина Кусяшкина изумленно вытаращила глаза.

Несомненно, повтор этих слов объяснялся тем, что они были ему внушены призраком. Гаррик не смог ответить на простой вопрос и в состоянии стресса безотчетно вернулся к сомнамбулической фразе, которая ему лучше всего запомнилась.

— Анализы подтвердили наши худшие опасения? — уточнил Леонид, который был уверен, что Василий все еще в КВД. — Кстати, за истекший после вашего отбытия период вами интересовались шестнадцать девушек и женщин, три с приятными и тринадцать — с противными голосами. Получив сообщение, что вы на процедурах у венеролога, все звонившие обещали больше вами не интересоваться.

Но как быть с голосом Линча, напевающим в темноте дома Гамильтонов? Если Вайолет в действительности не перешагивала порог этого дома, как она могла услышать странноватую песенку крысолова в задней комнате?

— Отлично, лейтенант, результат меня радует. Только бы не обманули.

Мэтью отложил документы и допил чай, глядя из окна в сторону невольничьего квартала и темного пространства за ним. Проще всего было предположить, что участие Линча в этой истории приснилось девочке так же, как и все остальное. Однако исследование жилища крысолова показало, что он отнюдь не прост, скрывая свою подлинную сущность за кропотливо выстроенным невзрачным фасадом.

— Не любишь ты женщин, капитан, ой, не любишь.

Линч был хорошо образован и безусловно хитер. Возможно ли, что он и являлся той самой призрачной рукой, которая направляла троицу свидетелей?

— Думаю, после сегодняшнего посещения спецучреждения это чувство может перейти в хроническое. И вам, лейтенант, советую, — сказал Василий строго и добавил: — Над чем сейчас работаете?

Но зачем? И как? С помощью какого колдовства Линч — или как там его настоящее имя — наслал на трех человек сходные видения и убедил их в том, что все ими увиденное происходило в действительности? Тут не обошлось без какой-то черной магии. Но не той, которую обычно приписывают Сатане, а магии, порождаемой извращенным и растленным человеческим умом. В то же время этот ум должен быть методичным и расчетливым — то есть этими качествами должен обладать Линч.

— Над письмами Кусяшкину, капитан. Разрешите продолжать? Знаете, как в этой жизни бывает? Подумаешь о чем-то, а лучше, то есть — хуже того, произнесешь вслух по неосторожности слово, а оно начинает множиться, разрастаться, вцепляться в горло. Вот сказал Леонид: «письма» — и тут же получил. Пока Василий добирался до МУРа, в свежей почте было обнаружено и положено на стол старшего оперуполномоченного письмо от \"гражданина России, верного идеалам революции\". Копия, как явствовало из послания, была разослана в редакции \"центральных газет\". Надеяться на то, что газеты проигнорируют письмо неизвестного, не приходилось. А писал он буквально следующее: \"Бездействие правоохранительных органов вынуждает нас защищаться самостоятельно и защищать русский народ. Преступники, наводнившие компьютерами страну, наносят колоссальный вред людям, а органы, правопорядка закрывают глаза на их злодеяния. Впрочем, это неудивительно, потому что сами прокуроры и следователи оказались под колпаком у злодеев, и воротилы компьютерного бизнеса полностью подчинили себе правоохранительную систему, заполонив компьютерами все следственные управления. Зачем это делается? Затем, чтобы можно было их зомби-ровать и оболванивать государственных служащих. Поэтому нам ничего другого не остается, как защищаться своими силами. Мы спасем и вас, и себя. И пусть знают те, кто встал на преступный путь оболванивания собственного народа, что им не жить! Тем более порочно наживаться на этом! В то время как люди теряют разум и дети сходят с ума от дебильных компьютерных игр, такие люди, как Гарцев и ему подобные, наживают миллионы долларов и жируют на народной беде. Гарцев был первым, и это только начало. Мы вытравим эту гадость из нашего отечества, мы освободим народ из заточения компьютерных сетей. Следующей казни ждите на этой неделе! Патриоты\".

И все же Мэтью не мог понять, каким образом Линч — или кто-то другой — мог это сделать.

Письмо пришло на Петровку и было расписано МУРу и ФСБ. Но ни Василий, ни Леонид не верили, что за этим «признанием» может скрываться серьезный террор. Не верили, что называется, во вред себе, потому что сейчас для них не было бы большей радости, чем отдать дело Гарцева чекистам.

Подобные вещи — внедрение одинаковых фиктивных образов в сознание трех человек — казались абсолютно невозможными. И все же Мэтью был уверен, что именно так все и произошло.

Василий брезгливо отодвинул письмо безумного патриота в сторону.

Но какими могли быть мотивы? Зачем прилагать такие усилия — и так отчаянно рисковать — ради того, чтобы изобразить Рейчел прислужницей Дьявола? Нет, за этим определенно стояло нечто гораздо большее, чем просто желание замести следы после убийства преподобного Гроува и Дэниела Ховарта. Скорее напротив: сами эти убийства были совершены лишь для того, чтобы придать больше веса обвинениям против Рейчел.

— Лень, запроси для очистки совести последние сводки, — попросил он. Сколько там они компьютерщиков удавили?

Выходит, целью всего этого было создание ведьмовской угрозы, подумал Мэтью. Рейчел раздражала многих горожан еще до убийства Гроува. Ее смуглая красота никак не помогала завести подруг среди местных женщин, а ее португальская кровь напоминала фермерам об опасной близости испанских владений. Она была остра на язык, своевольна и бесстрашна, чем выводила из себя местных клуш, охраняющих подступы к церкви. Так что Рейчел изначально была самой подходящей кандидатурой на эту роль.

— Уже, — широко улыбнулся Леонид. — Ты будешь очень смеяться, но сегодня заявлен в розыск вице-президент фирмы «Дугус», торгующей компьютерами. Вчера уехал из дома и не вернулся. Ни его, ни машины.

Мэтью отправил в рот еще одно печенье. Посмотрел на звезды, мерцавшие над океаном, и на огонек свечи за ламповым стеклом. Свет истины — вот в чем он нуждался, но достичь такого озарения было непросто.



Зачем кому-то понадобилось запугивать горожан ведьмой? Чего можно этим добиться? Навредить Бидвеллу? Неужели все это было устроено завистниками из Чарльз-Тауна, чтобы уничтожить Фаунт-Ройал, прежде чем он станет серьезным конкурентом их собственному городу?

Если так, означает ли это, что Уинстон с самого начала знал о невиновности Рейчел? Или, может, старейшины Чарльз-Тауна заслали сюда еще одного-двух лазутчиков, из предосторожности не уведомив об этом Уинстона?

Глава 24. ИВАН. Три года назад

К этому следовало добавить вопрос о загадочном землемере и о том, что могло лежать под слоем ила на дне озерца. Ему вдруг пришло в голову, что следующей ночью — когда погаснут все фонари, а последние гуляки разбредутся из таверны Ван Ганди — можно будет попробовать себя в качестве ныряльщика.

Он должен был заехать за Мариной в семь вечера. И уже понимал, что не успеет.

Хотя чай был достаточно крепким, он не помог снять накопившуюся усталость. Его мозг нуждался в отдыхе не меньше — а то и больше, — чем тело. Надо было лечь в постель и хорошенько выспаться, а уже поутру, на свежую голову, разобраться со своими подозрениями, оценить известные факты и определиться с дальнейшими поисками.

Мэтью справил нужду в ночной горшок, разделся и лег. Лампу он гасить не стал, поскольку мысль о призрачной руке и ее невероятных способностях как-то не располагала ко сну в кромешной тьме.

— Может быть, встретимся прямо в ресторане? — предложила она, когда Иван позвонил предупредить, что задерживается.

Он долго ворочался с боку на бок, а вместе с тем в его мозгу вращались раскаленные зубчатые колеса, способные продолжать в том же духе всю ночь напролет. Но ему все же удалось расслабиться и хоть немного поспать, благо в городе царила тишина, лишь изредка нарушаемая тявканьем какой-нибудь дворняги.

— Ни в коем случае! У нас ничего не горит, заеду в восемь.

— Хорошо, — было слышно, что она обрадовалась. — Только не позже, а то есть очень хочется.

Глава двадцать девятая

— Ни секундой позже. Ровно в восемь стой в пальто в передней. И дверь открой для ускорения.

Мэтью проснулся на рассвете с первыми петухами, быстро натянул бриджи и сразу отправился проведать судью.

Вудворд еще спал, лежа на животе. Дыхание его было хриплым, но ровным. Мэтью беспокоило состояние волдырей на спине больного, и он осторожно поднял ночную рубашку, чтобы их осмотреть.

Иван приехал в десять минут девятого. Дверь ему открыла Люся.

И тотчас об этом пожалел. Вздутия опали и превратились в уродливые черные синяки, а от красных пятен вокруг них под кожей разбегались кровавые прожилки, напоминая об истязаниях, которым подверглось тело судьи. Мэтью подумал, что эта процедура с горячими банками больше подходит для пыточной камеры, чем для больничной палаты. Он опустил рубашку Вудворда, потом смочил тряпицу в чаше с водой, стоявшей на камине, и начал удалять зеленые корочки засохшей слизи вокруг ноздрей судьи. Распухшее лицо Вудворда покрылось потом; от него исходил жар, как от раздуваемого мехами горна.

— 0-па, какая неожиданная встреча. Жаль, что недолгая. Прости, Люсь, мы уже опаздываем.

— Какой… — прошептал Вудворд, приоткрывая веки, — сегодня день?

— Четверг, сэр.

— Никуда вы уже не опаздываете, — ласково сказала Люся, — нам, Ванечка, предстоит серьезный разговор.

— Я должен… встать… и идти. Ты мне поможешь?

— А где хозяйка-то? — Иван заглянул за широкое плечо Люси и крикнул в глубь квартиры: — Ма-ри-на! Собирайся, я уже здесь.

— Не думаю, что стоит вставать сейчас, сэр. Разве что ближе к вечеру.

— Глупости. Я… пропущу заседание… если не встану сейчас же.

Марина не отозвалась.

Мэтью почувствовал себя так, будто его внутренности пронзило ледяное лезвие.

— Они все считают… что я пренебрегаю обязанностями, — продолжил Вудворд. — Они думают… я предпочел кружку рома… судейскому молотку. Да, я вчера видел Менденхолла. Этого фанфарона. Он смеялся надо мной… прикрыв рот ладонью. Какой, говоришь, нынче день?

— Где она? — Иван заволновался.

— Четверг, — негромко повторил Мэтью.

— ЕЕ нет, — сказала Люся с особым выражением. — И это даже хорошо, потому что нам многое надо обсудить тет-а-тет.

— У меня сегодня… дело о краже. С утра. Где мои башмаки?

Иван посмотрел на Люсю зверским взглядом:

— Сэр… должен вам сообщить… что сегодняшнее заседание отложено.

Вудворд помолчал.

— У меня на сегодняшний вечер были другие планы. Много. Разных. Но только не общение с тобой тет-а-тет. Может быть, ты мне все-таки скажешь, где Марина, куда это она на ночь глядя делась?

— Отложено? — переспросил он затем.

— Может быть, это ты мне скажешь, чего добиваешься и куда ее на ночь глядя собираешься тащить?!

— Да, сэр. Из-за плохой погоды.

— Скажу. В ресторан. Хотел девочку вкусно покормить и развлечь.

Произнося это, он слышал веселый птичий щебет птиц в зарослях у источника.

— А-а, погода, — прошептал Вудворд. Его глаза под воспаленными веками так и не открылись полностью.

— Развлечь?! — завизжала Люся. — Морочишь ребенку голову, развлечься задумал, а что потом с ней будет, тебя не касается!

— В таком случае я останусь дома, — сказал он. — Растоплю камин… выпью подогретого рома.

— Да, сэр, так будет лучше всего.

— Во-первых, она уже не ребенок, а во-вторых, это как раз тебя не касается. Что ты лезешь-то всюду?

— Я за нее отвечаю. У девочки нет родителей, она сирота, — Люся трагически всхлипнула.

Вудворд пробормотал еще что-то нечленораздельное, словно терял контроль уже и над своей речью, но затем произнес достаточно отчетливо:

— Моя спина. Очень болит.

— И кто же тебя уполномочил? С чего ты взяла, что именно ты за нее отвечаешь?

— Это скоро пройдет. Вам надо полежать и отдохнуть.

— Бутылка… — сказал Вудворд, вновь погружаясь в дремоту. — Ты… принесешь мне бутылку?

— Ты — женатый человек, как тебе не стыДно…

— Принесу, сэр.

Это была маленькая, но полезная ложь. Веки судьи прекратили борьбу и сомкнулись; он снова затих, а его дыхание вернулось к прежнему ритму со скрипучим звуком, как при медленном покачивании двери на ржавых петлях.

-..угощать сирот обедами?

Мэтью осторожно завершил очистку ноздрей Вудворда и покинул его спальню. А посреди коридора на его плечи внезапно обрушилась неимоверная тяжесть. Одновременно ледяное лезвие внутри его как будто вонзилось глубже, придвинувшись к самому сердцу. Он остановился перед дверью своей комнаты, зажав рукой рот, а его расширенные глаза вмиг наполнились слезами.

— При чем тут обед9 Тоже — благодетель на шелся. А что ты с ней сделаешь ПОСЛЕ обеда?

Так он стоял, сотрясаемый дрожью, остановить которую никак не удавалось. Он чувствовал себя совершенно беспомощным, как сухой лист, сорванный с дерева порывом ветра и уносимый ввысь, навстречу дождю и молниям.

Он понял, что с каждым днем — и с каждым часом — шансы Вудворда на выживание тают. Теперь уже вопрос был не в том, умрет ли судья, а в том, как скоро он умрет. Мэтью уверился, что лечение посредством кровопусканий и банок неэффективно. Он вообще сомневался в способности доктора Шилдса вылечить кого-либо, больного хотя бы вполовину так серьезно, как судья. Но если переместить Вудворда в Чарльз-Таун и препоручить заботам городских врачей с их лучше оснащенными клиниками и бо́льшим набором лечебных средств, у него еще будет какой-то — пусть даже крошечный — шанс преодолеть страшный недуг.

— Цинично надругаюсь и выгоню на мороз. А что, ты против? — Иван уставился на Люсю с ненавистью.

Однако Мэтью знал, что никто из местных не согласится везти Вудворда в такую даль, до самого Чарльз-Тауна, — ведь это, ко всему прочему, станет выражением недоверия их собственному доктору. Если же он сам повезет больного, будут потеряны как минимум два важнейших для расследования дня, и, скорее всего, к моменту его возвращения от Рейчел останется лишь кучка пепла у подножия обугленного столба. Да, Вудворд не был ему отцом, но он заменил Мэтью отца в той мере, насколько это было вообще возможно, вызволив его из сиротского приюта и указав ему цель в жизни. Разве это не обязывает его сделать для Вудворда хоть что-нибудь?

— Ха. Ха. Ха, — мрачно сказала она, — доба вить тебе к этому нечего?

Уинстона можно заставить отвезти судью в Чарльз-Таун под угрозой разоблачения с ведром адской смеси в качестве улики, но как доверить человеческую жизнь этому беспринципному типу? Уинстон вполне способен бросить больного в лесу на съедение зверям и никогда не вернуться в Фаунт-Ройал.

Нет, Уинстон не годится. Но… может, за это дело возьмется Николас Пейн?

— Есть чего. Что-то я совсем сбрендил, раз веду с тобой разговоры. Пока, я пошел. И не лезь не в свои дела.

Это была лишь искра, но от нее мог разгореться огонек надежды. Мэтью взял себя в руки, смахнул слезы с глаз и вошел в свою комнату. Там он побрился, почистил зубы и завершил одевание. На первом этаже обнаружился завтракающий за обильно накрытым столом Бидвелл в лимонно-зеленом костюме и парике с косичкой, перевязанной ленточкой изумрудного цвета.

— А если я позвоню твоей жене?

— Садись к столу! — позвал его Бидвелл, пребывавший в радужном настроении, поскольку этот день обещал быть таким же солнечным и теплым, как предыдущий. — Садись и налегай на завтрак, но сделай одолжение: давай на сей раз обойдемся без твоих теорий.

Иван остановился.

— У меня нет времени на завтрак, — сказал Мэтью. — Я иду к…

— В вашем штабе это называется Доносительство и стукачество.

— Безусловно, у тебя есть время! Съешь хотя бы кровяную колбаску! — Бидвелл указал на блюдо с горкой колбас, но они так напоминали цветом сдувшиеся волдыри на спине судьи, что Мэтью не смог бы проглотить эту еду, даже если бы ее вогнали ему в глотку пистолетным выстрелом. — Или вот, попробуй маринованную дыню!

— Нет, спасибо. Я сейчас иду к мистеру Пейну. Не подскажете, где он живет?

— Я позвоню! — крикнула Люся.

— К Николасу? С какой целью? — Бидвелл подцепил ножом кусочек дыни и сунул его в рот.

— Хочу обсудить с ним одно дело.

— Да ради бога. — Иван захлопнул дверь и побежал по лестнице вниз. Люся немедленно выскочила на лестничную площадку вслед за ним.

— Какое еще дело? — сразу насторожился Бидвелл. — Любое дело с ним означает и дело со мной.

— Ты — плохой человек, — крикнула она, — твой цинизм, как ржавчина, все разъедает и приводит в негодность. Ты и так испортил нам многое. То, что мы строили годами, наше уникальное сообщество, наше взаимопонимание и взаимовыручка — это все ты опошлил и облил грязью. Ты — жук в муравейнике! И напрасно ты нас не боишься. У нас принято защищать своих. И защищаться.

— Ну хорошо! — Раздражение Мэтью достигло пика. — Я хочу попросить мистера Пейна отвезти судью в Чарльз-Таун, чтобы его там поместили в хорошую больницу!

Бидвелл разрезал пополам кровяную колбаску и начал задумчиво жевать одну из половинок.

— Боюсь, боюсь, — крикнул Иван снизу. — До смерти.

— Стало быть, ты не доверяешь лечебным методам доктора Шилдса? Ты это хочешь сказать?

— Именно это.

Марину Иван встретил у подъезда.

— К твоему сведению, — заявил Бидвелл, тыча ножом в сторону Мэтью, — Бен запросто утрет нос любому из этих лекаришек в Чарльз-Тауне.

Он поморщился, сообразив, что хватил через край.

— Я не виновата, — она схватила его за руку. — Понимаешь, Люся позвонила, хотела приехать, а я сдуру брякнула, что мы с тобой идем в ресторан. Ну, и все. Я думала — все. А она приехала, начала кричать, что не позволит, что ты просто так… ну, что несерьезно ко мне относишься, а так, от скуки, и что для тебя главное — семья, и что ты любишь жену…

— Я в том смысле, что он очень толковый врач. Если бы не его лечение, судья отправился бы к праотцам еще несколько дней назад, можешь мне поверить!

— Конечно, люблю. — Иван обнял ее и погладил по голове. — Жен надо любить, да и как их не любить, таких прекрасных.

— Меня больше волнуют предстоящие дни. У судьи никаких признаков улучшения. Только что, обращаясь ко мне, он бредил.

Бидвелл вонзил нож во вторую половину колбаски и переправил блестящий от жира черный кусок себе в рот.

Почувствовав, что Марина начинает вырываться и уже обиженно сопит, обнял ее покрепче и добавил совсем другим голосом, который его жена Ирина называла кошачьим: — Я тебя люблю. Очень.

— Тогда тебе действительно надо поспешить, — сказал он, жуя. — Но не к Николасу, а в тюрьму к ведьме.

— Почему это я должен идти к ней?

— Разве не очевидно? Только вчера был вынесен приговор, а уже сегодня судья на пороге смерти. Не иначе как твоя пассия наложила на него проклятье!

Кошачий голос — это когда к уверенности в себе, в своих чарах добавляется изрядная доля теплоты, интереса к собеседнику (собеседнице) и чуть-чуть загадочности, за мутной пеленой которой должны маячить конкурентки, то есть претендентки на Него. Поэтому под аккомпанемент кошачьего голоса очень хорошо удаются разговоры о прежних любовных похождениях, но (!) — о важно, безо всякой заинтересованности к своим прошлым победам. Максимум, что можно себе позволить, — это вдруг (разговором навеяло) вспомнить что-то приятное, слегка улыбнуться, даже, пожалуй, усмехнуться, сказать чуть устало:

— Что за чушь! — возмутился Мэтью. — Состояние судьи ухудшилось из-за этих чрезмерных кровопусканий! А еще потому, что ему пришлось часами заседать в холодной тюрьме вместо отдыха в теплой постели!

\"Вот, помню, в Красноярске… или в Свердловске… Господи, как же ее звали? Но точно помню, она то ли училась где-то, то ли работала\".

— Ну и ну! Значит, это я повинен в его болезни? Ты готов обвинять всех и каждого, кроме настоящей виновницы! И потом… если бы ты не выкинул фортель с Хэзелтоном, дело слушалось бы в доме собраний, где гораздо теплее — там есть большой камин. Так что если хочешь найти виновного, просто посмотрись в зеркало!

— Все, что я сейчас хочу, это добраться до дома Николаса Пейна, — процедил сквозь зубы Мэтью. — Я не намерен с вами спорить — это все равно что пытаться перекричать ревущего осла. Так вы подскажете, где его дом, или нет?

Ирина, когда слышала этот голос, приходила в неописуемую ярость. Марина — таяла, что и требовалось доказать.

Бидвелл поковырял яичницу-болтунью на своей тарелке.

— Поехали, — Иван потащил ее к машине, — а то и голодной смертью умереть недолго. Она там у тебя квартиру не ограбит?

— У меня грабить нечего, а дверь захлопывается. Только она, наверное, будет дожидаться меня. — Марину передернуло.

— Николас состоит у меня на службе и подчиняется моим указаниям, — заявил он. — А я не отпущу его в Чарльз-Таун. Он должен помогать с приготовлениями к казни.

— Боже правый! — вскричал Мэтью так громко, что Бидвелл от неожиданности подпрыгнул на стуле. — Вы отказываетесь дать судье шанс на спасение?!

— Боишься?

— Сбавь-ка свой тон, — предупредил Бидвелл. Из кухни выглянула служанка, но тут же втянула голову обратно. — Никто не смеет повышать на меня голос в моем собственном доме. А если хочешь всласть покричать, пусть тебя слушают стены тюрьмы, я предоставлю такую возможность.

— Айзеку нужен полноценный медицинский уход, какого он не может получить здесь, — не сдавался Мэтью. — Его надо срочно отправить в Чарльз-Таун. Прямо сейчас, если это возможно.

— Боюсь.

— А я говорю, что ты ошибаешься. Могу добавить, что поездка до Чарльз-Тауна еще скорее угробит жалкого доходягу. Но… если тебе так приспичило гнать коней в том направлении, сам погрузи его в фургон, и вожжи тебе в руки. Я даже готов предоставить фургон и лошадей — под расписку, разумеется.

— А ты домой не вернешься, — пообещал Иван.

Мэтью выслушал эту тираду, глядя в пол; на его щеках расползались багровые пятна. Потом он глубоко вздохнул и решительно направился к столу. Что-то в его походке и выражении лица встревожило Бидвелла, и тот начал отодвигать назад стул с намерением подняться, но Мэтью уже был рядом и одним широким движением руки смахнул на пол блюда и тарелки, падение которых эхом отдалось под сводами.

— А куда же я денусь?

Потемнев от ярости и тряся объемистым брюхом, Бидвелл попытался выбраться из-за стола, но Мэтью ухватил его за правое плечо, навалившись всем своим весом, а затем склонился к его лицу.

— Тот, кого вы называете «жалким доходягой», — произнес Мэтью свирепым полушепотом, — только что сослужил вам хорошую службу, притом не щадя себя.

— Придумаем куда. Что нам, деться будет некуда в таком большом городе?

Его глаза метали молнии, грозясь испепелить Бидвелла, которого в эту минуту буквально хватил столбняк.

— Тот, кого вы называете «жалким доходягой», сейчас лежит на смертном одре только потому, что проявил слишком много рвения, оказывая вам услугу. А вы, сэр, при всех ваших богатствах, пышных нарядах и бахвальстве, недостойны лизать сапоги судьи своим поганым языком!

— Нам?

Внезапно Бидвелл рассмеялся, что заставило Мэтью отпрянуть.

— И это самое страшное оскорбление, какое ты смог измыслить? — Бидвелл поиграл бровями. — По части ругани ты явно слабоват, мальчишка. А касательно сапог я вынужден тебе напомнить, что они не принадлежат судье. И вся одежда, что сейчас на тебе, также была подарена мной. Вы оба пришли в этот город почти нагишом, и сейчас, прежде чем хамить, вспомни, что вы оба живете в моем доме, одеваетесь и питаетесь за мой счет.

Тут он краем глаза заметил вошедшую миссис Неттлз и повернулся к ней:

Иван взял ее руки в свои, поцеловал, посмотрел просительно:

— Все в порядке, миссис Неттлз. Наш юный гость распушил хвост, но это…

— Если ты, конечно, не будешь возражать.

Его прервал грохот распахиваемой входной двери.

— Дело в том, что…