Дуглас Коупленд
Джей-Под (Jpod)
332 комментария из 438
Полное дерьмо
Смерть чау-чау
Поставить автоприцеп с хот-догами на каток
Коэффициент смертности
Сделать бонлесс
Хотите поднять свой бизнес до небывалых высот? Применяйте новаторские способы увеличения дохода и ищите парки и автостоянки, где оргазм продается задешево. Учитесь в лифте шутить, но не иронизировать. Пользуйтесь бесплатным паблисити, даже если вам нечего рекламировать. Заводите деловые связи с дорого постриженными людьми, которых вы боитесь и не уважаете. Убеждайте начальство, что на вас всегда можно положиться, и делайте работу, которую терпеть не можете. Разберитесь со своей системой ценностей и не забывайте, что нуль, помноженный на миллион, равен нулю. Читайте статьи в бизнес-журналах, которые сочиняют взрослые и дети, никогда не имевшие своего дела. Добивайтесь положительных отзывов, тщательно ухаживая за собой и испуская феромоны, для чего никогда не мойте промежность (такой маленький участок кожи между гениталиями и анусом). Это относится и к мужчинам, и к женщинам. Секс есть везде, даже в самом скучном офисе. Впрочем, смерть тоже. Ищите золотую середину. Преодолевайте возражения, притворяясь, будто получили образование. Никто не станет проверять вашу автобиографию, если вы не метите в президенты или директора школы. Отсюда мораль: цельтесь не в верхушку пирамиды, а на два ранга ниже. С другой стороны, вам все равно будет обидно, что не дошли до самого верха. Если вам кажется, что жизнь хороша, это только кажется. Берите на себя обязательства и не выполняйте. Стимулируйте продажи без личной выгоды. Заведите свой сайт и займитесь электронным маркетингом, но не показывайте все зубы на фотографиях для прессы. Пишите безграмотные резюме и удивляйтесь, почему нет звонков. Раскладывайте компьютерные пасьянсы, не принося никакой пользы человечеству, зато с удовольствием. Да! Можно доводить до совершенства маркетинговую стратегию и увеличивать объем продаж, но люди будут скучать в вашем обществе. Даже если преуспеете, где вам до того славного парня, на которого в школе возлагали такие надежды! Учтите, по школьным годам ностальгируют только в Северной Америке. Европейцы считают это инфантилизмом. Как только вы заикнетесь о школе, вас перестанут слушать. Они просто завидуют. Есть куда лучший способ продавать свои товары и услуги, правда, слишком напористый, и вы к нему не готовы. Хотите больше прибылей меньшими усилиями? Спуститесь на землю. Новичок ли вы или в прошлом году сделали миллион, признайтесь, вам страшно и непонятно, зачем это все. Земля перенаселена. Еще при вашей жизни нефть кончится. Какую вы тогда изберете стратегию для увеличения продаж и прибыли? Ей-богу, если вы еще не вступили в «Кивание» или «Ротари-клуб», больше не откладывайте. Бизнесом в вашем городе заправляют пожилые мужчины, которые после скромного банкета раздеваются догола, обмазываются взбитыми сливками и устраивают гонки на картах. Какие бы золотые горы вы ни сулили, если масоны решили сдать помещение в аренду Мюррею, то вы в полной заднице и аренду получит Мюррей. Один человек признался: «Когда мы приняли на работу Кена, спрос на наши услуги увеличился на триста процентов, потому что Кен выглядит гораздо приятнее, чем серьезный и какой-то бесцветный Рон. Мы уволили Рона под предлогом, что он ворует со склада листочки для записей и плотную бумагу. На самом деле его уволили за то, что он скучный и не любит гольф. Трейси на ресепшене думала, что он извращенец. Так и сказала». Если хотите лучше сосредотачиваться, по примеру самых успешных людей пейте «Риталин». Многие уверены, что «Риталин» — обычная детская микстура, но он помогает не отвлекаться. Привет, я Дениза из отдела кадров! Сегодня утром я скомкала лист бумаги, положила на ладонь и сказала себе: «Дениза, вот твоя жизнь. Лучше уже не будет». Привет, я Джереми! Новичок-живчик, которого переманили из компании «Ремтек» напротив. Я молодой, умный, красивый и каждый день принимаю все больше метамфетамина, чтобы казаться энергичнее вас. В конце концов я или доберусь до самого верха, или с картонкой в руках встану на съезде с автомагистрали номер двадцать три и буду разговаривать сам с собой. Привет, я Рик и я ненавижу весь мир, потому что из-за кризиса в конце девяностых потерял все деньги. Я мечтал, что буду валяться на пляже, а теперь мочусь в общем туалете и слушаю, как Джим в соседней кабинке читает рубрику «О спорте». Джим только этим и занимается. Не пойму, как ему это сходит с рук. Он сидит в сортире по два часа в день. Пожалуйста, выключите мобильные телефоны и персональные компьютеры. Компьютерщики не милые и забавные нерды. Они дефективные. Может, и я дефективный, но программисты — самые дефективные сотрудники компании. Противно слышать, что кто-то считает нердов, этих зануд, помешанных на компьютерах, классными. Они же неудачники! Еще одну транзакцию? Бытует мнение, что достичь успеха может каждый, но посмотрите на статистику. Нет, в мире гораздо больше неудач и заниженных требований, чем побед. Чем старше цивилизация, тем реже тебя гладят по головке: «Ты все равно победил, потому что сделал все, что мог». Представляете, чтобы такое сказал китаец? Китайцы решат, что вы неудачник, а когда вас объявят банкротом, скупят по дешевке все товары. Нам твердят, что «надо осуществлять мечту». А если мечта скучная? Как у большинства. Если вы всю жизнь мечтали продавать попкорн у дороги, а потом пошли его продавать, значит, вы осуществили мечту? Неужели вас не перестанут считать неудачником? И сколько вы пробудете счастливым? Вряд ли долго, но потом поменять работу уже не сможете. Вы в заднице. Коммунисты знают, что делают. Они не дают разрастаться надеждам и мечтам. Когда, простояв в очереди с 1988 года, вы наконец, купите никудышное малюсенькое радио, которое работает только на коротких волнах, вы будете рады и благодарны правительству. Ладно, шучу. Единственный способ добраться до самого верха — по трупам или жадностью. Шучу. Хотя по трупам — это мысль. Жадность тоже эффективна, но плохо смотрится. На вечеринках жадин избегают, так что плакала ваша личная жизнь. Жизнь — соревнование между вами и всеми остальными. Разве у вас в душе не образуется пустота, когда вы смотрите на новую страницу ежедневника? Вы давно летали во сне? Тренинги и семинары — экспресс-знакомство за деньги для бедных и наивных. ТВ и Интернет — прекрасные изобретения. Они не дают дуракам слишком часто бывать на людях. Еще двадцать-тридцать лет, и появится целая армия безденежных стариков. Если вас вышвырнут с работы, останется уповать на небеса. Улыбайтесь, а то на ужин будет кошачий корм. Десять лет кошачьих консервов — это 3652 банки. Пароль неверный, попробуйте еще раз. У поборников скромного образа жизни есть деньги в банке. Сначала они делали деньги, теперь ратуют за скромность. Всем сотрудникам: в четверг боулинг! Пицца и напитки за счет компании. Ультрафиолетовая светомузыка, хиты нон-стоп. Обувь для танцев и боулинга предоставляется. Уметь играть необязательно!!! Только идиоты говорят, что в наше переменчивое время можно быть уверенным лишь в одном — в переменах. А теперь прочитайте следующее предложение: в наше статичное время можно быть уверенным только в одном — в статике. Ну, вы поняли, о чем я. Иногда, сидя дома в одиночестве, спросите себя, может ли выполнять вашу работу кто-нибудь в Индии. Если есть хоть малейшая вероятность, признайтесь, вы обречены. Что унизительнее: потерять работу из-за робота или из-за жителя страны беднее вашей? Нельзя подделать творческую жилку, компетентность и сексуальность. Если у вас нет ни одного, ни второго, ни третьего, пакуйте вещички и езжайте в Индию, продавать попкорн у дороги. Спасибо, что вы позвонили. Как вы знаете, Джессика вернется только через два дня, поэтому в конце дня складывайте грязную посуду в посудомоечную машину (не в раковину), чтобы Кэти или Кирстен сразу могли ее включить. Еще никто не был доволен работой, куда устроился по резюме. Большинство даже не имеет понятия, как вежливо отвечать на звонки. Кроме англичан; последние двести лет это их единственное серьезное преимущество в бизнесе. Наберите на клавиатуре фамилию человека, с которым вы хотите поговорить. Женщины за тридцать шагов видят, хорошо ли вы одеты. Даже опытные рекрутеры первым делом смотрят, вызываете ли вы желание трахнуться. Большое спасибо всем, кто принял участие в «джинсовом дне»! Мы молодцы! Для детей собрано 230 долларов 00 центов. Моя подруга Джози любила ходить на собеседования, даже если не искала работу, и дурить людям голову. Она рассказывала о месячных болях, о парнях, которые колотят своих девушек, и о том, что мечтает когда-нибудь кормить ребенка своим молоком. Ей всегда предлагали работу. Большинство на собеседованиях притворяется роботами. А надо бы наоборот, показать как можно больше себя. Почти все резюме такие же скучные, как ваше, и вторую страницу никто не читает. Некоторые возненавидят вас за то, как вы пользуетесь ножом и вилкой. Вставьте в резюме слово «внедрять», и вам не перезвонят. Университетское образование пожизненно гарантирует более высокий доход, а студенческая дружба держится дольше настоящей. Ближе к сорока мужчины ожесточаются. Самый легкий способ найти работу — заменить женщину, которая ушла в декрет. Они почти никогда не возвращаются. Держитесь подальше от аспирантов! Они разрушают больше браков, чем наркотики и алкоголь, вместе взятые. Те, у кого мало денег, больше двух лет на любой работе не задерживаются. Всю жизнь я учился на «отлично», а в универе начал получать «неуды». Классное ощущение, прямо как морфий! Если на работе к вам пристают, попросите этого человека сделать пожертвование на какие-нибудь благотворительные нужды. Держите в столе баночку для мелочи и конверты. Вас перестанут трогать. Вот увидите. $$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$ $$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$ $$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$ $$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$ $$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$ $$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$ $$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$ $$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$ $$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$ $$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$ $$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$ $$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$ $$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$ $$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$ $$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$ $$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$ $$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$$
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша, быстрая лапша
Кликните здесь.
Генри Джеймс
ЗВЕРЬ В ЧАЩЕ
(рассказ)
1
Вряд ли существенно, чем были вызваны слова, поразившие его при их случайной встрече, — возможно, каким-нибудь замечанием, им же самим оброненным, когда, возобновив знакомство, они, то и дело останавливаясь, медленно прохаживались по комнате. Марчер гостил у друзей вместе с целой компанией общих знакомых, в чьем многолюдстве, как в любой толпе, он, по твердому своему убеждению, совершенно стушевывался; эти-то друзья и затащили его часа два назад на званый завтрак в Везеренд, где теперь жила она. После трапезы гости разбрелись кто куда — завтрак, собственно, для того и был затеян, чтобы приглашенные могли полюбоваться своеобразием самого Везеренда и его сокровищами: собранием картин, семейных реликвий, творений всех видов искусства, доставивших этому поместью немалую славу; комнаты были так просторны и многочисленны, что гости не мешали друг другу, кто хотел, тот отделялся от общего роя, а особенно ревностные любители самозабвенно предавались таинственным сопоставлениям и обмерам. Были и такие, что, в одиночку или парами, склонялись над каким-нибудь предметом в укромном углу и, упираясь ладонями в колени, поматывали головой, точно в нос им ударял необычайно острый запах. Если их было двое, они либо сливали воедино возгласы восторга, либо растворялись в молчании, еще более многозначительном, так что Джону Марчеру стало мерещиться, будто он пришел на «беглый осмотр», который всегда предшествует широко объявленному аукциону и, судя по обстоятельствам, разжигает или, напротив того, совсем гасит мечту о покупке. Но в Везеренде мечты о покупках были ни с чем не сообразны, поэтому Марчер, смущенный подобными мыслями, почувствовал себя равно неловко и среди тех, кто знал слишком много, и среди тех, кто не знал ничего. Огромные залы обрушили на него чрезмерный груз поэзии и истории, и, чтобы установить с ними достойную связь, он решил побродить в одиночестве, хотя, надо оговориться, поведение его при этом отличалось от повадок иных гостей, которые так разлакомились, что их вполне можно было уподобить псам, обнюхивающим буфет. Решение Марчера довольно быстро привело к исходу, который невозможно было предугадать заранее.
Короче говоря, оно привело его в тот октябрьский день к более близкому знакомству с Мэй Бартрем,
[1] чье лицо, скорее помнившееся, чем памятное, поначалу будило в Марчере лишь смутно-приятные мысли, когда он взглядывал на нее через разделявший их длинный стол. Это лицо было связано с каким-то забытым начальным впечатлением. Марчер отдавал себе в этом отчет и приветствовал продолжение, хотя не мог вспомнить, чего именно; ему было тем более интересно или, скажем, занятно, что без явного подтверждения со стороны молодой женщины он догадался: она связующей нити не утратила. Да, не утратила, но не отдаст Марчеру, пока он сам не протянет руку; догадался он и о многом другом, и это было тем примечательнее, что, когда коловращенье гостей свело их лицом к лицу, он все еще не мог отделаться от мысли о незначительности их прошлого знакомства. Но если оно было так незначительно, как объяснить его нынешнее ощущение, говорящее как раз о противном? Ответ напрашивался сам собой: при той жизни, которую все они, видимо, ведут сейчас, вещи следует принимать, не вникая в их смысл. Марчер был убежден — а почему, он и сам не знал, — что молодая женщина живет в этом доме на положении, грубо говоря, бедной родственницы, что она не кратковременная гостья, а составная, даже рабочая, оплачиваемая часть всего механизма. Ей, надо полагать, оказывают здесь покровительство, а она рассчитывается за него, среди прочих услуг взяв на себя роль проводника докучных посетителей, которых надо водить по дому, и все им показывать, и отвечать на вопросы, когда что построено, и какого стиля те или иные предметы обстановки, и чьей кисти та или иная картина, и какие комнаты облюбованы привидениями. Не о том, конечно, речь, что кто-нибудь осмелится дать ей на чай — такое, глядя на нее, и представить себе немыслимо. И все-таки она неспешно направилась к нему — безусловно красивая, но старше, много старше, чем тогда, в прошлом, — может быть, как раз потому, что почувствовала: за последние несколько часов он посвятил ей больше мыслей, чем всем остальным, вместе взятым, и, таким образом, уловил истинную суть дела, которую другие по своей тупости проглядели. Да, она живет здесь на условиях куда более жестких, чем все прочие; она живет здесь из-за всего, постигшего ее за прошлые годы, и при этом помнит его, как и он ее, только гораздо лучше. Когда наконец они обменялись первыми словами, вокруг не было ни души, их друзья ушли из этой комнаты, где, кстати, над камином висел отличный портрет и особую прелесть всему придавал их молчаливый сговор отстать от других для беседы с глазу на глаз. Впрочем, по счастью, прелесть была и во многом другом — в Везеренде, пожалуй, любой закоулок стоил того, чтобы в нем задержаться. Прелесть была и в том, как, угасая, осенний день глядел в высокие окна, и в том, как багряные лучи, выбившись на закате из-под нависших угрюмых туч, широкой полосой проникали в комнату, и в том, как они играли на старинных стенных панелях, на старинных шпалерах, на старинной позолоте, на старинных потемневших красках. А всего более, вероятно, в том, как Мэй Бартрем подошла к нему: поскольку ее обязанностью было водить по дому людей скромного пошиба, Марчер при желании вполне мог бы приписать ее сдержанное внимание обычному в Везеренде ритуалу и таким образом свести их встречу на нет. Но едва она заговорила, как брешь заполнилась, все связалось воедино, и сразу потеряла остроту легкая ирония, сквозившая в ее интонациях. Он буквально ринулся в разговор, только чтобы опередить Мэй Бартрем.
— А мы с вами тысячу лет назад встречались в Риме. Я все отлично помню.
Она не скрыла легкого разочарования — у нее и сомнений не было, что он забыл, — и тогда, чтобы доказать ее неправоту, Марчер начал сыпать подробностями; стоило к ним воззвать, и они мгновенно возникали. Теперь к его услугам были ее лицо, ее голос, и под их воздействием произошло чудо, подобное тому, которое совершает в руках фонарщика факел, зажигая один за другим длинный ряд газовых фонарей. Марчер не без самодовольства полагал, что освещение получилось отменное, но, по правде говоря, был весьма доволен, когда с мягкой насмешкой она объяснила, как много он напутал и, торопясь все расставить по местам, почти все разместил наобум. Встретились они вовсе не в Риме, а в Неаполе, и не семь лет назад, а без малого десять. И была она там не с тетушкой и дядей, а с матерью и братом; вдобавок ко всему, он приехал туда из Рима с Бойерами, а не с Пемблами — на этом она, к некоторому его смущению, особенно настаивала и тут же доказала, что права: Бойеров она тогда уже знала, а Пемблов нет, хотя и слышала о них, меж тем представили их друг другу как раз те люди, в чьем обществе он находился. И под ту страшную грозу, которая так разбушевалась, что им пришлось прятаться в каких-то раскопках, они попали не возле Дворца Цезарей,
[2] а в Помпеях, куда приехали по случаю очень интересной археологической находки.
Марчер принял ее поправки, порадовался ее уточнениям, хотя мораль их сводилась к тому, что, по сути — она это подчеркнула, — он ровным счетом ничего о ней не помнит, но приуныл, когда истина восторжествовала и разговор, в общем, иссяк. Тем не менее они не спешили расстаться (она — пренебрегая своими обязанностями, так как уже не имела права на Марчера, поскольку он оказался столь сведущим, оба они — пренебрегая домом) и выжидали, не осенят ли их еще какие-нибудь воспоминания. Как игроки, открывающие свои карты, они за считанные минуты выложили все, что помнили, и тогда-то обнаружилось: колода, к несчастью, не полна, прошлое, вызванное, выманенное, обласканное, дало им, натурально, только то, что в себе содержало. А содержало оно встречу ее, двадцатилетней, с ним, двадцатипятилетним, и они без слов как бы признались друг другу, что всего труднее понять, почему это прошлое, озаботившись их встречей, не озаботилось хоть чем-нибудь ее наполнить. Они смотрели друг на друга как бы с ощущением упущенного случая: насколько богаче было бы настоящее, если бы то далекое в чужой стране не оказалось таким нелепо-скудным! В итоге оно, очевидно, вмещало не больше десятка пустяковых событий, слегка их обоих затронувших: тривиальностей, обычных для юности, простодушного вздора, обычного для непосредственности, глупостей, обычных для неведения, крохотных зерен возможного, зарытых слишком глубоко, так глубоко, что, не правда ли, им уже не пустить ростков после стольких лет… Марчер твердил себе, что ему следовало бы оказать ей в ту пору какую-нибудь услугу — например, спасти с тонущего в Неаполитанском заливе парохода или хотя бы вернуть дорожный несессер, украденный в Неаполе прямо из коляски lazzarone
[3] со стилетом за поясом! А как было бы мило, если бы он заболел лихорадкой и лежал один как перст в гостинице, а Мэй Бартрем приходила бы и ухаживала за ним, и писала бы письма его родным, и ездила с ним, выздоравливающим, на прогулки! Вот тогда у них был бы в руках козырь, которого их нынешней игре явно недостает. И все же эта игра сама по себе была так хороша, что не хотелось ее портить, поэтому еще несколько минут ушло на беспомощно-недоуменные вопросы — как могло случиться, что при довольно многочисленных общих знакомых они до сих пор были разъединены? Этого слова ни он, ни она не произнесли; но, медля и медля догнать остальных, они как бы отказывались признать, что игра проиграна. Туманные догадки, почему им не довелось встретиться раньше, лишний раз подчеркивали, до чего мало они знают друг о друге. И наступила минута, когда у Марчера по-настоящему сжалось сердце. Смешно прикидываться, что она старый друг, если никакой общности у них нет. При этом он чувствовал, как хорошо она подходит ему в роли именно старого друга. Новых было хоть отбавляй — к примеру, в том доме, где он сейчас гостил, но будь она из их числа, он, скорее всего, даже не взглянул бы на нее. Как ему хотелось придумать что-нибудь романтичное, из ряду вон выходящее, и потом притвориться вместе с нею, будто они в самом деле пережили это событие. Попирая законы времени, он старался придумать подходящую историю, мысленно говоря себе, что, если ничего не изобретет, этот подступ к продолжению окажется обыкновенным и неприглядным тупиком. Они разойдутся в разные стороны, и нового шанса у них уже не будет. Их нынешняя попытка окончится крахом: И тогда, в этот поворотный миг — так мысленно называл его потом Марчер, — она прибегла к последнему средству, все взяла в свои руки и спасла положение. Стоило ей заговорить, и он понял, что до сих пор она сознательно не касалась этой темы, надеясь, что и не придется коснуться, — деликатность, глубоко его тронувшая, когда несколькими минутами позже он смог по достоинству ее оценить. Так или иначе, слова Мэй Бартрем все прояснили, утраченное звено нашлось — то самое звено, которое Марчер с таким загадочным легкомыслием ухитрился потерять.
— Знаете, вы однажды рассказали мне кое-что о себе, я запомнила наш разговор и потом часто-часто думала о вас. День был немыслимо душный, и мы по заливу отправились в Сорренто подышать прохладой. Вы сказали мне это на обратном пути — мы сидели под тентом на палубе и наслаждались ветерком. Не помните?
Он не помнил и был удивлен еще больше, чем сконфужен. Но важнее было другое: речь, несомненно, шла не о «признании в нежных чувствах». У женского тщеславия долгая память, но Мэй Бартрем не собиралась взыскивать с него за какой-то комплимент или бестактность. Будь на ее месте другая, иного склада женщина, Марчер, возможно, даже испугался бы — вдруг ему собираются напомнить о совсем уже дурацком «предложении». А сейчас, признавая, что начисто забыл, он ощущал это как потерю, не как выигрыш, сразу уловив скрытую значительность ее слов.
Часть первая — НИКОГДА НЕ НАРУШАЙТЕ ДИЕТУ
— Пытаюсь вспомнить, но не могу. Хотя и не забыл того дня в Сорренто.
— Господи… Мы как будто сбежали из романа Дугласа Коупленда
— Не уверена в этом, — помолчав, заметила Мэй Бартрем. — И даже не уверена, надо ли мне хотеть, чтобы вы вспомнили. Ведь это ужасно — насильно возвращать человека к тому времени, когда он был на десять лет моложе. Если вы уже переросли это — что ж, тем лучше.
— Козел твой Коупленд!
— Если не переросли вы, почему должен был перерасти я? — спросил он.
— Много о себе воображает!
— Не переросла себя, какой была тогда? Вы это хотите сказать?
— Ребята, перестаньте! Надо сосредоточиться. У нас большие неприятности.
— Нет, меня, каким был тогда я. Что ослом, это ясно, — продолжал Марчер, — но вот какого сорта? Вы ведь имеете в виду что-то определенное, так уж скажите мне, не оставляйте в неведении.
И мы пошли по коридору молча.
Она все еще колебалась.
Плазменный экран телевизора выдавал беззвучные картинки о политике и спорте. По лестницам и переходам, как умпа-лумпы по Шоколадной фабрике, сновали коллеги в синих и черных футболках с длинными рукавами, иногда по-беличьи забегая и выбегая в разные двери.
— Но если вы уже совсем не такой?…
Стоял на редкость ясный день. Причудливо прорисованные лучи падали на гранитные стены. Крошки слюды в граните вспыхивали так, словно их специально рандомизировали в 3D.
— Тем легче я перенесу ужасную правду, Впрочем, скорее всего, такой же.
Марк заявил:
— Скорее всего. Хотя, пожалуй, — продолжала она, — вы бы тогда помнили. Само собой, мое впечатление о вас совсем не совпадает с вашим уничижительным определением. Покажись вы мне глупым, — пояснила она, — я сразу бы забыла обо всем. Это касалось вас. — Она подождала, как бы давая ему время вспомнить, но он ответил ей непонимающим взглядом, и тогда она сожгла свои корабли: — Оно уже случилось?…
— Я даже думать об этом не хочу! Джон Доу сказал:
И тут в его сознании словно вспыхнул свет; Марчер продолжал пристально смотреть на нее, а кровь медленно приливала к его лицу, опаленному догадкой.
— А я бы сделал то, что по статистике делает большинство граждан, услышав очень плохую новость.
— Значит, я сказал вам?… — И не договорил — что, если он ошибается, если понапрасну выдает себя?
Я предложил принять пять миллиграммов валиума с тремя рюмками спиртного или четырьмя бокалами вина местного производства.
— Это касалось вас и не могло не запомниться, если, конечно, запомнились вы сами. — Она опять улыбнулась. — Поэтому я и спрашиваю: то, о чем вы говорили, уже произошло?
— Серьезно?
— Джон, не спрашивай меня. Спроси Гугль.
Да, теперь Марчеру все было ясно, но он не мог опомниться от удивления, онемел от неловкости. И видел: заметив его смущение, она огорчилась, словно, напомнив ему о прошлом, совершила бестактность. Но уже через несколько секунд он понял: при всей неожиданности вопрос ее не был бестактен. Более того, едва Марчер пришел в себя от легкого остолбенения, как, неведомо почему, почувствовал сладость причастности Мэй Бартрем. Она одна делит с ним это, делит уже столько лет, меж тем как сам он непостижимым образом запамятовал, что когда-то шепнул ей свою тайну. Не удивительно, что их встреча не была встречей посторонних людей!
— Всенепременнейше! Ковбою резко захотелось сиропа от кашля.
— Полагаю, — сказал он наконец, — мне понятно, о чем вы говорите. Только, как это ни дико, у меня совершенно выпало из памяти, что в своей откровенности с вами я зашел так далеко.
Бри долго рылась в одной из своих многочисленных розовых японских сумочек, пока не выудила блеск для губ. С этого всегда начинаются сексуальные завоевания, которыми Бри пытается заглушить боль внутри.
— Наверное, потому, что очень многих посвящали в это?
Спокойной из нас шестерых оставалась одна Кейтлин. Она появилась в компании только вчера и шла с нами потому, что не знала дороги обратно. Пока непонятно, то ли она всегда такая скучная, то ли просто избегает эмоциональных контактов. С другой стороны, никто еще не включал свой шарм на полную мощность.
— Никого не посвящал. Ни единой души с тех пор.
На пути возник Уоррен из студии захвата движений.
— Значит, я одна знаю?
— Йоу, джейподовцы! Черепашка! Кру-уто! Он показал большой палец.
— Одна на целом свете.
— Спасибо тебе, Уоррен, за любовь и поддержку!
— Я тоже никому не говорила, — с живостью подхватила она. — Никому, никому не рассказывала о вас. — И так на него посмотрела, что он безоговорочно ей поверил. Они обменялись взглядом, не оставлявшим сомнений. — И никому не расскажу.
Естественно, благодаря такому чуду, как передача текстовых сообщений, весть о нашем горе мгновенно разнеслась по всей компании.
Горячность ее тона, даже немного чрезмерная, совсем его успокоила: о насмешке нет и речи. И вообще все это было еще неизведанным наслаждением — неизведанным до той минуты, пока Мэй Бартрем не оказалась причастной. Если нет привкуса иронии, значит, есть сочувствие, а его-то Марчер и был лишен долгие-долгие годы. И еще он подумал, что нынче уже не мог бы открыться ей, но, пожалуй, может извлечь утонченную радость из той давней случайной исповеди.
На собрании нас поставили перед фактом: надо ввести в скейтбордную игру, которая почти на треть прошла производственный цикл, харизматичного персонажа-черепаху. Да, зрение вас не обмануло. Черепаху. В скейтбордную игру.
— И не рассказывайте, прошу вас. Нам больше никто не нужен.
Мы сидели три часа в двухсотместном зале, который у нас называют прямой кишкой с кондиционером. Чтобы как-то убить время, я представил, что у меня суперзрение и я вижу, как у всех из носа и рта выходит углекислый газ фиолетового цвета. А еще вспомнил, что рассказывают о специальном красителе, который добавляют в воду, чтобы было видно, если кто-то помочится прямо в бассейн. Потом я задумался, вдыхал ли Леонардо да Винчи те молекулы кислорода, которыми сейчас дышу я, и загоняли ли его когда-нибудь на собрания. Интересно, как бы это выглядело? «Лео, спасибо за работу, но наши исследования показали: когда Лиза улыбается, респонденты хотят видеть сексуальную, манящую улыбку, а не эту мрачную щелочку. И еще: не знаю, что там у Микеланджело с ориентацией, только, ради всего святого, наденьте на этого голого Давида хоть подгузник какой-нибудь. И быстро. Следующий пункт на повестке дня: законы перспективы — модное веяние или залог победы? Но сначала послушаем Кэти, которая расскажет нам о «джинсовом дне», намеченном на пятницу, а потом перерыв десять минут».
— Ну, если не нужен вам, мне-то и подавно! — рассмеялась она. Затем спросила: — Значит, вы теперь чувствуете то же самое?
Мои размышления прервало слово «черепаха». Его произнес наш Бесстрашный Вождь — Стив, новый начальник отдела маркетинга. Я поднял руку и задал совершенно логичный вопрос:
Интерес ее был подлинный, не признать этого он не мог, и принял как некое откровение. Столько лет он считал себя беспросветно одиноким, и вот, подумать только, это неправда! Не одинок и ни секунды не был одиноким с того самого дня, когда они вместе плыли по Неаполитанскому заливу! Одинока была она — так, глядя на нее, чувствовал Марчер, одинока из-за его постыдной неверности. Рассказать о том, о чем рассказал он, — это ведь равнозначно просьбе! И она в своем милосердии эту просьбу исполнила, а он даже не поблагодарил ее хотя бы мысленно, хотя бы ответной памятью сердца, если уж им не случилось снова встретиться! Попросил же он вначале только об одном: не поднимать его на смех. И она великодушно не высмеивала целых десять лет, не высмеивает и сейчас. В каком же он безмерном долгу у нее! Лишь поэтому ему необходимо уяснить себе, каким он тогда предстал перед ней.
— Прости, Стив, ты сказал «черепаха»?
— Но как все же я описал?…
Кристина, начальница отдела перспективного планирования, меня осадила:
— Только без сарказма, Итан! Стив за два года спас «Тоблерон»!
— Свое ощущение? Ну, очень просто. Вы сказали, что с юных лет всеми фибрами чувствуете свою предназначенность для чего-то необыкновенного, разительного, возможно даже — ужасного, чудовищного, и что рано или поздно ваше недоброе предчувствие сбудется, в этом вы убеждены, и, быть может, то, что случится, сокрушит вас.
— Нет-нет, — возразил Стив, — я готов к открытому диалогу. Я сказал, что мой сын Картер играет в «SimQuest4» и обожает героя, черепаху. Раз моему сыну нравятся персонажи-черепахи, значит, черепаха — удачный персонаж. Поэтому мы вводим черепаху в скейтбордную игру.
— По-вашему, это «очень просто»? — спросил Марчер.
Она на мгновение задумалась.
Джон Доу кинул мне эсэмэску: «СЕЙЧАС УПАДУ».
— Возможно, мне потому так показалось, что, когда вы говорили, я очень хорошо понимала вас.
Вот так нас обязали сделать нового персонажа. Чтобы он был «простой», «дружелюбный», а главное… нет, это ужасно, напишу лучше в АБСИ: «{122 97 100 111 114 110 121 105}».
— Понимали? — взволнованно переспросил он.
И снова она пристально и ласково посмотрела ему в глаза.
ВОСТОЧНЫЙ СУП С ЛАПШОЙ
— Вы все так же убеждены?
70622 03503
— Бог мой! — беспомощно воскликнул он. У него не хватало слов.
2 1/4 унции х 6 чашек
— Значит, как бы это ни назвать, пока что оно не произошло, — уточнила она.
со вкусом курицы
Уже безоговорочно сдавшись, он покачал головой.
— Пока не произошло. Только поймите: я вовсе не должен что-то сделать, совершить, чем-то отличиться, заслужить восхищение. Пусть я осел, но не до такой же степени. А жаль: мне, безусловно, было бы легче.
В своем отделе мы с шипением разлетелись в разные стороны, как пузырьки в газировке. Мне пришло восемнадцать писем и одно голосовое сообщение. Мать: «Дорогой, ты не мог бы мне позвонить? Это срочно. У меня ЧП».
— Значит, должны что-то претерпеть, так я вас поняла?
ЧП? Я тут же набрал ее сотовый.
— Скажем, должен ждать, встретить лицом к лицу, увидеть, как оно вломится в мою жизнь и, кто знает, навеки уничтожит мое сознание или даже меня самого, а возможно, только все перевернет, подрубит под корень мой сегодняшний мир и предоставит мне расхлебывать последствия, любые последствия.
— Мама, ты как? Что случилось?
Она напряженно слушала, глаза ее блестели, но насмешки в них по-прежнему не было.
— Итан, ты сейчас на работе?
— А чувство, которое вы описали сейчас, не может быть ожиданием или даже обычной для многих боязнью любви?
— Где еще я могу быть?
Марчер задумался.
— Я в продуктовом. Давай перезвоню из таксофона.
— Вы и тогда спрашивали меня об этом?
Она нажала «отбой». Телефон снова зазвонил, я взял трубку.
— Нет, тогда я еще не чувствовала себя с вами так непринужденно. А сейчас мне вдруг пришло это в голову.
— Мама, ты сказала, что у тебя ЧП.
— Не могло не прийти, — помолчав, сказал он. — Не могло не приходить в голову и мне. Вполне вероятно, что только это и припасено для меня в будущем. Но, понимаете ли, какая штука, — продолжал он, — будь это так, я уже знал бы.
— Так и есть. Сынуля, мне нужна твоя помощь.
— Потому что уже любили? — И когда он молча поглядел на нее, продолжала: — Любили, и любовь оказалась вовсе не таким крутым поворотом, не таким огромным событием?
— Я только что пришел с Мерзейшего Собрания в Жизни. Что у тебя там?
— Да вот, я перед вами. Она меня не сокрушила.
— Наверное, лучше рассказать все как есть.
— Да что рассказать?
— Значит, это была не любовь.
— Итан, я убила байкера.
— Как вам сказать… Мне по крайней мере казалось, что любовь. Я так считал, считаю и поныне. Это было приятно, чудесно, мучительно, — объяснил он. — Но не сверхобычно. Не то событие, которое ждет меня.
— Ты убила байкера?!
— Вы хотите чего-то исключительно вашего, такого, чего ни с кем не случается, никогда не случалось?
— Ну, я не хотела…
— Не в том дело, чего «хочу» я. Видит бог, я не хочу ничего. Дело в недобром предчувствии — оно держит меня за горло, оно во мне.
— Мама, как ты умудрилась убить байкера?!
Марчер произнес это с провидческой убежденностью, которая не могла не произвести впечатления. Не возникни у Мэй Бартрем интереса прежде, он возник бы сейчас.
— Итан, поскорее приезжай домой. Я буду через двадцать минут.
— Может быть, это ощущение, что вам грозит какое-то насилие?
— А отец где?
И опять было очевидно, что он рад возможности выговориться.
— Он сегодня на съемках. Надеется на роль со словами. Мать повесила трубку.
— Нет, мне не кажется, что это случится — когда случится — обязательно как нечто насильственное. Скорее, как нечто естественное и, разумеется, не оставляющее сомнений. Оно — так я мысленно называю это — будет выглядеть совершенно естественно.
По пути на улицу я заметил, что ребята из команды построения мира стоят полукругом у стола и смотрят на большой немецкий тесак.
— Какая же в нем будет сверхобычность?
— В чем проблема? — поинтересовался я.
— Для меня никакой, — поправил себя Марчер.
— Этим ножом мы будем резать торт надень рождения Айдана, — сказал мой знакомый, Джош.
— А для кого?
Я присмотрелся повнимательнее: огромный, почти клоунский.
— Ну, хотя бы для вас. — Тут он наконец улыбнулся.
— Хардкорный ножичек, как из «Щекотки и Царапки». И что с того?
— Значит, я буду при этом?
— Мы придумали конкурс: как пройти с ним по офису и не выглядеть маньяком.
— А вы уже при этом — с того дня, как узнали.
— Ну и?
— Понимаю. — Она обдумывала его слова. — Я хотела сказать — буду при катастрофе?
— Не получается.
На несколько минут их легкий тон уступил место глубокой серьезности. Они обменялись долгим взглядом, который как бы соединил их.
Неподалеку Бри показывала фотографии из своего последнего отпуска. Она посетила южнокорейские анимационные студии, где процветает потогонная система, и сокрушалась, что не попала в Северную Корею: слишком много всяких заморочек на границе.
— Это зависит только от вас — захотите ли вы быть вместе со мной на страже.
— Весь паспорт заштампуют. А мне ужасно интересно, как это жить в обществе без технологии, если не считать трех дисковых телефонов и одной телекамеры, которую они выиграли у Фиделя Кастро в игру «Камень, ножницы, бумага».
— Вам страшно? — спросила она.
Я с Бри согласен. Для молодых, кто не успел побывать в ГДР или СССР, Северная Корея — уникальный заповедник технологически недоразвитой диктатуры.
— Не оставляйте меня одного теперь, — проговорил он.
— Если у тебя найдут флопик на пятьдесят шесть килобайт, получишь двадцать лет лагерей.
— Вам страшно? — повторила она.
Я внес предложение: пусть Северная Корея поменяет свое название на что-нибудь более простое и доступное.
— Вы считаете, что я просто спятил? — сказал он вместо ответа. — Эдакий безобидный маньяк.
— Ну, например?
— Нет, — сказала Мэй Бартрем. — Я вас понимаю. Верю вам.
— Как насчет «Чик»?
— То есть чувствуете, что у моей одержимости — ох, уж эта одержимость! — может быть, есть реальные основания?
— Как Чик Кориа?
— Да, реальные основания.
— Ага.
— И вы согласны быть на страже вместе со мной? Она поколебалась, потом в третий раз спросила:
— Мне нравится. Свежо!
— Вам страшно?
— Спасибо.
— Говорил я вам об этом… в Неаполе?
Возле моей работы сложилась такая удачная конфигурация дорог, что я могу доехать до родителей, повернув всего два раза налево и два раза направо, хотя их дом в семнадцати милях, на западе Ванкувера. Мелочь, а приятно.
— Нет, тогда об этом речь не заходила.
Издали родительский дом выглядел как обычно. На дворе вполне мог стоять восемьдесят восьмой год, и даже старенький «плимут» не казался бы анахронизмом. Мать крикнула из кухни:
— Потому что я и сам не знаю. А как бы хотел знать! — сказал Джон Марчер. — Так это или не так, скажете мне вы. Если согласитесь быть вместе со мной на страже, вы увидите сами.
— Итан, бутерброд будешь? Есть яичный салат!
— Что ж, согласна. — Они уже подошли к дверям, но остановились у порога, словно скрепляя печатью свой договор. — Я буду на страже вместе с вами, — сказала Мэй Бартрем.
Я зашел на кухню, ничуть не изменившуюся с эпохи Рональда Рейгана. Однажды мы с братом, Грегом, обнаружили здесь целую полку чистящих средств без штрих-кода.
— Нет, мам, спасибо. Я не есть сюда приехал.
2
Мама разрезала свой сандвич пополам.
— Я знаю, ты ужасно питаешься. Грег говорил, одними чипсами и мармеладом.
— Мама, где байкер?
— Я хотела сначала покушать. Ладно, мистер Торопыга, пошли.
Она знала, знала, но не высмеяла, не предала его, и между ними почти сразу установились довольно короткие отношения, которые еще больше упрочились, когда, через год без малого после разговора в Везеренде, у них появилась возможность встречаться чаще. Возможность эту им дала смерть двоюродной бабки Мэй Бартрем, той самой, под чьим крылом она, лишившись матери, нашла столь надежное прибежище; престарелая леди была всего лишь овдовевшей матерью нового владельца, унаследовавшего поместье, но благодаря редкостной сановитости и редкостно-крутому нраву сохранила положение главы этого знатного семейства. Низвести упомянутую леди с престола удалось только смерти, которая, среди прочих перемен, изменила обстоятельства и Мэй Бартрем, чья подневольность и раненая, но присмиревшая гордость не ускользнули от чуткой наблюдательности Марчера. Давно уже ничто так не умиротворяло его душу, как мысль, что мисс Бартрем может теперь обзавестись в Лондоне своим гнездом и раны ее постепенно затянутся. На небольшие средства, которые покойная оставила ей по головоломно-сложному завещанию, она позволила себе роскошь купить домик, что потребовало, разумеется, времени и, когда дело подошло наконец к благополучному завершению, тотчас сообщила об этом Марчеру. Он и раньше виделся с ней — мисс Бартрем наезжала в Лондон, сопровождая ныне покойную леди, а Марчер еще раз приехал в гости к тем друзьям, которые так удачно превратили Везеренд в одну из приманок своего радушия. Они снова повели его в знаменитое поместье, там он без помех беседовал с Мэй Бартрем, а в Лондоне ему порою удавалось подбить ее хотя бы ненадолго оставить почтенную родственницу в одиночестве. В таких случаях они отправлялись в Национальную галерею или Кенсингтонский музей и там, окруженные живыми образами Италии, много говорили об этой стране, но, в отличие от первой встречи в Везеренде, уже не пытались возвратить вкус и запах своей юности, своего неведения. Тогда возвращение вспять сослужило им службу, немало дало обоим, и, как считал Марчер, теперь их лодка уже не мешкает в верховьях дружбы, а энергично плывет по ее течению. Они в буквальном смысле слова плыли вместе; в этой совместности наш джентльмен так же не сомневался, как и в том, что возникла она благодаря кладу знания, сбереженному Мэй Бартрем. Он своими руками выкопал это маленькое сокровище, открыл его дневным лучам, вернее сказать — сумеречному свету их сдержанной, сокровенной близости, добыл драгоценность, которую сам же запрятал, а потом так необъяснимо долго не вспоминал о тайнике. Наткнувшись на него и радуясь поразительной удаче, Марчер ни о чем другом уже не думал; несомненно, мысли его куда чаще обращались бы к столь странному провалу памяти, когда бы не были поглощены предвкушением успокоительной поддержки в будущем — поддержки, из-за этого провала особенно нежданной. Марчеру никогда и в голову не приходило, что кому-то случится «узнать», — главным образом, потому, что он никому не намеревался довериться. Откровенность была под запретом, она лишь позабавила бы равнодушный свет. Но уж если неисповедимая воля судьбы заставила его в юности, как бы наперекор самому себе, поделиться своей тайной, он рассчитывал извлечь теперь из этого величайшую пользу и отраду. Случилось узнать той, на кого можно было надеяться, и Марчер, при всегдашней своей недоверчивости, даже и вообразить не мог, до какой степени это обстоятельство смягчит жестокость тайны. Да, Мэй Бартрем — надежная конфидентка, потому что… ну просто потому, что надежная. Она знала, и все было яснее ясного: окажись она ненадежной, это уже давно вышло бы наружу. Видимо, именно своеобразие обстоятельств было причиной того, что Марчер видел в Мэй Бартрем не более чем конфидентку, считая источником ее тепла к нему интерес — всего-навсего интерес — к столь сложной судьбе, и объяснял милосердием, способностью сочувствовать, вдумчивостью, отказ смотреть на него как на чудака из чудаков. Поэтому, дорожа ею именно за столь бережное понимание и сознавая это, он твердо решил не забывать, что в общем, и у нее есть своя жизнь, что и она может столкнуться с неожиданностями, с которыми друг обязан считаться. Тут надо сказать, что в Марчере произошла в связи с этим открытием разительная перемена, некий мгновенный переворот всего образа мыслей.
Она повела меня по главному коридору мимо моей бывшей комнаты, где когда-то красовались коллекционные пивные бутылки со всего мира. Теперь здесь швейная машинка, сигаретная машина и аппарат, которым мама сворачивает старые газеты в растопку для камина. Там, где я держал бонг, сидит деревянная уточка в корзине с шелковыми цветами.
Мы спустились в задний коридор, где стоял мощный дух заплесневелого спортивного снаряжения, а оттуда — еще по одной лестнице в подвал. Мама достала из корзинки темные очки и дала мне; вторые надела сама.
До тех пор, пока никто не знал его тайны, он считал себя самым бескорыстным человеком на свете: ни на кого не перекладывал обременительной ноши — вечной тревоги и ожидания, не роптал, помалкивал, не заикался о ней и о ее влиянии на свою жизнь, не просил себе скидок, зато охотно их делал, когда об этом просили его. Никого не приводил в замешательство жутковатой мыслью, что приходится иметь дело с маньяком, хотя иной раз, слушая сетования людей на неустроенность, испытывал соблазн заговорить. Будь они так же не устроены, как он, с самого начала выбитый из строя, им было бы понятно, что это означает. Но они не поймут, и ему только и остается, что учтиво слушать. Вот почему так безупречны — и так невыразительны — были его манеры, а главное — вот почему Марчер полагал, что в алчном мире являет собой пример человека вполне пристойно неэгоистического, хотя и с оттенком высокомерия. Таким образом, мы хотим подчеркнуть, что он достаточно высоко ценил в себе это свойство и, понимая, как велика опасность утратить его сейчас, дал себе обещание быть начеку. Однако он оставлял за собой право на малую толику эгоизма, поскольку такая приятная возможность предоставлялась ему впервые. Под «малой толикой» Марчер разумел — в тех пределах, в которых так или иначе это допустит мисс Бартрем. Он не позволит себе никакой назойливости, возьмет за твердое правило быть внимательным, очень-очень внимательным. Установит как некий закон, что ее дела, нужды, особенности — Марчер зашел так далеко, что расщедрился на столь емкое слово, — входят непременным условием в их дружеское общение. Из чего следует, что само дружеское общение он уже принимал как данность. Об этом можно не думать. Оно попросту существует, рожденное тем первым поразительным вопросом, который Мэй Бартрем задала ему в озаренном осенним светом Везеренде. Отношениям, чья основа заложена столь прочно, естественно было принять форму брака. Но в том-то и загвоздка, что именно она, эта основа, исключала даже мысль о браке. Не может он предложить женщине разделить с ним его уверенность, недоброе предчувствие, говоря короче — одержимость; отсюда — все особенности его поведения. В извивах и петлях грядущих месяцев и лет что-то, притаившись, подстерегает его, как припавший к земле зверь в чаще. И не в том суть, что предназначено припавшему к земле зверю — стать убийцей Марчера или его жертвой. Главное — непреложность прыжка этой твари, из чего с такой же непреложностью следует: порядочный мужчина обходится без спутницы, если ему предстоит охота на тигра. Таким уподоблением Марчер подводил итог раздумьям о своей жизни.
— Я могу убавить свет, но это собьет метаболический цикл.
Мама выдерживает на своей плантации стопроцентную влажность, а я ненавижу высокую влажность. Кажется, что меня лапают сотни незнакомых рук.
Вначале, однако, в те редкие часы, которые им удавалось провести вместе, они ни о чем таком не говорили; тем самым Марчер великодушно давал понять, что не ждет и не хочет непрерывных разговоров о своей персоне. Но подобная особенность внутреннего склада все равно что горб на спине: рассуждай о нем или не рассуждай, факт, которым окрашена каждая минута каждого дня, все равно остается фактом. Ясно, что горбун способен рассуждать только как горбун, хотя бы потому, что он и есть горбун. От этого никуда не уйти, и Мэй Бартрем настороженно наблюдала за Марчером, а так как наблюдать, да еще настороженно, в общем, легче в молчании, их совместное бдение не отличалось многословием. Вместе с тем, ему не хотелось выглядеть чопорным — по его разумению, как раз чопорностью он и грешил в обществе всех прочих. А с единственным человеком, которому дано было знать, он желал быть простым и естественным, упоминать интересующий их обоих предмет, а не подчеркнуто умалчивать о нем — умалчивать, а не подчеркнуто упоминать, и в любом случае касаться его между прочим, даже шутливый тон предпочитая педантству и ходульности. Этим, несомненно, и объясняется веселое замечание Марчера в письме к Мэй Бартрем о том, что великое событие, которое, по его безошибочному предчувствию, припасали ему боги, состоит, судя по всему, ни много ни мало в ее нынешней покупке собственного дома, поскольку оная покупка столь сильно его затрагивает. То было первое возвращение к разговору в Везеренде — до сих пор они в таких возвращениях не нуждались; но когда она написала в ответ, уже после того, как изложила свои новости, что отказывается допустить мысль, будто его ни с чем не сравнимое тревожное ожидание завершится подобной малостью, Марчер даже подумал — а не рисует ли себе мисс Бартрем его будущее еще более исключительным, чем кажется оно ему самому? Так или иначе, но постепенно, с ходом времени, Марчеру пришлось убедиться: она непрерывно всматривается и вникает в его жизнь, взвешивает ее в свете того, что знает о нем и что с годами вошло у них в обычай называть не иначе как «истинной правдой о нем». То была его всегдашняя формула, и Мэй Бартрем усвоила ее так неприметно, что, оглядываясь назад, он не мог бы сказать, когда именно она, по его выражению, целиком влезла в его шкуру или сменила великодушную снисходительность на еще более великодушную веру.
В дальнем конце подвала, где десятки лет простоял настольный хоккей, среди самых плодовитых женских растений, обвязанных цветными ленточками (мамина генетическая система) лежал толстенный и страшенный байкер. Огромный, как имперская «Звезда Смерти».
— Мама, ну ты даешь! Я знал, что ты со странностями, но это вообще ни в какие ворота! Как это случилось?
— Я его убила током.
При этом у него всегда была возможность заявить, что она считает его всего лишь безвредным маньяком, и поскольку в конечном счете это определение отличалось многозначностью, Марчер охотно прибегал к нему, характеризуя их дружбу. Не сомневаясь в том, что он свихнулся, мисс Бартрем тем не менее относится к нему с симпатией, оберегает его от всех прочих, как добрая и мудрая сиделка, которая не получает платы, но зато искренне развлекается и, не связанная ни с кем тесными узами, заполняет досуг вполне благопристойным занятием. Для всех прочих он, разумеется, странный человек, но только она, она одна знает, чем и, более того, из-за чего он странный, поэтому так умело расправляет складки спасительного покрова. Переняв у него тон, который обоим мнился веселым, как переняла и все остальное, Мэй Бартрем, однако, умела с присущим ей удивительным тактом убедить чуткого Марчера, что безоговорочно ему верит. Во всяком случае, она неукоснительно называла тайну его жизни «истинной правдой о нем» и на редкость искусно создавала впечатление, будто этой тайной проникнута и ее собственная жизнь. Вот почему Марчер неизменно чувствовал, что она все принимает в расчет — иного названия для этого у него не было. Он и сам старался все принять в расчет, но сравниться с ней не мог хотя бы по той причине, что, занимая более выгодный наблюдательный пост, она следила за продвижением его горестной одержимости на путях, которые от него были скрыты. Марчер знал, что он чувствует, а она знала, как он при этом выглядит; он помнил каждое существенное дело, от которого изменнически увильнул, а она могла бы высчитать, сколько таких дел накопилось, — другими словами, сколько Марчер сделал бы, не будь у него этого груза на душе, и, следовательно, могла бы объяснить, почему при всех его способностях он оказался неудачником. Сверх того, она проникла в тайну разрыва между внешними формами его жизни — малоприметной государственной службой, обменом приглашениями и визитами с лондонскими приятелями, заботами о небольшом наследственном имуществе, о собранной им библиотеке, о загородном саде — и жизнью внутренней, столь отстраненной от этих форм, что все поведение Марчера, все, хоть немного заслуживавшее этого названия, превратилось в сплошное лицедейство. А в результате — маска с намалеванной идиотически приветливой улыбочкой, меж тем как глаза, глядевшие из прорезей, выражали совсем другое. Но хотя прошли годы и годы, тупоумный свет так до конца этого и не понял. Поняла одна лишь Мэй Бартрем, только ей с помощью непостижимой магии удалось совершить чудо: глядеть прямо в эти глаза и одновременно или, может быть, попеременно устремлять, словно из-за его плеча, взор в ту даль, куда был направлен и прищур маски.
— Что?!
— Я подвела в этот угол провода, чтобы, если что, убить любого, кто станет в лужу.
Они понемногу старились, и Мэй Бартрем была вместе с ним на страже, пока эта совместность не окрасила и не очертила ее собственной жизни. Тогда и у нее под внешними формами поселилась отстраненность, а поведение уподобилось, на ее взгляд, недобросовестному отчету, сфабрикованному для отвода глаз. Единственный же подлинный, правдивый отчет она не могла дать никому, Джону Марчеру — в особенности. Все ее поступки с самого начала говорили сами за себя, но их явный смысл точно так же не мог пробиться в пределы его сознания, как множество других вещей и явлений. Впрочем, если бы за жертвы, которые во имя «истинной правды» приходилось приносить не только ему, но и ей, Мэй Бартрем была бы вознаграждена, можно не сомневаться, она в любую минуту сочла бы награду и более чем своевременной, и более чем естественной. В эту пору их лондонской жизни бывали долгие периоды, когда разговоры Марчера и мисс Бартрем не вызвали бы у стороннего слушателя и тени любопытства, но в какой-то миг тема «истинной правды» вдруг всплывала на поверхность, и уж тут вышеупомянутый слушатель, конечно, насторожился бы — о чем, скажите на милость, толкуют эти двое? Они давно и твердо решили, что, к счастью, живут в обществе на редкость ограниченных людей, поэтому у них вошло в обычай не считаться с ним. Все же иногда особенность их отношений обретала почти первоначальную свежесть, и причиной тому большей частью была какая-нибудь фраза Мэй Бартрем. Эти фразы повторяли друг друга, но произносила она их очень не часто.
Байкер действительно был в луже.
— Знаете, что спасает нас? Полнейшее внешнее сходство наших отношений с таким привычным явлением, как дружба женщины с мужчиной, до того уже повседневная, что стала как бы обязательной.
— Ты устроила в собственном доме смертельную ловушку?
— Это же нелегальная плантация, милый! Я не карликовых пони ращу!
Поводов для подобных замечаний было достаточно, но в разные времена она по-разному их развивала. Нам особенно важен оборот, который придала одному из них Мэй Бартрем в день своего рождения, когда Марчер пришел поздравить ее. Было это в воскресенье, в ту пору года, которая отмечена густыми туманами и беспросветной мглой, что не помешало Марчеру явиться к ней и, по обыкновению, с подарком: их знакомство было уже такое давнее, что он успел обзавестись уймой мелких обыкновений. Этими подарками Марчер всякий раз доказывал себе, что не погряз в грехе эгоизма. Почти всегда он дарил какую-нибудь безделушку, но неизменно изящную; к тому же он старательно выбирал для нее вещи, которые, по его мнению, были ему не по карману.
— И почему ты убила этого байкера?
— Вас по крайней мере эта повседневность спасает — и понятно почему: в глазах пошляков вы сразу становитесь таким же, как они сами. Что особенно характерно для большинства мужчин? Их способность проводить бездну времени с заурядными женщинами. И они, наверное, даже скучают при этом, но охотно мирятся со скукой, не срываются с поводка и, значит, все равно что не скучают. Я — ваша заурядная женщина, часть того самого хлеба насущного, о котором вы молитесь в церкви. И наилучший для вас способ замести следы.
— Его зовут — звали — Тим.
— Ну, а вам что помогает заметать следы? — спросил Марчер; рассуждения его заурядной женщины пока что казались ему только забавными. — Я отлично понимаю, что так или иначе, но вы спасаете меня во мнении окружающих. Давно это понял. А вот что спасает вас? Я, знаете ли, частенько об этом думаю.
— Чем он тебе не угодил?
Судя по выражению лица, она тоже нередко думала об этом, но под несколько иным углом.
— Вымогал часть урожая.
— Спасает во мнении окружающих, вы это хотите сказать?
— Какую часть?
— Пятьдесят процентов.
— В общем, вы так безраздельно в этом со мною потому — да, лишь потому, что я так безраздельно в этом с вами. Я хочу сказать, что бесконечно вас ценю и нет меры моей благодарности за все, что вы для меня сделали. Но иногда я спрашиваю себя — а честно ли это? То есть честно ли было вовлечь вас и, смею добавить, так по-настоящему заинтересовать? Мне даже кажется иногда, что у вас больше ни на что не остается времени.
— Да, наглый тип…
— Ни на что, кроме настоящего интереса? — спросила она. — Но что еще человеку нужно? Я, как мы когда-то условились, вместе с вами «на страже», а это занятие поглощает все мысли.
— Итан, клянусь тебе, я нечаянно. Я была не уверена, что обойдется без рукоприкладства, и на всякий случай заманила его в лужу. Вдруг у него зазвонил сотовый, и у меня сработал панический рефлекс. Вот я и включила ток.
— Ну разумеется, если бы вам не было так любопытно… — заметил Джон Марчер. — Но не кажется ли вам, что годы идут, а ваше любопытство не слишком вознаграждено?
Интересно, какие рингтоны предпочитают байкеры. Я отбросил эту мысль и посмотрел на Тима. Тяжелый, как видно. Я с трудом воспринимал его… мертвость (все равно не найду лучшего слова).
Мэй Бартрем помолчала.
Мама сказала:
— Может быть, вы потому спрашиваете об этом, что и ваше любопытство не вознаграждено? То есть вы слишком долго ждете?
— Если бы ты вытащил его к машине, мы вдвоем подняли бы его и опустили в кузов.
Он понял ее — еще бы ему было не понять!
— А потом?
— Слишком долго жду, чтобы случилось, а оно все не случается? Зверь так и не прыгнул? Нет, для меня ничего не изменилось. Я ведь выбирать не могу, не могу отказываться или соглашаться. Тут выбора нет. Что боги припасли, тому и быть. Человек во власти своего закона, с этим ничего не поделаешь. И закон сам решает, какой образ ему принять и каким путем совершиться.
— Ты мне скажи, Итан! Кто у нас в семье гений?
— Вы правы, — согласилась мисс Бартрем, — да, от судьбы не уйдешь, да, она свершается своим особым образом, своим особым путем. Но, понимаете ли, в вашем случае и образ, и путь были бы — ну, совершенно исключительными и, так сказать, предназначенными для вас одного.
— Почему ты не позвонила Грегу?
Что-то в ее словах насторожило Марчера.
Мой брат — крутой торговец недвижимостью.
— Вы сказали «были бы», как будто в душе уже начали сомневаться.
— Грег сейчас в Гонконге, в командировке.
— Ну, зачем так! — вяло запротестовала она.
Как вообще избавляются от трупов? Представьте, что у вас в доме труп. Не легче, чем незаметно выбросить с тарелки гарнир. Задачка…