— Это Марси Паттерсон из агентства недвижимости. Я рассказывал тебе о ней.

Бекки пожала женщине руку и процедила сквозь зубы Маку: «Нет, не рассказывал». Он пропустил это мимо ушей. Побольше узнать о Рибе?

Бекки не успела даже присесть, Марси протянула ей пачку глянцевых брошюр. Так, в чем подвох?

– Послушать вас, так он просто изверг!

Повернув голову, он встретился взглядом с графиней Джемини, которая приближалась к ним, опередив Пэнси, воодушевленная отчасти тем обстоятельством, что невестка ее, как она успела уже разглядеть, беседует с молодым человеком весьма приятной наружности.

– Я рада, что вы сохранили свои эмали! – сказала Изабелла, покидая его и направляясь прямо к Пэнси, которая при виде Эдварда Розьеpa, опустив глаза, застыла на месте. – Пойдемте, сядем в карету, – сказала она мягко. – а, нам пора возвращаться, – сказала еще более мягко Пэнси и двинулась к выходу, не возроптав, не дрогнув, не оглянувшись.

Изабелла же позволила себе эту последнюю вольность и увидела, как мгновенно состоялось знакомство графини Джемини и мистера Розьера. Сняв шляпу, молодой человек улыбался и кланялся; он явно только что отрекомендовался, и легкий изгиб выразительной спины графини был, на взгляд Изабеллы, весьма милостив. Все это, однако, тут же скрылось из виду, поскольку Изабелла и Пэнси снова заняли свои места в карете. Пэнси, сидевшая напротив мачехи, сначала не поднимала глаз, потом все же подняла их и посмотрела прямо в глаза Изабелле. В них блеснули жалобные лучи – искорки робкой страсти, растрогавшие Изабеллу до глубины души. И в то же время ее захлестнула волна зависти, когда она сравнила трепетное томление девочки по идеалу, имеющему вполне реальные очертания, с собственным иссушающим отчаянием.

– Бедняжка Пэнси! – сказала она с большой нежностью.

– Ничего! – поспешила успокоить ее виноватым тоном Пэнси.

Воцарилось молчание, графиня, судя по всему, не спешила к ним присоединиться.

– Вы все показали вашей тетушке? Ей понравилось? – спросила наконец Изабелла.

– Да, я показала ей все. По-моему, она осталась очень довольна.

– Надеюсь, вы не устали?

– Нет, я не устала. Спасибо.

Графиня все не шла, и Изабелла поручила лакею пойти в Колизей и напомнить графине, что ее ждут. Лакей вскоре возвратился и доложил, что синьора Contessa[168] просит передать, чтобы ее не ждали. Она приедет в наемной карете.

Неделю спустя после того, как мистеру Розьеру удалось столь быстро завоевать расположение графини, Изабелла, войдя несколько позднее обычного к себе в спальню, чтобы переодеться к обеду, застала там Пэнси. Та, видимо, дожидалась ее и сразу же поднялась со скамеечки.

– Простите, что я позволила себе такую вольность, – сказала она тоненьким голоском. – Но на ближайшее время… это в последний раз.

Голос ее звучал необычно; в широко открытых глазах читались тревога и страх.

– Уж не уезжаете ли вы куда-нибудь?

– Я уезжаю в монастырь…

– В монастырь?

Пэнси придвигалась к ней все ближе, пока не оказалась рядом, и тогда, обняв Изабеллу, уткнулась ей головой в плечо. Так она и стояла несколько мгновений совсем неподвижно, но Изабелла чувствовала, что она вся дрожит. Эта дрожь, сотрясавшая всю ее хрупкую фигурку, выразила то, что Пэнси не смела сказать словами. Изабелла проявила, однако, настойчивость.

– Почему вы уезжаете в монастырь?

– Потому что папа считает, так будет лучше. Он говорит, девушке хорошо время от времени ненадолго удаляться от света. Он говорит, без конца вращаться в обществе плохо для девушки. И теперь как раз подходящий случай уединиться… чуть-чуть подумать. – Пэнси говорила короткими бесстрастными фразами, словно не очень полагалась на себя. Потом добавила, что было уже верхом самообладания: – По-моему, папа прав. Нынешней зимой я слишком много бывала в обществе.

Известие это так поразило Изабеллу, будто в нем сокрыт был более глубокий смысл, о котором сама Пэнси не догадывалась.

– Когда же это было решено? – спросила она. – Я ничего об этом не слышала.

– Папа сказал мне полчаса назад; он считает, чем меньше это будет заранее обсуждаться, тем лучше. Мадам Катрин приедет за мной без четверти семь. Я беру с собой всего два платья, ведь я пробуду в монастыре всего несколько недель; уверена, мне будет очень там хорошо. Я снова увижу всех дам, которые были так добры ко мне, и всех малышек, тамошних воспитанниц. Я очень люблю малышек, – заявила великодушно Пэнси с высоты своего миниатюрного роста. – И очень люблю матушку Катрин. Я поживу там тихо-тихо и буду много думать.

Глубоко потрясенная Изабелла слушала ее, затаив дыхание, чуть ли не с благоговением.

– Думайте иногда и обо мне.

– Приезжайте поскорее навестить меня! – вскричала Пэнси, и этот крик души был так непохож на все ее героические фразы.

Изабелла ничего больше не могла сказать; она ничего не понимала, только чувствовала, как плохо еще знает своего мужа. Вместо ответа она лишь долгим и нежным поцелуем попрощалась с его дочерью.

Полчаса спустя она услышала от своей горничной, что приезжала в карете мадам Катрин и увезла с собой синьорину. Когда перед самым обедом Изабелла вышла в гостиную, она застала там графиню Джемини, которая, неподражаемо тряхнув головой, воскликнула по поводу случившегося: «Et voilа, ma chиre, une pose!».[169] Но если это был всего лишь жест, то Изабелла терялась в догадках относительно того, что именно хотел ее муж им выразить. Она только смутно понимала, что Озмонд еще больше привержен традициям, чем она до сих пор думала. У нее настолько вошло в привычку быть с ним крайне осторожной, что, когда он вошел в комнату, она, как это ни странно, несколько секунд колебалась, не решаясь упомянуть неожиданный отъезд его дочери, и заговорила о случившемся лишь после того, как они сели за стол. Но Изабелла уже давно запретила себе задавать Озмонду вопросы. Она могла позволить себе только какое-нибудь высказывание. И на сей раз она высказала то, что само слетело с языка.

– Я буду очень скучать по Пэнси.

Чуть наклонив голову, он несколько секунд созерцал стоявшую в центре стола корзину цветов.

– Разумеется, – сказал он наконец, – я об этом подумал. Видите ли, вы сможете ее навещать, но только не слишком часто. Полагаю, вам хочется узнать, почему я отправил ее к благочестивым сестрам, но вряд ли вы сможете уразуметь мои мотивы. Впрочем, неважно, не утруждайте себя понапрасну. Я оттого и не говорил вам ничего. Не верил, что найду у вас сочувствие. Но я-то всегда так думал, не мыслю без этого воспитания дочери. Дочь должна быть свежа и прекрасна, должна быть чиста и благовоспитанна. А при нынешних нравах ничего не стоит измяться и запылиться. Пэнси слегка запылилась, слегка растрепалась, она слишком много бывала на людях. Этот оттирающий друг друга суетливый сброд, что зовет себя обществом… короче говоря, надо время от времени извлекать ее из этой сутолоки. Монастыри очень укромны, очень удобны, очень благотворны. Мне отрадно знать, что она там, в старинном саду, под сводами галереи, среди этих уравновешенных добродетельных женщин. Многие из них благородного происхождения; некоторые принадлежат к самой родовитой знати. Она сможет там читать, рисовать, играть на фортепьяно. Я распорядился, чтобы ее ни в чем не стесняли. Никаких запретов, всего лишь некое сознание отъединенности. У нее будет время, чтобы подумать; я хочу, чтобы она кое о чем подумала. – Озмонд рассуждал неторопливо, обстоятельно, все так же склонив голову набок, словно любуясь корзиной цветов. Тон его, однако, говорил не столько о желании что-либо объяснить, сколько о желании все это описать, даже, если угодно, живописать, чтобы самому посмотреть, какая получится картина. Некоторое время он рассматривал нарисованную им картину и остался, как видно, весьма ею доволен. Затем он продолжал: – Одним словом, католики поистине мудры. Монастыри – великое установление, без них нам никак не обойтись: они отвечают самым насущным нуждам семьи, общества. Они и школа благовоспитанности, и школа душевной гармонии. Я ни в коей мере не хочу, чтобы моя дочь отрешилась от мира, – добавил он. – Отнюдь не хочу, чтобы она обратила свои мысли к миру иному. Для нее вполне хорош и этот. Она может думать о нем сколько ее душе угодно. Но думать так, как надлежит.

Изабелла с большим вниманием отнеслась к его наброску; она нашла его необыкновенно интересным. Он словно бы показал ей, как далеко способен зайти ее муж в желании добиться своего – вплоть до того, что готов проверять столь хитрые теоретические построения на своей хрупкой дочери. Изабелла не понимала, какую цель преследует Озмонд, вернее, понимала не до конца, но все же больше, чем он предполагал или желал бы, ибо нисколько не сомневалась, что вся эта тонкая мистификация затеяна ради нее, ради того, чтобы подействовать на ее воображение. Ему хотелось совершить что-нибудь внезапное и своевольное, что-нибудь непредвиденное и изощренное, подчеркнуть разницу между ее чувствами и его собственными, показать, что коль скоро он считает свою дочь произведением искусства, то ему, разумеется, надо очень тщательно заботиться о завершающих штрихах. Он добился того, чего хотел. Изабелла ощутила, как у нее холодеет сердце. Пэнси монастырь знаком был с детства, в свое время она нашла в нем счастливый приют, она любила благочестивых сестер, и они платили ей тем же, поэтому в постигшей ее участи не было ничего особо тяжелого, но, несмотря на это, Пэнси испугалась; впечатление, которое желал таким образом произвести на нее отец, несомненно будет достаточно сильным. Старые протестантские традиции все еще живы были в сознании Изабеллы, и чем больше она вникала в этот разительный пример изобретательности мужа – как и он, она сидела, устремив глаза на корзину с цветами, – тем быстрее бедная маленькая Пэнси превращалась для нее в героиню трагедии. Озмонд хотел дать своей жене понять, что ни перед чем не остановится, и жена его почувствовала, как трудно ей хотя бы для вида прикоснуться к еде. Некоторое облегчение она испытала, лишь когда услышала высокий ненатуральный голос своей невестки. Графиня тоже, очевидно, обдумала случившееся, но пришла совсем к другому выводу.

– Как глупо, мой дорогой Озмонд, – заявила она, – изобретать столько благовидных предлогов для изгнания бедняжки Пэнси. Почему бы тебе прямо не сказать, что ты хочешь убрать ее подальше от меня? Разве ты не обнаружил еще, что я самого наилучшего мнения о мистере Розьере? Да, да, именно так; на мой взгляд, он simpaticissimo.[170] Он заставил меня поверить в идеальную любовь. Я никогда раньше в нее не верила! Конечно же, ты решил, что при таком убеждении я самое неподходящее общество для Пэнси.

Озмонд неспеша отпил вино; вид у него был на редкость добродушный.

– Моя дорогая Эми, – ответил он, улыбаясь так, словно собирался сказать ей какую-нибудь любезность. – Я ничего не знаю о твоих убеждениях, но, если бы только заподозрил, что они противоречат моим, мне было бы куда проще изгнать тебя.

51

Графиня не была изгнана, однако почувствовала всю шаткость своих прав на гостеприимство брата. Неделю спустя после того, как случилось вышеизложенное, Изабелла получила телеграмму из Англии, помеченную Гарденкортом и носящую печать всех особенностей стиля миссис Тачит: «Дни Ральфа сочтены, – говорилось там, – хотел бы по возможности тебя видеть. Просит сказать, чтобы приехала, только если не удерживают другие обязанности. Скажу от себя, ты всегда любила толковать своих обязанностях, не могла решить, чем они состоят. Любопытно знать, удалось ли тебе установить. Ральф самом деле умирает, кроме меня, никого нет». Изабелла была подготовлена к этому известию: Генриетта Стэкпол подробно описала ей, как добиралась в Англию вместе со своим признательным подопечным. Ральф прибыл чуть живой, тем не менее ей удалось доставить его в Гарденкорт, где он тут же слег в постель и, по всей видимости, никогда уже с нее не встанет, писала мисс Стэкпол. Она добавила, что на ее попечении вместо одного больного оказалось двое, так как мистер Гудвуд, от которого не было ровным счетом никакого толку, тоже занемог – по-другому, но ничуть не менее серьезно, чем мистер Тачит. Потом она написала, что вынуждена была уступить поле деятельности миссис Тачит – та вернулась на днях из Америки и не замедлила дать ей понять, что не потерпит в Гарденкорте никаких газетных писак. Вскоре после приезда Ральфа в Рим Изабелла сообщила своей тетушке об угрожающем состоянии его здоровья и рекомендовала, не теряя времени, возвратиться в Европу. Миссис Тачит поблагодарила ее телеграммой за совет, и единственное, что Изабелла получила от нее потом, была вторая телеграмма, та самая, которую я сейчас привел.

Изабелла постояла несколько секунд, глядя на эту депешу, затем, сунув ее в карман, направилась прямым путем к двери кабинета своего мужа. Тут она снова секунду помедлила и наконец, открыв дверь, вошла. Озмонд расположился за столом у окна; перед ним, прислоненный к стопке книг, стоял фолиант, раскрытый на странице с мелкими цветными гравюрами. Изабелла сразу же увидела, что Озмонд срисовывает изображенную там античную монету. Рядом на столе была коробка с акварельными красками и кисточки; он уже перенес на безупречно чистый лист бумаги изысканный, искусно подцвеченный диск. Хотя Озмонд сидел спиной к двери, он, не обернувшись, узнал свою жену.

– Простите, что я помешала вам, – сказала она.

– Прежде чем войти к вам в комнату, я всегда стучу, – ответил он, продолжая срисовывать.

– Я забыла, голова занята была другим. Мой кузен при смерти.

– Полноте, я не верю, – сказал, разглядывая в лупу свой рисунок Озмонд. – Он был при смерти и тогда, когда я на вас женился. Он всех нас переживет.

Изабелла не разрешила себе потратить ни единой секунды, ни единой мысли на то, чтобы оценить по достоинству столь нарочитый цинизм; всецело поглощенная своим намерением, она без паузы продолжала.

– Тетушка вызывает меня телеграммой, я должна ехать в Гарденкорт.

– Почему вы должны ехать в Гарденкорт? – осведомился тоном бесстрастной любознательности Озмонд.

– Чтобы увидеться с Ральфом перед его смертью.

Озмонд ничего на это не возразил; внимание его по-прежнему было главным образом сосредоточено на том, чем он занимался, поскольку при подобного рода занятии малейшая небрежность губительна.

– Не вижу в этом никакой необходимости, – сказал он наконец. – Ваш кузен приезжал сюда повидаться с вами. Мне это было не по вкусу, я считал его пребывание в Риме непозволительным. Но терпел, так как полагал, что вы видетесь с ним в последний раз. А теперь вы заявляете мне, что это было не в последний раз. Нет, вы положительно неблагодарны.

– За что я должна быть благодарна?

Гилберт Озмонд отложил свои миниатюрные рисовальные принадлежности, сдул с листа пылинку, не спеша поднялся и в первый раз взглянул на жену.

– За то, что я не препятствовал вам, пока он был здесь.

– Я благодарна, еще бы. Прекрасно помню, как недвусмысленно вы давали мне понять, что вам это не по вкусу. Я так рада была, что он уехал.

– Ну и оставьте его в покое. Незачем мчаться вслед за ним.

Изабелла отвела глаза, невольно обратив их на маленький рисунок Озмонда.

– Я должна ехать в Англию, – сказала она, вполне сознавая, что тон ее человеку с утонченной натурой, притом раздражительному, может показаться глупо упрямым.

– Если вы поедете, мне это будет не по вкусу, – обронил Озмонд.

– Что с того. Если я не поеду, вам и это будет не по вкусу. Вам не по вкусу все, что я делаю и чего не делаю. Вы предпочитаете думать, будто я лгу.

Озмонд слегка побледнел; он холодно улыбнулся.

– Так вот почему вам понадобилось ехать – не для того, чтобы увидеться с кузеном, а чтобы отомстить мне.

– Я не умею мстить.

– Зато я умею, – сказал Озмонд. – Не давайте мне повода.

– Вы готовы ухватиться за любой. Ждете не дождетесь, чтобы я совершила какое-нибудь безрассудство.

– В таком случае я был бы более чем удовлетворен, если бы вы не подчинились моему желанию.

– Если бы я не подчинилась? – сказала Изабелла таким ровным тоном, что его можно было счесть кротким.

– Надеюсь, вам вполне ясно: если вы сейчас уедете из Рима, это будет с вашей стороны не что иное, как в высшей степени обдуманное и рассчитанное стремление внести разлад.

– Как можете вы назвать его обдуманным. Телеграмму от тетушки я получила три минуты назад.

– Вы быстро думаете; это большое ваше достоинство. По-моему, нет смысла продолжать наш спор; вам мое желание известно.

Он стоял перед ней, словно ожидая, что она тут же уйдет.

Но она не двинулась с места, просто не могла, как это ни странно, двинуться; ей все еще хотелось оправдаться в его глазах – он обладал поразительной способностью так поворачивать разговор, что потребность эта становилась неодолимой. Ему неизменно удавалось, вопреки доводам рассудка, затронуть какие-то струны ее воображения.

– У вас нет никаких причин желать этого, а у меня есть все основания на то, чтобы ехать. Сказать вам не могу, как вы, на мой взгляд, несправедливы. Вероятно, вы и сами это знаете. Не я стремлюсь внести разлад, а вы – и весьма обдуманно. Со злым умыслом.

Она никогда еще не высказывала мужу наихудших своих мыслей о нем, и Озмонд был, очевидно, поражен. Но он ничем этого не обнаружил его хладнокровие, скорей всего, говорило о твердой уверенности, что жена рано или поздно не устоит перед его ухищрениями вывести ее из себя.

– Тогда это тем более важно, – сказал он едва ли не с дружеским участием. – Дело обстоит очень серьезно. – Она мысленно согласилась с ним; она вполне сознавала значение происходящего, понимала, что для них наступила критическая минута. Острота положения сделала ее осторожной, заставила промолчать, и он продолжал. – Вы говорите, у меня нет причин. Напротив того, есть, и самые веские. Мне до последней степени претит то, что вы собираетесь предпринять. Это постыдно, это неделикатно, это неприлично. Да, мне ваш кузен никто и ничто, и я не обязан ради него чем бы то ни было поступаться. Я уже и так пошел на изрядные уступки. Пока он был здесь, я из-за ваших с ним отношений места себе не находил, но не вмешивался, поскольку ждал, что он вот-вот уедет. Я его всегда недолюбливал, а он всегда недолюбливал меня. Вы его за то и любите, что он меня ненавидит, – чуть дрогнувшим голосом быстро проговорил Озмонд. – У меня есть вполне определенные представления о том, что должна и чего не должна делать моя жена. Она не должна, вопреки моим настояниям, мчаться в одиночестве из конца в конец Европы, чтобы сидеть у постели посторонних мужчин. Да кто он вам, этот ваш кузен? Он нам никто и ничто. Вы очень выразительно улыбаетесь, когда я говорю «нам», но уверяю вас, миссис Озмонд, для меня существует только мы, мы. Я смотрю на наш брак серьезно; вы, по-видимому, считаете возможным смотреть на него иначе. Насколько мне известно, мы с вами не разведены, не расстались; для меня мы неразрывно связаны. Вы ближе мне, чем любое другое человеческое существо, равно как и я – вам. Возможно, близость эта не из самых приятных, но как бы то ни было она возникла по нашей собственной с вами воле. Знаю, вы не любите, когда я об этом напоминаю, но я это делаю весьма охотно, потому что… потому что… – И он замолк с таким видом, будто намеревался привести неопровержимый довод. – Потому что, на мой взгляд, мы должны отвечать за свои поступки и за все вытекающие из них последствия; для меня это вопрос чести, а честь я ценю превыше всего!

Он говорил сдержанно, почти что мягко; из голоса исчезли все язвительные нотки. Вот эта сдержанность и притушила душевное волнение его жены; решимость, с которой она вошла в комнату, запуталась в паутине тончайших хитросплетений. Последние фразы он произнес уже не повелительным, а скорее просительным тоном, и хотя она понимала, что любой знак уважения к ней всего лишь изощренное себялюбие, однако в словах его заключено было нечто высокое и непреложное, словно в крестном знамении или флаге отечества. Во имя того, что дорого и свято, он призывал ее… сохранять декорум. Всеми своими чувствами они были врозь, так врозь, как это бывает только с окончательно разочаровавшимися друг в друге любовниками, тем не менее фактически еще не расстались. Изабелла не изменилась, по-прежнему превыше всего она ставила справедливость и сейчас, покоряясь властному ее голосу, готова была признать временную победу мужа, хотя прекрасно понимала кощунственность озмондовских софизмов. Она вдруг подумала, что в своем желании соблюдать приличия он в конце концов вполне искренен и, если на то пошло, это уже само по себе достоинство. Десять минут назад она вкусила почти позабытую радость совершенного без раздумий поступка – и вот от пагубного прикосновения Озмонда поступок оборачивался для нее медленным самоотречением. Но, если ей предстоит самоотречение, пусть он по крайней мере знает – она не жертва обмана, а просто жертва.

– Мне ведь известно, какой вы мастер иронизировать, – сказала она. – Как можете вы говорить о неразрывной связи… как можете вы говорить о каком бы то ни было удовлетворении? Где она, наша неразрывная связь, если вы обвиняете меня в лицемерии? Где оно, ваше удовлетворение, если в душе у вас одни только черные подозрения?

– В том, что, несмотря на печальные недостатки нашей общей жизни, в ней есть пристойная совместность.

– Нет в ней пристойной совместности! – воскликнула Изабелла.

– Конечно, если вам вздумается уехать в Англию.

– Это еще что; это пустяки. Я способна на большее.

Он поднял брови и даже слегка – плечи: так долго живя среди итальянцев, он перенял у них этот жест.

– Ну, коль скоро дело дошло до угроз, я предпочитаю заняться рисованием. – Вернувшись к столу и взяв лист с рисунком, над которым трудился до ее прихода, он начал внимательно его разглядывать.

– Если я поеду, вы, полагаю, не будете ждать, что я вернусь, – сказала Изабелла.

Он мгновенно обернулся, и ей стало ясно, это движение было, во всяком случае, непреднамеренным. Несколько секунд он смотрел на нее и наконец спросил:

– В своем ли вы уме?

– Что же это, как не разрыв? – продолжала она. – В особенности если все, что вы сказали, правда. – Изабелла в самом деле не видела, как это может не привести к разрыву; она искренне хотела бы это понять.

Он сел за стол.

– Вы явно не желаете со мной считаться, о чем же тогда нам с вами говорить? – сказал он и снова взял в руку одну из кисточек.

Изабелла еще немного помедлила – ровно столько, чтобы окинуть взглядом его подчеркнуто безразличную, но вместе с тем весьма выразительную фигуру, после чего быстро вышла из комнаты. Ее душевные способности, силы, стремления – все пришло в разброд; казалось, на нее опускается холодная непроглядная мгла. Озмонд, как никто, умел обнаруживать малейшее проявление слабости. Возвращаясь к себе, она увидела в распахнутых дверях маленькой гостиной, где стояло небольшое собрание разношерстных книг, графиню Джемини с раскрытым томиком в руке; она, по-видимому, успела проглядеть страничку, которая не поразила ее воображения. Услыхав шаги– Изабеллы, графиня подняла голову.

– Ах, моя дорогая, вы ведь так у нас начитаны, умоляю, посоветуйте мне, какую взять книжку поувлекательней. Здесь все сплошная скука смертная! Как вы думаете, вот эта может меня развлечь?

Изабелла смотрела на название протянутой ей книги, но не в силах была его прочитать и уж тем более понять.

– Боюсь, я не смогу вам ничего посоветовать. Я получила печальную весть. Мой кузен Ральф при смерти.

Графиня отбросила томик.

— Пришло время, — сказал Мак. — Ответ «нет» меня не устраивает. Марси знает, что тебе нравится, и подготовила несколько квартир для просмотра. Не волнуйся, я уже сказал, что нам нужны пустые стены.

– Ах, он был такой simpatico.[171] Мне ужасно вас жаль.

– Вам было бы еще больше жаль меня, если бы вы знали…

– Если бы я знала – что? Да на вас лица нет, – добавила графиня. – Вы не иначе как от Озмонда.

— Нам?

Полчаса назад Изабелла отнеслась бы весьма недоверчиво к утверждению, что будет когда-либо нуждаться в сочувствии золовки, и не найти лучшего доказательства великого ее смятения, чем жадность, с какой она ухватилась за порхающее участие этой дамы.

– Да, я от Озмонда, – сказала она, между тем как устремленные на нее блестящие глазки графини так и сверкали.

— «Мой дом — твой дом», — бодро процитировал Мак. — Или наоборот. А теперь прошу меня извинить, я тороплюсь в кафе «Спьяджи» к…

– Не сомневаюсь, что он вел себя отвратительно! – вскричала графиня. – Уж не выразил ли он удовольствие по поводу того, что бедный мистер Тачит при смерти?

– Я хотела ехать в Англию, а он сказал, что это невозможно.

— Мне очень жаль, — прервала его Бекки, возвращая брошюры Марси. — Как раз собиралась позвонить вам по этому поводу. Я не планирую переезжать, по крайней мере в ближайшее время. — Ей захотелось пнуть Мака под крошечным столиком.

Там, где дело касалось ее собственных интересов, графиня была очень сообразительна; она сразу поняла, что праздничный блеск ее римского визита не сегодня завтра померкнет: Ральф Тачит умрет, Изабелла облачится в траур и тогда прощай все званые обеды. Подобная перспектива заставила ее состроить гримаску, но этой мимолетной игрой лица исчерпалась ее дань разочарованию. В общем-то, размышляла графиня, спектакль все равно подходит к концу, она и так уже беспардонно загостилась. К тому же она настолько близко приняла к сердцу горести Изабеллы, что забыла о своих собственных, ибо чувствовала – источник этих горестей куда глубже, чем смерть кузена. Без малейших колебаний связала она выражение глаз невестки со своим невыносимым братом. У нее чуть ли не захватило дух от радостного предвкушения: если ей хотелось, чтобы над Озмондом взяли верх, то сейчас наиболее благоприятное для этого время. Конечно, как только Изабелла уедет в Англию, сама она тут же покинет палаццо Рокканера, ни за какие блага не останется там вдвоем с Озмондом. Тем не менее она жаждала всей душой услышать, что Изабелла в Англию поедет.

— Переезжать? — Марси рассмеялась. — Наша фирма специализируется на вторых домах и домах на выходные.

– Для вас нет ничего невозможного, дорогая, – сказала она вкрадчиво. – Иначе какой прок от того, что вы так богаты, и умны, и добры?

— Ты наступила мне на ногу, — вставил Мак. — Не надо так волноваться.

– В самом деле – какой прок? Я чувствую себя до смешного беспомощной.

– А почему Озмонд считает это невозможным? – спросила графиня, всем своим видом давая понять, что она прямо ума не приложит.

— Я не волнуюсь. — Бекки сердито посмотрела на него — говорил ведь, что будет обед с агентом из Лос-Анджелеса!

Стоило графине начать расспросы, как Изабелла спохватилась и стала отступать; она высвободила руку, которую графиня сжимала в порыве доброжелательства. На вопрос она, однако, ответила с нескрываемой горечью.

– Потому что нам так хорошо вместе, что мы не в состоянии хотя бы на две недели расстаться.

— Знаете что? — Марси внимательно посмотрела на них, но сдержала улыбку. — Я пойду попудрю носик, а вы тут разберитесь — мы все должны понимать, что делаем.

– Ну и ну! – воскликнула графиня, между тем как Изабелла повернулась уже, чтобы уйти. – Когда я хочу куда-нибудь поехать, мой муж попросту говорит, что не даст мне денег.

Она успела отойти от них шагов на десять, не больше, и Мак тут же набросился на Бекки:

Изабелла возвратилась к себе и не меньше часа ходила взад и вперед по комнате. Найдется, вероятно, немало читателей, которые скажут, напрасно она так горевала и, безусловно, для сильной духом женщины Изабелла слишком легко позволила сковать себя по рукам и ногам. Ей казалось, только теперь постигла она до конца, какое это отчаянное предприятье – связать себя браком. Супружество означало, что во всех случаях, когда приходится делать выбор, он, как нечто само собой разумеющееся, делается в пользу мужа. «Я боюсь… да, да, я боюсь», – повторяла она время от времени, замирая при этом на месте. Но не мужа она боялась, не его неудовольствия, ненависти, мести, даже не того строгого приговора, который, возможно, когда-нибудь себе вынесет, – соображение, нередко останавливавшее ее порывы, – нет, Изабелла боялась страстного ожесточения, а оно неминуемо, если наперекор желанию Озмонда она все же уедет. Между ними легла пропасть взаимного непонимания, и тем не менее он хотел, чтобы она осталась; ему невыносима мысль, что она собирается уехать. Она знала, с какой нервической остротой воспринимает он малейшее возражение. Что он о ней думает, она знала, что способен сказать ей, догадывалась, но при всем том они – супруги, а супружество означает, что жена должна прилепиться к мужу, которому дала торжественный обет, стоя с ним под венцом. Она опустилась на диван и уткнулась головой в ворох подушечек.

— Ты знаешь, сколько я добивался этой встречи? Она делает мне огромное одолжение!

Когда она снова подняла голову, над ней склонялась графиня Джемини. Та вошла совсем неслышно; на ее тонких губах играла загадочная улыбка, да и все лицо за протекший час исполнилось многозначительной решимости. Как будто этот час она провела, стоя у окна и собираясь с духом, а теперь бесстрашно высунулась наружу.

— Я не могу, — сказала Бекки. — Сейчас у меня на работе очень нервная обстановка. Идет реорганизация, я совершенно измотана…

– Я стучала, – начала она, – но вы не отозвались, и я рискнула войти. Вот уже пять минут, как я смотрю на вас. Вы очень несчастливы.

Мак усмехнулся. Бекки редко вспоминала о Пирсоне — лишь один раз обмолвилась, что работает в мэрии, — и Мака это нисколько не интересовало.

– Очень, но вряд ли вы можете мне помочь.

— Ты хочешь быть игроком или нет? Ты же знаешь: сделки заключаются в ресторанах в центре города, и все нужно показывать — никаких исключений. Думаешь, кто-то потащится в прерии взглянуть на те прелестные наброски Клементе, которые ты недавно купила?

– А все-таки попытаюсь, если вы не возражаете. – И графиня уселась рядом с ней на диване. Она продолжала улыбаться, лицо ее выражало восторженную готовность к излияниям. Ей, по-видимому, было что сказать, и Изабелле впервые почудилось, что золовка, возможно, в самом деле способна сказать что-нибудь осмысленное. Графиня несколько секунд сверкала глазами, и было в этой их игре нечто неприятно завораживающее. – В общем, – продолжала она, – прежде всего я должна признаться, мне непонятно, почему вы пришли в такое расстройство. Слишком уж вы щепетильны, слишком рассудительны, слишком связаны по рукам и ногам. Когда я десять лет назад убедилась, что мой муж жаждет отравить мне жизнь – в последнее время он просто оставил меня в покое, – вы и представить себе не можете, как восхитительно это сразу все упростило. Моя бедная Изабелла, вы недостаточно просты.

— Я их не продаю, — огрызнулась Бекки. Вообще-то, да, она прислонила их к стене в спальне Хэнка. Действительно, невозможно представить, чтобы коллекционеры или агенты приезжали на Каунти-роуд посмотреть на ее картины.

– Да, я недостаточно проста, – согласилась Изабелла.

– Мне хочется, чтобы вы кое-что узнали, – заявила графиня. – По-моему, вам следует это знать. Возможно, вы уже знаете, возможно, уже догадались сами. Но, если это так, мне остается только сказать, я еще меньше понимаю, почему вы не поступаете, как вам вздумается.

— Ты не отвечаешь взаимностью! Всегда чья-то гостья — и никогда не принимаешь гостей сама? Пора взрослеть, милая Риба. Если хочешь быть в игре, нужно вкладываться. Как в спорте.

– Что вы хотите, чтобы я узнала? – От дурного предчувствия у Изабеллы сильнее забилось сердце. Графиня вознамерилась каким-то образом доказать свою правоту, уже одно это предвещало недоброе.

Вернулась Марси. Бекки в панике прошептала:

Но графиня склонна была, как видно, поиграть в загадки.

– На вашем месте я бы уж давным-давно догадалась. Неужели вы так ничего и не заподозрили?

— Ладно. Я согласна! Но я не могу позволить себе платить агентам…

– Ничего. О чем я должна была догадаться? Я просто не понимаю, о чем идет речь.

— Все хорошо? — спросила Марси. Садиться она не стала.

– А все оттого, что вы так убийственно чисты душой. В жизни еще не встречала женщины, которая была бы так чиста душой! – вскричала графиня.

Изабелла медленно встала.

— Конечно. — Мак поднялся, помогая Бекки встать. — Простите за бестактность… я просто объяснил, что комиссию брокеру…

– Вы собираетесь рассказать мне что-то чудовищное?

— Платит компания по управлению недвижимостью, — закончила Марси. — Не клиент.

– Ваше право назвать это, как вам заблагорассудится. – Графиня тоже поднялась, в нее точно вселился дух упрямства, он рос на глазах и все больше буйствовал. Несколько секунд она стояла во всем, так сказать, блеске своего грозного и, как Изабелле уже тогда показалось, безобразного намерения. Наконец она произнесла: – У моей первой невестки не было детей.

Изабелла смотрела на нее непонимающим взглядом; она ожидала чего-то совсем другого.

— Я не могу купить квартиру, — вдруг выпалила Бекки. От одной только мысли о заполнении документов на ипотеку у нее онемели руки.

– У вашей первой невестки?

— Конечно, — сказала Марси, целуя Мака на прощание. — Не волнуйтесь, мы учтем все ваши пожелания, в том числе и цену.

– Надеюсь, вам по крайней мере известно, что Озмонд был уже, с вашего позволения, женат? Я никогда с вами о его жене не заговаривала, мне казалось, это было бы неприлично, даже неуважительно. Но другие, менее тактичные люди, наверное, говорили вам. Бедняжка не прожила с ним трех лет и умерла бездетной. Пэнси появилась после ее смерти.

Брови Изабеллы были так нахмурены, что почти сошлись у переносицы; побелевшие губы раскрылись от недоуменной растерянности. Она как бы силилась понять то, что, очевидно, было выше ее понимания.

— Пока-пока, — сказал Мак. — До встречи. — Последнее было адресовано Бекки, которая сердито сверкнула на него глазами.

– Значит, Пэнси не дочь моего мужа?

Следующие три часа пролетели быстро — Марси показала ей несколько квартир для аренды в роскошных домах в Ривер-Норт, Стритервилле и Голд-Косте. Как только Бекки смирилась с предложением Мака, начала получать удовольствие — как от охоты. К тому времени, как они просмотрели все варианты, она уже не возражала против аренды. И даже больше — идея ей понравилась. Собственная галерея! Где будут собираться очень полезные люди! Где не придется прятать картины, складывать их в убогой спальне. Для каждой можно будет сделать индивидуальное освещение!

– Не извольте сомневаться – вашего! Не чьего-нибудь чужого. Но чьей-то чужой жены. Ах, милочка моя! – воскликнула графиня. С вами приходится ставить все точки над i.

– Не понимаю. Чьей жены? – спросила Изабелла.

Настоящий восторг она испытала, когда они с Марси смотрели двухкомнатную квартиру на тринадцатом этаже в жилом комплексе «Пойнт» — современное высотное здание с видом на озеро Рэндольф. Они еще только вошли, а Бекки уже готова была крикнуть «да!». Холодные серые тона ковра, элегантное убранство, величественная высота потолков — почти как в лофте… «Риба, — сказала она себе. Здесь я буду — Риба».

– Жены мерзкого плюгавого швейцарца, который умер… постойте-ка, когда же это было?… По меньшей мере двенадцать, нет, больше пятнадцати лет назад. Он не признал мисс Пэнси; не пожелал иметь с ней никакого дела, уже кому-кому, а ему известно было, что у него нет на то причин; Озмонд, тот, как и следовало, признал ее, хотя потом ему пришлось изобрести всю эту галиматью, будто жена его умерла во время родов и он, не помня себя от горя и ужаса, изгнал несчастную малютку с глаз долой и держал ее, сколько мог, у кормилицы, прежде чем взял к себе. На самом же деле жена его умерла совсем не там и не оттого – в горах Пьемонта, куда они отправились как-то в августе, поскольку, оказалось, по состоянию здоровья она нуждается в горном воздухе, но там ей внезапно сделалось хуже… болезнь сделалась безнадежной. История эта вполне сошла с рук, ведь приличия были соблюдены, и никто не имел охоты что-либо уточнять. Но я-то, конечно, знала… хотя и не наводила справок, – продолжала со всей откровенностью графиня, – и хотя, как вы сами понимаете, мы ни разу слова не сказали об этом – я имею в виду себя и Озмонда. Вам ведь легко представить себе, как он молча на меня смотрит – вот так, чтобы все поставить на место или, точнее говоря, чтобы поставить на место меня, если бы мне вздумалось пикнуть. Но я никогда даже не намекнула ни одной живой душе, если вы способны этому про меня поверить; клянусь вам, моя дорогая, вы первая, кому я рассказываю: с тех самых пор – ни с кем ни гу-гу. Прежде всего она моя племянница… дочь моего брата, этого мне было вполне достаточно. Что же касается ее настоящей матери!.. – Но тут поразительная тетушка Пэнси невольно осеклась, увидев лицо невестки, с которого на нее смотрели такие глаза, какие ей никогда еще не доводилось видеть.

Бекки призвала на помощь все свое самообладание, и ей удалось остаться внешне спокойной, когда Марси назвала ежемесячную стоимость… плюс двойной депозит, плата за обслуживание и парковку. И несколько сборов за въезд — разумеется, единовременно.

Имя не было названо, и все же Изабелла едва удержала рвущееся с губ эхо неназванного. Она опять села на диван и опустила голову.

— Нормально? — спросила Марси и достала документы, чтобы Бекки их просмотрела.

– Зачем вы мне это рассказали? – спросила она, и графиня с трудом узнала ее голос.

— Да, неплохой вариант, — сказала Бекки.

– Затем, что мне тошно было оттого, что вы не знаете. Мне, ей-богу, тошно было, дорогая, оттого, что я вам этого не рассказала давно; будто я по глупости все никак не могла улучить минуту! Не сердитесь, моя дорогая, но ça me dépasse,[172] как вы, судя по всему, умудряетесь не видеть того, что творится прямо у вас под носом. Так вот, это ведь тоже своего рода услуга – оберегать простодушное неведение, хотя я всю жизнь не очень-то была способна на такие услуги; кстати, раз уже зашла об этом речь, о помалкивании ради интересов брата, мой запас добропорядочности на сей счет тоже, как видно, иссяк. Тем более что это ведь не какая-нибудь черная клевета, – добавила неподражаемая графиня. – Все обстоит именно так, как я говорю.

– У меня никогда и мысли не было, – сказала через несколько секунд Изабелла, и при всей очевидной неразумности этого признания взгляд, который она, подняв голову, устремила на графиню, полностью подтвердил его искренность.

– Верю, хотя верилось с трудом. Неужели вам никогда не приходило в голову, что шесть-семь лет он был ее любовником?

– Не знаю. Кое-что приходило, и, вероятно, как раз к этому все и сводилось.

Пусть будет так. Она немного недоплатила Пирсону за последние несколько месяцев, совсем чуть-чуть, меньше тысячи. Не то чтобы она собиралась постоянно так поступать. Хотя понимала — с арендной платой за два месяца, залогом, мебелью, расходами на переезд разрыв увеличится. Это, конечно же, плохо. Но ведь всякий бизнес привлекает заемные средства? Для развития.

– А в отношении Пэнси до чего же умно она вела себя, она вела себя просто непревзойденно! – воскликнула графиня, пораженная картиной, представшей ее глазам.

– Нет, нет – такой мысли у меня, безусловно, никогда не было, – продолжала Изабелла, точно пытаясь восстановить в памяти что было, чего не было. – И все равно… я не понимаю.



Вид у нее был встревоженный, озадаченный; бедная графиня убедилась, по-видимому, что разоблачения ее не возымели ожидаемого действия. Она рассчитывала, что разожжет пламя, а ей едва удалось высечь искру. Изабелла казалась не более потрясенной, чем благонравная девица с умеренным воображением каким-нибудь зловещим эпизодом из всемирной истории.

Хотя в городской газете писали о «выборах» мэра, все в Пирсоне понимали — это просто передача эстафетной палочки. Мэр Томсик правил так долго, что многие жители помнили его с малых лет — так же, как и их дети, живущие в городе. У него уже правнуки. Поэтому, когда он объявил, что выходит на пенсию, такое решение всем показалось весьма разумным и в то же время невероятным.

– Разве вам не ясно, что девочку невозможно было выдать за дочь. ее мужа? То есть выдать самому мистеру Мерлю, – продолжала графиня. – Они расстались задолго до этого, и он уехал на другой конец света, как будто бы в Южную Америку. Если у нее и были когда-нибудь дети, в чем я очень сомневаюсь, она их потеряла. В минуту крайности (я имею в виду – крайне щекотливое положение) Озмонд согласился признать девочку. Жена его умерла, спору нет, но не так уж давно она умерла, чтобы совсем нельзя было подтасовать сроки – при условии, конечно, что подозрение не будет возбуждено, о чем они, разумеется, позаботились. Ну могло ли что быть естественнее в глазах равнодушного, не снисходящего до мелочей общества, чем то, что бедная миссис Озмонд где-то там вдалеке оставила после себя, poverina,[173] плод стоившего ей жизни недолгого счастья? Озмонд поменял местожительство: перед тем как уехать в Альпы, они жили в Неаполе, спустя некоторое время он перебрался оттуда в Рим, и легенда эта была успешно пущена в ход. Бедная моя невестка не могла, лежа в гробу, оградить себя, настоящая же мать отказалась от всех явных прав на собственную дочь, чтобы спасти свою шкуру.

Для Бекки — особенно. Она не успела поразмышлять, что это будет значить для ее Предприятия, которое в прошлом году принесло ощутимую прибыль (дважды в месяц на счет в «Кэпитал девелопмент» добавлялись солидные суммы), Карл вызвал ее и объявил, что тоже намерен уйти.

– Бедная, бедная женщина! – вскричала, заливаясь слезами, Изабелла. Ей давно уже не случалось проливать их, слишком дорого обходилось это потом. Но сейчас они просто хлынули у нее из глаз, чем она снова привела в замешательство графиню.

– Очень мило с вашей стороны жалеть ее! – И она невпопад рассмеялась. – Право же, не знаешь, чего и ждать от вас!..

— Я слишком стар для этого дерьма, — сказал он, после того как совет сообщил ему, как много от него потребуется в «новую эру» Пирсона, ведь преемнику мэра Томсика нужно будет помочь во все вникнуть. — Ты же хотела на мое место, правда? Пришло время.

– Значит, он изменил своей жене… и так скоро… – начала Изабелла и вдруг замялась.

– Только этого еще недоставало… чтобы вы сейчас болели душой за нее! Тем не менее я вполне с вами согласна, это произошло, мягко говоря, слишком скоро.

Бекки представляла себе все немного по-другому — ждала, что Карл похвалит ее за усердие, поблагодарит, найдет какие-то другие слова… да черт с ним, неважно. Главное, что это свершилось: в конце квартала Бекки стала руководителем финансового отдела и городским казначеем. В двадцать четыре года.

– А мне… мне?… – И Изабелла помедлила, точно не расслышав своего вопроса, точно вопрос, который ничего не стоило прочитать в ее глазах, обращен был к ней самой.

Ингрид запихнула огромный букет из воздушных шаров в парадную дверь Бекки. Они отправились ужинать в ресторан, Ингрид заказала шампанское.

– Вам? Был ли он верен вам? Как сказать, моя дорогая; все зависит от того, что вы называете верностью. Когда он женился на вас, он не был уже любовником другой женщины – таким, как прежде, сага mia,[174] в те годы, когда урывками, с вечным риском и предосторожностями, у них это длилось. Подобному положению вещей был положен конец; вышеупомянутая дама раскаялась или, во всяком случае, по каким-то своим соображениям решила поставить точку; она тоже всегда благоговейно относилась к соблюдению приличий – настолько, что даже Озмонду это в конце концов приелось. Можете себе представить, что бывало, когда они расходились во мнении и речь шла не о тех приличиях, к которым питает пристрастие он! Но их связывало все их прошлое.

«Это игристое вино», — подумала Бекки, но вслух ничего не сказала. Она сама только недавно узнала разницу.

– Да, – повторила машинально Изабелла, – их связывает все их прошлое.

— Ты теперь важная птица! — Ингрид радовалась за подругу. — Вторая во всем курятнике.

– Разумеется, все их недавнее прошлое – пустяки. Но, должна сказать, лет шесть-семь у них все было по-настоящему.

Изабелла несколько секунд молчала.

— Просто смышленая курочка. — Можно было бы добавить: клюю себе по зернышку…

Конечно же, Бекки испытывала гордость. Какое-никакое, а достижение! Дома на столе у нее лежала стопка газет, где на первой полосе красовалась статья под заголовком «Выпускница школы Пирсона станет казначеем города».

– Зачем тогда ей понадобилось женить его на мне?

— Казначей. Казна — чей? Или чья? — Ингрид играла со словом. — Странно звучит, правда? Как какое-то экзотическое имя. Что с тобой?

– Ах, моя дорогая, в этом-то и сказалось ее превосходство! Затем, что у вас были деньги, и затем, что она не сомневалась в вашем добром отношении к Пэнси.

– Бедная женщина! Пэнси же ее не любит! – воскликнула Изабелла.

– Вот почему ей нужен был кто-то, кого Пэнси полюбит. Она это понимала. Она все понимает.

— Все нормально. — Щеки Бекки горели. Она вдруг сообразила, почему взяла эти газеты. Для Хэнка. Он бы вырезал статью и заламинировал, как ее школьный аттестат, и прикрепил бы к холодильнику магнитом в виде пиццы — магнит все еще украшал дверцу. Раздавал бы клиентам и всем, кого встретил бы в городе. К ее радости примешивалась горечь.

– Поймет она, что вы мне рассказали?

– Будет зависеть от того, скажете ли вы ей. Она к этому готова? а знаете, как она думает защищаться, на что рассчитывает? На то, что вы сочтете, будто я лгу. Возможно, вы так и считаете; тогда не стесняйтесь, скажите прямо. Но дело в том, что на сей раз я не лгу. Мне случалось привирать, плести всякий вздор, но этим я никому не вредила, кроме себя самой.

— Ну, ладно, — сказала Ингрид. — Ты что-нибудь знаешь о новом мэре? Он такой же душка, как и на фото?

Изабелла сидела и с изумлением, точно на ворох причудливых товаров, выложенных из тюка на ковер бродячим цыганом, взирала на то, о чем поведала ее золовка.

— Как-то он мне не очень. Посмотрим. Не думаю, что увижу его до выборов. Скоро придется общаться с ним один на один.

– Почему же Озмонд так и не женился на ней?

– Потому что у нее не было денег. – У графини на все был готов ответ, и если она лгала, то лгала очень умело. – Никто не знает, никто не знал никогда, на что она живет, откуда у нее все ее прекрасные вещи. Думаю, даже Озмонд этого не знает. Кроме того, она и не вышла бы за него замуж.

— «Новая эра Пирсона!» — Ингрид повторила газетный заголовок.

– Вы же утверждаете, что она его любит?

И новая эра Предприятия — не сомневалась Бекки, только неясно пока, в хорошую или в плохую сторону все изменится. Эта мысль не давала ей спать по ночам. Не очень-то удачный момент — она много потратила на новую квартиру, и сейчас ей нужно внести на счет мэрии по крайней мере пятнадцать тысяч долларов. Новый мэр, Кен Бреннан, раньше был членом комитета в Спрингфилде. У него прекрасная семья, двое детей. Вероятно, худший из всевозможных вариантов — энергичный, молодой, честолюбивый; вдруг он действительно захочет знать, что происходит в мэрии?

– Любит, но иначе. Сначала она любила его так, и тогда она, наверное, вышла бы за него замуж; но в то время жив был еще ее муж. А к тому времени, когда мосье Мерль, не смею сказать, отправился к праотцам, поскольку таковых у него никогда не имелось… ее отношения с Озмондом были уже не те и она стала намного честолюбивее. Тем более что она никогда, – продолжала графиня, предоставляя Изабелле возможность потом, при воспоминании об этом, трагически морщиться, – никогда не обольщалась насчет его так называемой незаурядности. Она надеялась выйти замуж за кого-нибудь из великих мира сего, это всегда было ее заветной мечтой. Она выжидала, выслеживала, расставляла сети и молила судьбу, и все попусту. В общем, я ведь не назвала бы мадам Мерль удачливой. Не знаю, чего еще она в жизни добьется, но пока ей особо похвастаться нечем. Единственная ее удача – не считая, конечно, того, что она знает всех на свете и может месяцами гостить то тут, то там и не тратиться, – это ваш брак с Озмондом. Да, это дело ее рук, моя дорогая, и напрасно у вас такой вид, будто вы в этом сомневаетесь. Я не спускала с них глаз годы и годы, я знаю все… решительно все. Говорят, у меня в голове ветер, но там вполне хватило ума, чтобы уследить за этой парочкой. Она меня ненавидит и выражает это тем, что всегда якобы защищает мою репутацию. Когда при ней говорят, будто у меня было пятнадцать любовников, она ужасается и заявляет, что даже и о семерых этого с уверенностью не скажешь. Уж столько лет как она меня боится, потому и радуется гнусным, лживым слухам, которые обо мне распускают. Она боится, что я выдам ее тайну, даже пригрозила мне однажды, когда Озмонд только начал за вами ухаживать. Это было у него в доме, во Флоренции; помните тот вечер, когда она впервые привезла вас туда и мы пили чай в саду? Так вот, она дала мне понять, что, если мне вздумается сплетничать, она не останется в долгу. Она делает вид, будто про меня можно рассказать больше, чем про нее. Занятное вышло бы сравнение! Может говорить все, что ей хочется, меня это ни капли не трогает хотя бы потому, что я знаю, – вас это ни капли не трогает. Вряд ли я еще больше проиграю в вашем мнении. Так что пусть себе мстит, сколько ее душе угодно, – не думаю, что она очень вас напугает. Сама она жаждала всегда быть сверхнепогрешимой – этакой лилией в полном цвету, воплощением благопристойности. Она всегда поклонялась этому идолу. Жена Цезаря, видите ли, должна быть вне подозрений, а я уже сказала, она всегда надеялась выйти замуж за Цезаря. Вот одна из причин, по которой она не пожелала выйти замуж за Озмонда: боялась, как бы, увидев ее рядом с Пэнси, люди что-нибудь не унюхали, чего доброго, не уловили сходства. Для нее вечным кошмаром было, как бы мать не выдала себя; она была безумно осторожна, и мать ни разу себя не выдала.

Бекки отхлебнула еще немного кисло-сладкого игристого вина, уже без пузырьков. Очевидно, Ингрид оно тоже не очень понравилось. Чтобы успокоиться, Бекки начала пересчитывать в уме, сколько вывела денег за последние две недели, с момента подписания договора аренды на Рэндольф-плейс: две тысячи восемьсот долларов от управления водными ресурсами, два раза по восемьсот — от службы занятости, пять тысяч от инфраструктуры, затем семьсот сорок, шестьсот и тысячу пятьсот шестьдесят — из денег на строительство. Все вместе почти вдвое превышало то, что у нее осталось в «Кэпитал девелопмент» с прошлого года. Семь тысяч долларов — казалось бы, много! Как посмотреть. Она потратит их за несколько дней. Бекки так часто переводила деньги со счета на счет, занимая и возвращая, что увидеть ее собственные средства в этом потоке платежей почти невозможно.

– Нет, нет, мать выдала себя, – сказала Изабелла; в лице ее уже не осталось ни кровинки. – Она выдала себя при мне несколько дней назад, но я не поняла. Пэнси как будто представилась возможность сделать блестящую партию, но из этого ничего не вышло, и она так была удручена, что почти сбросила маску.

И как быть дальше? Расходы сильно возросли из-за квартиры. Уход Карла давал ей дополнительное прикрытие — передача дел, переходный период. Когда она сможет расплатиться с Пирсоном? Бекки выбилась из обычного темпа — «заем» в несколько тысяч, то здесь, то там, и полный расчет в течение недели или двух. Скромно, но достойно.

– Тут поневоле сбросишь! – вскричала графиня. – Самой ей ужасно не повезло, и она решила – пусть хотя бы ее дочь все наверстает.

Поглощенная расчетами, Бекки не заметила, что Ингрид откинулась на спинку сиденья и наблюдала за ней со странной тихой улыбкой.

При словах «ее дочь», которые гостья произнесла как нечто само собой разумеющееся, Изабелла вздрогнула.

— Что с тобой?

– Это так невероятно! – прошептала она, словно забыв, потрясенная всем услышанным, что история эта имеет прямое отношение к ней самой.

– Только смотрите, не ополчитесь на ни в чем неповинную девочку! – продолжала графиня. – Происхождение у нее прискорбное, но все равно она очень хорошая. Я всей душой привязана к Пэнси. Не потому, конечно, что она ее, а потому, что теперь стала вашей.

— Я беременна.

– Да, она стала моей. И как же, наверное, несчастная страдала, видя, что я… – вскричала Изабелла, заливаясь при мысли об этом краской.

Теперь и Бекки откинулась назад.

– Не думаю, что она страдала, думаю, напротив, ликовала. Женитьба Озмонда пришлась ее дочери как нельзя более кстати. До того она жила в какой-то убогой дыре. А знаете, на что рассчитывала мать Пэнси? Что девочка окажется настолько вам по сердцу, что вы о ней позаботитесь. Озмонд, разумеется, не мог дать за ней приданое. У него не было ни гроша, но вам это все, конечно, известно. Ах, моя дорогая, – воскликнула графиня, – зачем только вы унаследовали эти деньги! – Тут она замолкла, словно увидела в лице Изабеллы нечто неожиданное. – Только, пожалуйста, не заявляйте мне сейчас, что вы все равно дадите за ней dot.[175] С вас ведь станется. Но я отказываюсь в это верить. Да не старайтесь вы быть такой неслыханно хорошей, не сдерживайте себя, будьте сами собой, выпустите когти. Ну разозлитесь, что ли, в кои-то веки, облегчите душу!

— В смысле?..

– Поразительная история. Мне, вероятно, следует это знать, – к сожалению, – сказала Изабелла. – Я очень вам признательна.

— Бекки!

– Оно и видно! – вскричала с язвительным смешком графиня. – Не знаю, признательны вы мне или нет, но я никак не ожидала, что вы так к этому отнесетесь.

– А как я должна была отнестись? – спросила Изабелла.

— И ты уверена, что это… Дэйв?

– Ну, я сказала бы, как женщина, которую использовали в чужих интересах. – Изабелла ничего на это не ответила, она просто молча слушала, и графиня продолжала: – Они всегда были неразрывно друг с другом связаны, так все и осталось, даже после того, как то ли она с ним порвала, то ли он с ней. Но он всегда значил для нее больше, чем она для него. Когда их веселый карнавальчик подошел к концу, они договорились, что предоставят друг другу полную свободу, но при этом будут всеми способами друг другу помогать. Вы можете спросить у меня, откуда я это знаю. А знаю я потому, что видела, как они себя вели. И смотрите, насколько женщины благороднее мужчин! Она приискала Озмонду жену, а он ради нее мизинцем не пошевелил. Она хлопотала ради него, злоумышляла ради него, страдала ради него, даже раздобывала ему не раз деньги, а в результате он от нее устал. Она что-то наподобие застарелой привычки, минутами нужна ему, но в общем-то он прекрасно мог бы без нее обойтись. И в довершение всего ей это теперь известно. Так что вам незачем ревновать, – добавила шутливо графиня.

— Бекки!

Изабелла снова поднялась с дивана, она была вся разбита, ей нечем было дышать; в голове мутилось от услышанного.

– Я очень вам признательна, – повторила она. И потом вдруг совсем другим тоном добавила: – А откуда вы все это знаете?

— Что? Извини. Я не знала, что у вас все серьезно. — Бекки не особо нравился Дэйв Эско; он учился на два класса старше их. (Не то чтобы ей вообще нравился кто-то из парней Ингрид.) В школе он играл в хоккей и до сих пор состоял в команде полупрофессиональной лиги. Дэйв из тех идиотов, которые вечно хвастались любовными похождениями; а в старших классах он вляпался в скандал из-за футболки с непристойной карикатурой и надписью «Пронзить до самых гланд». Ингрид сказала, что он перебесился, стал совсем другим, и его повысили по работе на штамповочном заводе. Какая разница. Дэйв Эско? С Ингрид?

Графиню не столько, по-видимому, обрадовало выражение признательности, сколько раздосадовал вопрос. Посмотрев вызывающе прямо в глаза своей собеседнице, она воскликнула:

Ингрид все еще смотрела на нее через стол, ожидая реакции.

– Будем считать, что я все это выдумала! – Она тоже внезапно переменила тон и, положив Изабелле на плечо руку, сказала, блеснув своей понимающей язвительной улыбочкой. – Ну, откажетесь вы теперь от поездки?

— Ну ты… — Беременна! О господи.

Чуть заметно вздрогнув, Изабелла отошла от нее, но вдруг почувствовала такую слабость, что вынуждена была облокотиться о камин. Закрыв глаза, с побелевшими губами, она стояла так несколько секунд, потом опустила свою закружившуюся голову на руку.

– Напрасно я вам это рассказала… вот до чего я вас довела! – воскликнула графиня.

— Ты что, ничего не скажешь? Не станешь отговаривать?

– Я должна увидеться с Ральфом! – тихо сказала Изабелла без негодования, без гнева, без всех тех чувств, которые надеялась возбудить в ней ее золовка, просто голосом, исполненным глубочайшей печали.

— Не мне судить. Что собираешься делать?

В ответ Ингрид положила на стол левую руку. На безымянном пальце красовалось новенькое обручальное кольцо с крошечным бриллиантом.

У Бекки перехватило горло.

52

— Ты счастлива? Ты этого и хотела, да? И вы собираетесь?..

Поезд на Париж через Турин отправлялся вечером; как только графиня удалилась, Изабелла сейчас же призвала свою преданную, неболтливую, расторопную горничную и коротко, деловито с ней посовещалась. После чего (если не считать путешествия) она думала только об одном; ей надо перед отъездом навестить Пэнси. От нее она отвратиться не должна. Она ни разу еще не навестила свою падчерицу – Озмонд дал понять, что пока это преждевременно. В пять часов вечера карета Изабеллы остановилась на узенькой улице поблизости от площади Навона перед высокой дверью, и благодушная, услужливая монастырская привратница впустила ее. Изабелла бывала в обители и раньше: приезжала вместе с Пэнси повидать благочестивых сестер. Она знала, что монахини доброжелательны, что в просторных комнатах чисто и светло, а в монастырском саду все предусмотрено, чтобы летом было тенисто, а зимой – солнечно. Тем не менее ей чем-то неприятно было это место, чем-то оно задевало, чуть ли не пугало ее; ни за что на свете не согласилась бы она провести там ночь. Сегодня обитель больше чем когда-либо напомнила ей благоустроенную тюрьму, ибо не имело смысла притворяться, будто Пэнси вольна оттуда уйти. Это невиннейшее существо предстало нынче перед Изабеллой в неожиданном и зловещем свете, и одним из побочных следствий такого открытия было желание тут же броситься ей на помощь.

— Бекки. Что с тобой?

— Ничего! Я просто… — Горячие слезы потекли по ее щекам. Так много новостей, все меняется слишком быстро — новый мэр, квартира в Чикаго, и теперь еще Ингрид бросит ее ради Дэйва Эско.

Привратница пошла доложить, что к милой барышне пожаловала посетительница, оставив Изабеллу дожидаться в монастырской приемной – большом холодном помещении с новой на вид мебелью, огромной, блещущей белизной незатопленной кафельной печью, разнообразными восковыми цветами под стеклом и гравюрами религиозного содержания на стенах. Когда Изабелла приезжала сюда в прошлый раз, она подумала, этой приемной скорее место в Филадельфии, чем в Риме, но сейчас она не предавалась размышлениям, просто ей показалось, тут очень пустынно и тихо. Не прошло и пяти минут, как привратница возвратилась, и не одна. Изабелла поднялась, ожидая увидеть одну из благочестивых сестер, но к великому удивлению очутилась лицом к лицу с мадам Мерль. Впечатление было поразительное: мадам Мерль все время стояла у нее перед глазами, и теперь, когда она появилась во плоти, это было равносильно тому, что, оледенев от ужаса, внезапно увидеть, как задвигался нарисованный портрет. Целый день Изабелла думала о ее вероломстве, бестрепетности, ловкости, о возможных ее страданиях; и все, что было в этом темного, вдруг озарилось светом, когда она вошла. Одно то, что мадам Мерль была здесь, уже служило чудовищной уликой, собственноручной подписью, страшным вещественным доказательством из тех, что предъявляют в суде. Изабелла почувствовала полное изнеможение; если бы ей нужно было сразу же заговорить, скорей всего, она не смогла бы. Но она не испытывала в этом нужды; более того, у нее было такое чувство, что ей решительно нечего сказать мадам Мерль. Впрочем, при общении с этой дамой вы решительно ни в чем не испытывали нужды, ее уменье держаться с успехом восполняло любые недостатки не только ее, но и чужие. Сегодня, однако, она была не такая, как всегда; она медленно вошла следом за привратницей, и Изабелла мгновенно ощутила, что мадам Мерль едва ли может рассчитывать на обычную свою находчивость. Случай и для нее был из ряда вон выходящий и, видно, она решила вести себя так, как подскажут обстоятельства. Это придало ее лицу непривычно серьезное выражение; она даже не попыталась улыбнуться, и хотя Изабелла прекрасно понимала, что мадам Мерль более чем когда-либо играет роль, никогда еще поразительная женщина не казалась ей такой естественной. Она оглядела свою молодую приятельницу с головы до ног, но без неодобрения, без вызова, даже, пожалуй, со своего рода холодной благожелательностью, в которой и намека не было на их последний разговор, словно хотела подчеркнуть различие: тогда она была раздосадована, теперь примирилась.

— Да, — мягко произнесла Ингрид. — Я хочу этого, и я счастлива. Он хороший. Вот увидишь.

Бекки застонала и с силой потерла глаза.

– Вы можете оставить нас одних, – сказала она привратнице. – Минут через пять эта дама вызовет вас колокольчиком. – Затем повернулась к Изабелле, которая, заметив все вышесказанное, вообще перестала что-либо замечать; взгляд ее блуждал так далеко, как позволяли пределы комнаты. Она предпочла бы никогда больше не видеть мадам Мерль. – Вы удивлены, застав меня здесь, и, боюсь, скорей всего неприятно, – продолжала та. – Вам непонятно, наверное, зачем я сюда явилась, как будто я постаралась опередить вас. Каюсь, я поступила опрометчиво, мне следовало бы попросить у вас позволения. – Мадам Мерль говорила без малейшей попытки иронизировать, просто и мягко. Но, далеко отнесенная волной в море недоумения и боли, Изабелла не взялась бы определить, с какой целью это было сказано. – Я пробыла очень недолго, – продолжала мадам Мерль, – то есть пробыла очень недолго у Пэнси. Я пришла навестить ее, потому что мне сегодня пришло в голову, как ей, наверное, одиноко и даже тоскливо. Юной девушке, возможно, все это и на пользу. Я, признаться, почти ничего не знаю о юных девушках и не берусь утверждать. Как бы то ни было, здесь довольно уныло. Вот я и приехала… на всякий случай. Я, конечно, не сомневалась, что и вы к ней приедете, и ее отец; но никто ведь не говорил мне, что всем остальным ее посещать нельзя. Милейшая сестра… постойте, как же ее имя… мадам Катрин ничего не имела против. Я пробыла у Пэнси минут двадцать, у нее прелестная комнатка, ничуть не напоминает монастырскую келью – фортепьяно, цветы. Она так чудесно там все расставила, с таким вкусом; конечно, меня это не должно касаться, но мне стало легче после того, как я побывала у Пэнси. Даже горничная к ее услугам, если она пожелает; но, разумеется, у нее нет здесь повода наряжаться. Она ходит в скромненьком черном платье и так в нем прелестна. Затем я зашла к мадам Катрин, у нее тоже прекрасная комната. Верите ли, я не усмотрела в бедняжках ничего монашеского. У мадам Катрин стоит ну прямо-таки кокетливый туалетный столик и на нем что-то чрезвычайно похожее на флакон одеколона. Она так чудесно говорит о Пэнси, говорит, что ее пребывание здесь для них величайшее счастье, что Пэнси неземной ангел и даже для самых почтенных из них может служить образцом. Я уже собиралась уходить, но в этот момент привратница доложила, что к синьорине приехала дама. Конечно, я сразу же поняла, что это вы, и попросила позволения у мадам Катрин встретить вас вместо нее. Мадам Катрин… не скрою от вас… долго колебалась, сказала, что следует известить настоятельницу, очень важно, чтобы с вами обошлись с должным уважением. Я посоветовала ей не беспокоить настоятельницу и даже спросила, а как, по ее мнению, обойдусь с вами я.

— Так я теперь…

Она говорила с немалым блеском, как женщина давно уже овладевшая искусством поддерживать разговор. Но были в этом монологе кое-какие оттенки, и ни один из них не ускользнул от слуха Изабеллы, хотя глаза ее на мадам Мерль не смотрели. Длился он, однако, не так уж долго; внезапно Изабелла уловила замирание голоса и некую бессвязность речи, что уже само по себе было подлинной трагедией. Эти еле заметные перебои знаменовали важное открытие – полностью переменившееся отношение к ней со стороны собеседницы. В одно мгновение мадам Мерль угадала, что между ними все кончено, в следующее же мгновение угадала причину: перед ней стояла не та женщина, с которой она была знакома до сих пор, а совсем другая – женщина, знавшая ее тайну. Открытие это потрясло ее до самого основания и в ту секунду, когда оно было сделано, эта совершенная особа дрогнула и пала духом. Затем опять вступило в действие ее давно выработанное умение держаться и уже не изменяло ей до самого конца. Но удалось это лишь потому, что конец был близок. Почувствовав прикосновение столь острого оружия, мадам Мерль пошатнулась, и понадобилась вся ее неусыпная воля, чтобы вновь собраться с силами. Не выдать себя – вот в чем было единственное спасение. Она выстояла, и только ее взволнованный голос отказывался ей повиноваться, с этим ничего нельзя было поделать, оставалось одно – слушать себя, произносящую неведомо что. Настал час отлива ее самоуверенности, которой хватило лишь на то, чтобы, задевая дно, доплыть до гавани.

— Все останется по-прежнему. Только нас будет трое. То есть, четверо. — Ингрид погладила себя по животу.

Изабелла видела все так же отчетливо, как если бы оно отражалось в большом чистом зеркале. Для нее эта минута могла бы стать одной из самых значительных – минутой торжества. То, что мадам Мерль изменило мужество и она увидела перед собой призрак разоблачения, уже само по себе явилось отмщением, само по себе чуть ли не предвещало более светлые дни. И какой-то миг, стоя в полуоборот и будто бы глядя в окно, Изабелла наслаждалась этим сознанием. За окном тянулся монастырский сад, но она его не видела – не видела ни набухших почек, ни сияющего дня. В беспощадном свете разоблачения, ставшего уже неотъемлемой частью ее жизненного опыта и обретшего еще большую ценность из-за бренности сосуда, в котором оно было поднесено, она видела лишь голый, бьющий в глаза факт, что ею, как некой удобной, бесчувственной марионеткой, сделанной из дерева и железа, воспользовались, распорядились и повесили на гвоздик. От этого сознания душу ее снова захлестнуло горечью, она словно ощутила на губах вкус унижения. Был один такой миг, когда, если бы она повернула голову и заговорила, слова ее хлестнули бы не хуже, чем бич. Но она закрыла глаза, и кошмар рассеялся – осталась только умнейшая на свете женщина, которая стояла в нескольких шагах от нее и, как последняя дурочка, не знала, что и думать. Единственной местью Изабеллы было молчание, длящее неизвестность. Она продержала мадам Мерль в этом немыслимом состоянии какое-то время, вероятно показавшееся этой даме достаточно долгим, ибо она в конце концов опустилась на стул, что уже само по себе являлось признанием в беспомощности. Тогда Изабелла медленно повернула голову и посмотрела на нее сверху вниз. Мадам Мерль была очень бледна, она, в свою очередь, впилась взглядом в лицо Изабеллы, но, что бы она там ни прочла, опасность для нее миновала. Изабелла никогда не бросит ей обвинения, не упрекнет – быть может, для того, чтобы не дать возможности оправдываться.

– Я пришла попрощаться с Пэнси, – сказала наконец Изабелла. – Сегодня вечером я уезжаю в Англию.

– Уезжаете сегодня вечером в Англию? – повторила, не двигаясь с места и подняв на нее глаза, мадам Мерль.

Глава 10

– Я еду в Гарденкорт. Ральф Тачит при смерти.

– Для вас это большая потеря. – Мадам Мерль пришла в себя и поспешила выразить сочувствие.

Нью-Йорк

– Вы едете одна?

– Да, без мужа.

1989

Тихий невнятный возглас мадам Мерль означал, очевидно, что мир этот далек от совершенства.

– Мистер Тачит всегда меня недолюбливал, но мне жаль, что он умирает. А матушку его вы увидите?

До свадьбы Ингрид оставалось десять дней. Бекки ехала в аэропорт. Поставила машину на обдуваемой ветром стоянке для длительной парковки, пересела на экспресс-автобус до аэропорта, затащив туда свой чемодан. Быстро зарегистрировалась и была у выхода на посадку за три с половиной часа до вылета. Провела это время за чтением журналов «Art in America» и «Art News»; иногда поднимала глаза и внимательно рассматривала работников аэропорта за стойкой выхода и толпящихся рядом пассажиров. Ровно за сорок пять минут до посадки Бекки с чемоданом зашла в самую широкую кабинку в туалете, где быстро переоделась. Платье из жаккардовой ткани с присборенной талией, жемчужное ожерелье и туфли-лодочки с открытым носком аккуратно уложила в чемодан. Когда она, слегка раскрасневшись, вышла из кабинки, на ней были черные шелковые брюки с высокой талией и укороченная черная кожаная куртка на молнии. Намочила волосы водой из-под крана, вытерла их насухо небольшим полотенцем, которое достала из сумочки. Несколько раз провела щеткой по волосам, брызнула лаком — и пышная прическа превратилась в гладкую. Сейчас так модно. Макияж она сделает, когда прилетит.

– Да, она возвратилась из Америки.

– Было время, когда она очень меня жаловала, но потом переменилась ко мне. Другие тоже переменились, – добавила мадам Мерль со сдержанным благородным пафосом. Немного помедлив, она добавила: – Так вы снова посетите милый старый Гарденкорт.

Еще у выхода на посадку объявили о задержке. Обеспокоенные стюардессы что-то обсуждали между собой, у стойки выстроилась длинная очередь. На летном поле вокруг самолетов сверкали молнии. Бекки спросила, где находится кафетерий, — на нее посмотрели с недоумением. Она уселась на чемодан и съела йогурт.