Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Генри Джеймс

Зрелые годы

Апрельский день был мягким, ясным, и бедный Денкомб, обрадованный иллюзией вновь обретенных сил, стоял в гостиничном садике и неторопливо, с примесью вялости, размышлял о прелестях легкой прогулки. Ему нравилось чувствовать по-северному сдержанное присутствие юга; нравились песчаные обрывы и сосновые пятна на них; ему даже нравилось бесцветное море. Борнмут мог сойти за оздоровительный курорт разве только на рекламном объявлении, но теперь Денкомб был рад и самому незамысловатому пристанищу. Общительный деревенский письмоноша, проходивший через сад, только что вручил ему маленький пакет, который Денкомб взял с собой. Оставив гостиницу по правую руку, он поковылял к давно облюбованной скамье, верному убежищу над обрывом. Скамья смотрела на юг, на бледные бока Острова; сзади ее защищало покатое плечо откоса. Добравшись до скамьи, он ощутил усталость. На минуту им овладело разочарование: конечно, он чувствовал себя лучше, но лучше, чем когда? Ему уже не превзойти того Денкомба, каким он был в великие минуты своего прошлого. Бесконечная жизнь миновала, и все, что осталось от его доли, — это по-аптекарски отмеренная мелкая склянка. Он сидел и смотрел на море, плоское, мерцающее, такое мелкое в сравнении с человеческим духом. По-настоящему глубокой, необнажаемой была лишь бездна людских иллюзий. Присланный издателем пакет он держал на колене нераспечатанным. Сейчас, когда так много радостей недоступно ему, когда болезнь заставила почувствовать возраст, — мысль о том, что пакет здесь, у него, доставляла удовольствие. Денкомб заранее готов был к тому, что когда увидит себя «выпущенным», юношеский восторг не возродится в нем с прежней силой. Писатель с именем, Денкомб издавался нередко и заранее знал свои ощущения.

Появившаяся внизу группка — две дамы и молодой джентльмен — дала Денкомбу повод еще промедлить с пакетом. Молча и вразброд они шли по дюнам. Джентльмен склонял голову над книгой; время от времени он останавливался, поглощенный чтением. Книжный переплет, как Денкомб разглядел даже на таком расстоянии, был пленительно красным. Спутницы джентльмена, ушедшие вперед, поджидали, пока тот поравняется с ними. Они воткнули зонты в песок и оглядывали море и небо, любуясь красотой дня. Тем контрастнее проявлялось равнодушие к природе у молодого человека с книгой; мешкотный, легковерный, увлеченный, он вселял зависть в наблюдателя, связь которого с литературой давно лишилась подобной непосредственности. Одна из дам была крупной и в возрасте; другую отличали моложавость и, по всей видимости, подчиненное положение. Облик крупной дамы напомнил Денкомбу о веке кринолинов; дама носила шляпу, украшенную голубой вуалью. Казалось, что она, не без удалой агрессивности, сохраняет верность устаревшей моде или безвозвратному прошлому. Вскоре ее спутница извлекла из складок накидки мягкое переносное кресло, распрямила, и крупная дама воссела на него. Благодаря этой сцене, как равно и жестам обеих дам, тотчас обозначились их роли, — ведь они актерствовали ему на потеху: имущая матрона и скромная приживалка. Чем еще, как не умением определить связь между героями, может отличиться именитый романист? Весьма неглупое предположение: молодой человек приходится имущей матроне сыном, а скромная приживалка, дочь священника или офицера, питает к нему тайную страсть. Разве не видно, как она прячется за спину покровительницы, чтобы тайком бросить на него взгляд? -посмотреть туда, где он остановился, пока мать его присела отдохнуть. Книга в руках юноши была романом в дешевом ярком переплете; романтика самой жизни стояла незамеченная подле него, а он искал романтики в библиотеках. Юноша механически подался туда, где песок был мягче, и даже поворошил его, чтобы с удобством закончить главу. Скромная приживалка, расстроенная его отдалением, понуро побрела в другую сторону, а пышная леди, наблюдавшая за волнами, приобрела смутное сходство с разобранным летательным аппаратом.

Когда действо себя исчерпало, Денкомб вспомнил, что у него, в конце концов, есть собственное развлечение. Хотя такое проворство со стороны издателя и редкость, сегодня Денкомб уже мог извлечь из обертки свою «свежую», а может быть, и последнюю. Обложка «Зрелых лет» была вполне достойной, в запахе страниц улавливался аромат вечности. Денкомб на минуту замер: он вдруг почувствовал странное отчуждение. Он забыл, о чем эта книга. Неужели приступом застарелого недуга, на который он тщетно искал управы в Борнмуте, напрочь было стерто его прошлое? Он закончил редактуру перед отъездом из Лондона, но последующие две недели вычеркнули из памяти все. Денкомб не мог напеть себе ни одного предложения, не мог найти — с любопытством или уверенностью — ни одной памятной страницы. Предмет книги ускользнул от него бесследно. Вдохнув холодной темной пустоты, Денкомб издал глухой стон, — таким безнадежно близким показался ему зловещий финал. Его кроткие глаза наполнились слезами; что-то драгоценное покинуло его. Жало утраты язвило его несколько последних лет — чувство отступающего времени, упущенных возможностей; он чувствовал: счастье не сейчас уходит от него, оно уже ушло. Он сделал все, что был должен, но не сделал того, что хотел. Ощущение конца пути мучило его, тисками сжимая горло. Охваченный ужасом, он порывисто поднялся со скамьи и тотчас беспомощно осел. Нервно раскрыл свою книгу. Один том: Денкомб предпочитал однотомники и, как немногие, стремился к сжатому письму. За чтением он мало-помалу успокоился и вновь обрел уверенность. Все вернулось к нему, вернулось и изумление, и, прежде всего, ощущение высокой и могущественной красоты. Он читал собственную прозу, перелистывал свои страницы; сидя на весеннем солнцепеке, он был объят редкими по насыщенности эмоциями. Его карьера несомненно завершена, но завершилась она, в конце концов, этим.

За время болезни он позабыл работу прошлого года; но, главное, позабыл, сколь необычайно хороша она. Денкомб вновь погрузился в сюжет и был увлечен им, словно рукой сирены, туда, где в тусклой преисподней литературы, в застекленном водоеме искусства плавают странные молчаливые предметы. Он вспомнил свой замысел и отдал дань своему дарованию. Никогда еще его талант, в границах, отмеренных Денкомбу судьбой, не достигал такого совершенства. В этой книге он не избежал обычных своих огрехов, но было в ней и мастерство, которое — как понял он, но, увы, не поймет никто другой — их искупало. В той творческой мощи, которой он сейчас удивленно восторгался, брезжила надежда на возможную отсрочку. Эта мощь далеко не исчерпана: в ней есть еще жизнь, она еще послужит. Денкомб нелегко наработал мастерство, добывал его окольными путями, задним умом. Его творческая сила — дитя постепенности, питомец промедлений; как он сражался за нее и страдал, приносил бесчисленные жертвы! Теперь, когда она вызрела, должен ли он отказаться от плодов, должен ли признать жестокое поражение? Денкомб переживал бесконечное очарование доселе неведомого чувства, что усердие vincit omnia[1]. Эта маленькая книга в какой-то мере вышла за пределы его замысла: как будто он посеял семена, доверился своей методе, и теперь дар его окреп и сладостно расцвел. Но путь к нынешним достижениям, хотя и бесспорным, оказался весьма болезненным. Сегодня он ясно видел, и это мучило его, словно гвоздь, вбитый в тело, что только теперь, в самом конце, вступил он во владение своим даром. Его писательское развитие было ненормально медленным, чуть ли не гротескно постепенным. Ему препятствовал и чинил задержки опыт; он подолгу останавливался, чтобы нащупать свой путь. Слишком много жизни он потратил, воплощая слишком малую толику своего мастерства. Мастерство пришло, но пришло под конец. При таком ритме первая жизнь оказалась чересчур короткой — ее хватило только, чтобы собрать материал; чтобы плодоносить, нужен второй век, нужно продолжение. О нем-то и кручинился Денкомб. Переворачивая последние страницы, он бормотал: «Еще одна попытка, еще один шанс».

Теренс Хэнбери Уайт

Отдохновение миссис Мэшем

Трое, приковавшие его внимание к пескам, исчезли и появились снова; они шли по искусственно проложенной пологой тропинке, что вела на вершину утеса. Скамья Денкомба помещалась на уступе на полпути к вершине, и крупная леди, массивное хаотичное существо со смелыми черными глазами и мягкими розовыми щеками, задержалась у скамьи отдохнуть. На ней были грязные краги и огромные бриллиантовые серьги; на первый взгляд она казалась вульгарной, но это впечатление нарушал приятный открытый тон ее голоса. Она расправила юбки, опустившись на край скамьи, а ее компаньоны остановились невдалеке. Молодой человек носил золотые очки, через которые он, все еще закладывая пальцем свою книгу в красной обложке, вперился в покоящийся на коленях Денкомба том в переплете того же цвета и оттенка. Мгновение спустя Денкомб почувствовал, что сходство томов ошеломило молодого человека: тот узнал золотую эмблему на малиновой материи, увидел, что кто-то читает «Зрелые годы» одновременно с ним. Незнакомец был удивлен, даже раздражен, что не ему одному достался свежий экземпляр. Взгляды обоих собственников встретились на миг, и Денкомб принял то же выражение изумления, что и его соперник и, как можно было догадаться, поклонник. Каждый признался себе, что возмущен, — оба, казалось, говорили: «Черт побери, он уже заполучил ее? Наверняка, он — критик, из свирепых». Денкомб передвинул свой экземпляр из поля зрения незнакомца, а полная матрона, вставая, прервала молчание: «Этот воздух пошел мне на пользу!»

— Я не могу сказать того же, — отозвалась угловатая дама, — я чувствую слабость.

Посвящается Амариллис Вирджинии Гарнетт
— Я ужасно голодна. На который час вы назначили обед? — осведомилась патронесса.

Молодой человек проигнорировал вопрос.

«Кроме того, я взял с собою шесть живых коров и два быка и столько же овец с баранами, чтобы привезти их к себе на родину и заняться их разведением… Мне очень хотелось увезти с собою с десяток туземцев…» «Путешествия Гулливера»
— Доктор Хью всегда делает заказы, — произнесла ее спутница.

— Я ничего не заказал на сегодня. Я назначил вам диету, — подал голос молодой человек.

Глава I

— Тогда я отправлюсь домой и лягу спать. Qui dort dine![2]

Марии уже исполнилось десять лет. Темные волосы она заплетала в две косички, а карие ее глаза напоминали цветом закопченный котелок, только блеску в них было побольше. В ту пору – временно – ей приходилось носить очки. В груди Марии билось верное сердце. Она была из породы людей надежных и стойких, тех, что сначала совершают поступки, а потом уже их обдумывают. Правда, встречая один на один корову, она чувствовала себя неуютно; существовали на свете и иные опасности, – ее гувернантка, к примеру, – на случай которых она не отказалась бы от защитника. Главное ее достоинство состояло в том, что она любила музыку и хорошо играла на фортепиано. Возможно, из-за своего тонкого слуха Мария терпеть не могла громких звуков и боялась пятого ноября. Впрочем, это, если не считать коров, и составляло ее единственную слабость. Про нее говорили также, что у нее задатки хорошей спортсменки.

— Могу ли я доверить вас мисс Вернхам? — спросил доктор Хью у старшей компаньонки.

К сожалению, Мария была сиротой, поэтому преодолевать разного рода сложности ей было несколько труднее, чем прочим людям. Она жила в огромном доме, стоящем в глуши Нортгемптоншира, – он был в четыре раза длиннее Букингемского дворца, но мало-помалу разваливался. Дом этот, выстроенный одним из ее предков-герцогов, дружившим с поэтом по имени Поуп, со всех сторон окружали Перспективы, Обелиски, Пирамиды, Колонны, Храмы, Ротонды и Дворцовые Мосты, возведенные в честь генерала Вольфа, адмирала Бинга, принцессы Амелии и иных людей в этом роде. Родители Марии изо всех сил старались поддерживать в парке порядок, но они погибли в автомобильной катастрофе и не оставили денег даже на приличную жизнь в каком-нибудь пансионе. Налоги и сборы съедали весь доход, какой был у Марии, а уговорить кого-либо купить дом под школу или больницу не удавалось. В итоге, Марии с ее гувернанткой приходилось ютиться в двух спаленках, над которыми уцелела какая-никакая кровля, – еще одну небольшую гостиную гувернантка использовала как жилую комнату, а ходила за ними обеими обитавшая в кухне Стряпуха. В коридоре нижнего этажа Стряпуха держала велосипед, на котором и выезжала, когда у дверей звонили, – я ничуть не преувеличиваю.

— Разве я не могу довериться вам? — насмешливо парировала та.

В доме было триста шестьдесят пять окон, – все, кроме шести, разбитые, – пятьдесят две парадные спальни и двенадцать больших обеденных зал. Назывался он Мальплаке.

— Видимо, не слишком! — дерзко объявила мисс Вернхам, опустив глаза долу. — Вы должны проводить нас хотя бы до дома, — продолжила она, когда крупная леди, объект их ухаживаний, продолжила подъем. Едва та покинула пределы слышимости, мисс Вернхам уже менее отчетливо (для Денкомба, во всяком случае) пробормотала молодому человеку: «Мне кажется, вы не осознаете, сколь многим обязаны графине!»

Гувернанткой при Марии состояла мисс Браун. На эту должность ее определил местный викарий, опекун Марии. И викарий, и гувернантка были людьми настолько гнусными, что, пытаясь беспристрастно их описать, сталкиваешься с немалыми трудностями.

Доктор Хью отсутствующе поглядел на нее сквозь блестящие, оправленные золотом очки.

— Такое-то впечатление я произвожу на вас? Понятно, понятно!

На вид викарию было лет пятьдесят, рост его составлял пять футов семь дюймов. Багровую физиономию его покрывали сотни лиловых веночек, – он страдал то ли от повышенного давления, то ли сердечной недостаточностью, то ли и тем, и другим. Заглянуть ему в глаза было непросто, отчасти потому что цвет они имели под стать лицу, отчасти же из-за толстых очков, за которыми глаза прятались, будто устрицы за створками раковин. Расчесанные на прямой пробор волосы, казалось, прилипали к черепу. Губы у викария были синеватые, сложенные брюзгливо, передвигался же он медленно, с прямой спиной, и на ходу издавал носовое гудение, вроде пчелиного. Прежде, чем стать опекуном Марии, он работал воспитателем в закрытой школе, и в ту пору единственным его удовольствием было – лупцевать мальчиков тростью, – да и ему викарий, по причине слабого сердца, не мог предаваться в той мере, в какой желал. Звали его мистер Хейтер. Жизнь он вел холостую. Подозрительно, по правде сказать, что мистер Хейтер владел «роллс-ройсом» и проводил много времени в Лондоне, в то время как Марии приходилось жить в разрушенном доме, питаясь саго и прочими ужасами.

— Она крайне добра к нам, — продолжила мисс Вернхам, из-за промашки собеседника вынужденная стоять вблизи от незнакомца, хотя обсуждаемые материи были сугубо частными. Умение Денкомба улавливать тончайшие оттенки было бы посрамлено, если бы он не связал этой сцены с выздоравливающей тихой старухой в широкой твидовой накидке. Мисс Вернхам, должно быть, тоже почувствовала эту связь и добавила: «Если вы хотите принимать здесь солнечные ванны, то сможете сюда вернуться, проводив нас домой».

В той закрытой школе мисс Браун исполняла при мистере Хейтере обязанности сестры-хозяйки. Видимо, она обладала над ним какой-то таинственной властью, потому что представить себе, чтобы он выбрал ее гувернанткой по собственной воле, было, зная ее, невозможно. При носике остром, костлявом и почти лишенном переносицы, женщина она была упитанная. Садясь, мисс Браун расползалась во все стороны, будто жаба на ладони. Глаза она имела цвета булыжного, а волосы, стянутые в тугой пучок, – желтого. Она носила пенсне без оправы. Годами мисс Браун примерно равнялась викарию, а вот ростом она, в сравнении с ним, не вышла. Она отличалась какой-то затейливой жестокостью. Например, когда дядя Марии был еще жив, он время от времени вспоминал о ее существовании и присылал к Рождеству коробку шоколада. При получении каждой такой посылки мисс Браун предпринимала шаги, каковые можно разделить на несколько стадий. Первым делом, Марии запрещалось вскрывать полученную посылку, «потому что в ней могут быть бактерии». Коробку отправляли вниз, в кухню, с распоряжением как следует ее прокалить. Затем посылали за Марией; та являлась в Северо-северозападную гостиную, в которой обитала мисс Браун, и здесь Марии вручались жалкие останки все еще не развернутой посылки. Следующий шаг сводился к тому, чтобы объявить (без всяких на то оснований), будто у Марии грязные руки, и отослать ее обратно на кухню – а это десять минут ходьбы, – чтобы она их помыла. Когда она, наконец, трепеща от предвкушений, возвращалась, и несчастный, растаявший шоколад удавалось отодрать от коричневатой обертки, мисс Браун обыкновенно объявляла, что шоколад был упакован неправильно и собственными нежными пальчиками выкидывала его в ближайшее озеро «из опасения, что дитя может от него заболеть».

После этих слов доктор Хью заколебался, и Денкомб, вопреки своему желанию притвориться глухим, рискнул украдкой взглянуть на врача. Его встретили странные, совершенно пустые глаза молодой леди; она напоминала ему какой-то персонаж — он не мог вспомнить, какой — из пьесы или романа, некую зловещую гувернантку или трагедийную старую деву. Она как будто разглядывала его, бросала ему вызов, говорила со злобой: «Что тебе до нас?». В ту же минуту сочный голос графини настиг их: «Идите, идите, мои ягнятки; вы должны следовать за вашей старой bergere[3]». Мисс Вернхам повернулась к ней и начала подъем, а доктор Хью, после очередной немой перепалки с Денкомбом и очевидного минутного замешательства, положил книгу на скамейку, то ли чтобы занять место, то ли в залог непременного возвращения, и без труда последовал за дамами, к крутой части откоса.

Трудно, конечно, а все-таки необходимо поверить, что эта прелестная парочка действительно старалась сделать для Марии все, что было в ее силах, нужно, однако, принять во внимание и то, к какому разряду людей оба принадлежали.

Удовольствие от наблюдения за жизнью и способы ее изучения одинаково невинны и бесконечны. Бедного Денкомба, бездельничающего на теплом воздухе, занимало ожидание, он верил, что скоро ему откроются глубины молодого утонченного разума доктора. Он вглядывался в книгу на краю скамьи, но не коснулся бы ее ни за что на свете. Он довольствовался построением теорий, не подвергая их проверке. Меланхолия его развеивалась; он, по собственной старой формуле, словно бы выглянул из окна. Графиня, старшая из возвращающихся дам, проходя мимо, нарисовала в воображении Денкомба картину: великанша, сопровождаемая караваном. Удручали одни только общие размышления, частные же наблюдения, вопреки мнению некоторых, были отрадой, лекарством. Доктор Хью — не кто иной, как рецензент, у которого была договоренность о свежих поступлениях либо с издателями, либо с газетами. Доктор вернулся через четверть часа с видимым облегчением от того, что Денкомб все еще на месте, и с белозубой, несколько смущенной, но щедрой улыбкой. Он был явно разочарован исчезновением второго экземпляра книги: это отнимало повод заговорить с молчаливым джентльменом. Но он все равно заговорил; взял свой экземпляр и просительно начал: «Согласитесь, это лучшее из того, что он до сих пор создал!»

Настоящих друзей у Марии было двое – Стряпуха и старый Профессор, живший в отдаленной части парка. Порой Мария чувствовала себя очень несчастной, порой очень счастливой, – в юности люди легко перепархивают от одной из этих крайностей к другой. Счастливейшее время наступало, когда викарий пребывал в Лондоне, а мисс Браун – в постели, с мигренью. Тут уж Мария едва с ума не сходила от упоения, обретая сходство с суматошным, но основательным щенком, которого порывы воображения швыряют то туда, то сюда, но который норовит из каждого положения выжать все, что оно в состоянии дать.

В один из таких летних дней, когда мучители ее не путались под ногами, Мария решила навестить Шахматное озеро – поупражняться в пиратстве.

Денкомб ответил смехом: это «до сих пор» изумило его, ведь оно предполагало будущность. Молодой человек принял его за критика, — тем лучше. Денкомб извлек «Зрелые годы» из-под накидки, но инстинктивно удержался от предательского отцовского выражения, отчасти потому, что требовать оценки своих трудов значит выставлять себя дураком. «Вы так и напишете?», — спросил он гостя.

Шахматное озеро было одним из озер, от которого поднимался к Южному фасаду широкий луг. Озеро обступали разросшиеся деревья, – огромная ольха, буки, дикие вишни, секвойи и кедры, посаженные многочисленными знакомыми поэта по имени Поуп, поверхность озера устилали кувшинки, а на берегу его стоял дощатый лодочный сарайчик, обветшалый, с протекающим плоскодонным яликом внутри. В середине озера располагался заросший ежевикою островок, а на островке – маленький гипсовый храм вроде беседки с куполом, или, если уж называть его правильным именем, моноптерон. Купол, скругленный, точно верхушка яйца, поддерживался пятью тоненькими колоннами. Называлось все это «Отдохновение миссис Мэшем».

— Я не уверен, что стану писать. Как правило, я не пишу критики, а мирно наслаждаюсь. Но это действительно прекрасно.

Впрочем, с того времени, как скончалась королева Анна, никто на острове не отдыхал. Никто не очищал его от крапивы, никто не сметал с мраморных ступеней улегшейся толстым слоем прелой листвы, никто не подрезал стеснившихся вокруг позабытого храма лавров, рододендронов и ежевики, казалось, взбиравшейся уже вверх по колоннам. В пору «Шествия Разума» храм, возведенный некогда руками людей, надеявшихся, что он надолго сохранит присущую ему пленительную изысканность, пришел в упадок. Само озеро заросло травой, поскольку денег на расчистку его не осталось, и остров обратился в подобие затерянной в морях Атлантиды. Одна только Мария и знала проходы в траве, которыми до него можно было добраться. Но и она из-за покрывавших остров колючих зарослей ни разу на него не высаживалась.

Денкомб обдумывал положение. Если бы молодой человек стал оскорблять его, он немедленно открылся бы ему; но не будет вреда в том, чтобы побудить юношу к похвалам. Денкомб так преуспел в этом, что через несколько минут его новый знакомый, присевший рядом, откровенно признался, что сочинения этого автора — единственное, что он может перечитывать дважды. Доктор только вчера прибыл из Лондона, где его друг, журналист, одолжил ему экземпляр новой книги — экземпляр, посланный в редакцию газеты и уже ставший предметом «сообщения», подготовка которого отняла у журналиста — с поправкой на похвальбу — целую четверть часа. Доктор намекнул, что ему стыдно за друга и его дурные манеры по отношению к труду, достойному изучения. Свежесть оценок и столь редкая готовность их изложить превратили доктора в важного и желанного собеседника. Случай свел усталого литератора лицом к лицу с величайшим юным поклонником, каким и гордиться незазорно. Поклонник и в самом деле был необычным: так редко встретишь язвительного молодого врача, — а этот выглядел, как немецкий физиолог, — влюбленного в литературу. Это был счастливый случай, счастливее многих; так что Денкомб целых полчаса с воодушевлением и смятением слушал собеседника, — сам же молчал. Обладание свежим экземпляром «Зрелых лет» он объяснил дружбой с издателем, который, зная, что Денкомб отправляется в Борнмут на лечение, оказал ему таким образом благородное внимание. Он признал, что болен, иначе доктор Хью сам безошибочно определил бы это. Он зашел еще дальше, поинтересовавшись, не сможет ли получить какой-нибудь гигиенический совет от лица, предположительно сочетающего столь пылкий энтузиазм со знанием модных нынче снадобий. С его убеждениями не пристало относиться серьезно к врачу, который настолько всерьез воспринимал его, но ему нравился этот фонтанирующий современный юнец, и он уязвленно думал, что в мире, где возможны столь странные сочетания, есть еще место для его трудов. Неверно было то, в чем он пытался убедить себя в порыве самоотречения, — будто все комбинации исчерпаны. Это не так, они бесконечны, — исчерпан лишь жалкий художник.

Стоял чудесный июньский день, – говоря совсем точно, стояло чудесное первое июня, – солнце заливало огромный зеленый луг. Арендовавший этот луг фермер, размахивая бутылкой с примочкой от паразитов, гнал с него овец, и лицо у фермера блестело, словно намасленное; на Каштановой аллее, переругивались и болтали серые белки; на лежащем за Шахматным озером Праздничном поле мирно паслись бычки, помахивая хвостами и время от времени с топотом бросаясь бежать неизвестно куда, заеденные слепнями; кукушки выпевали две свои ноты; в отблескивающих на солнце густых вечнозеленых зарослях гудели несметные насекомые; и были здесь еще кролики, и высокая трава, и мелкие пичуги, и Мария, коричневая, будто кофейный боб.

Лежа ничком в ялике, она смотрела с кормы в глубокую воду. Коленки ее и большую часть груди покрывал зеленый ил, из ковшика, которым она отчерпывалась, стекала в рукав вода. Мария была счастлива. Когда движение ялика замирало, она гребком толкала его вперед. Корабль Марии медленно скользил, раздвигая кувшинки, и прямо перед ее носом возникали водяные сосенки и прочая флора океанского дна. Порхали над водой похожие на синие и рубиновые иглы стрекозы, – стрекоза-муж приводил жену-стрекозу к повиновению, крепко обхватывая ее за шею особыми щипчиками, устроенными у него на конце хвоста. Ялик двигался плавно, и время от времени Мария проплывала над стайкой окуней, даже не спугнув их. Вернее сказать, окуни просто встопыривали шипастые плавники, полоски их гневно темнели, а сами они корчили Марии угрожающие рожи. Пару раз она прошла над щучками дюймов в шесть длиной, нежившимися под плоскими зелеными листьями, а однажды приблизилась к месту, в которое сплываются для неторопливых бесед лини, и лини, громко плеснув, улизнули. Перед тем они лениво почесывали спины о стволы кувшинок, словно стадо слонов.

Доктор Хью, пламенный физиолог, был пропитан духом своего времени, иными словами, он только что получил степень. Его интересы были независимы и разнообразны; он говорил как человек, всему предпочитавший литературу. Он с радостью принялся бы нанизывать изящные периоды, но природа обделила его этим умением. Лучшие места в «Зрелых годах» поразили его сверх меры, и он, заручившись позволением Денкомба, зачитывал некоторые, чтобы подкрепить свои суждения. На мягком воздухе курорта доктор оживлял одиночество Денкомба; казалось, он был послан для развлечения больного. Особенно ярко доктор описывал, как недавно и как скоро в него вселил вдохновение тот единственный, кто облек плотью худые бока искусства, истощенного предрассудками. Доктор так и не собрался написать автору, его стесняла почтительность. При этом известии Денкомб сильнее, чем когда-либо, обрадовался тому, что никогда не поддавался на просьбы фотографов. Отношения с молодым визитером дарили ему роскошь общения, хотя писатель и был уверен, что на деле свобода доктора Хью в немалой степени будет зависеть от графини. Ему незамедлительно открылось, какой тип являла собой графиня и какой природы узы связывали это любопытное трио. Крупная дама, англичанка по крови, дочь прославленного баритона, чьему вкусу — но не таланту — она наследовала, была вдовой французского вельможи и владелицей всего, что осталось от отцовского изрядного состояния, назначенного ей в приданое. Мисс Вернхам, странное существо и сложившаяся пианистка, состояла на жалованье у аристократки. Графиня была щедра, независима и эксцентрична; она путешествовала с собственным менестрелем и лекарем. Невежественная и необузданная, она, тем не менее, в иную минуту бывала почти неотразима. Денкомб наблюдал, как она позирует доктору Хью для портрета, и схема отношений молодого друга с этой особой сложилась в его голове. Его собеседник, представитель новой психологии, сам был легко внушаем, и его чрезмерная общительность — лишь признак податливости. Денкомб легко управлялся с ним, даже и не обнаруживая своего имени.

Прекрасные, в сущности говоря, были места для рыбалки, озера Мальплаке. В прежние дни, еще до того, как озера заросли, Нортгемптонские Удильщики два раза в год сходились здесь – посоревноваться. Лини тут водились крупные, фунтов под пять, а то и больше, что для линя составляет рекордный вес, иногда попадались и двадцатифунтовые щуки. Окуни были приличные, но не так чтобы очень большие. Встречалась также мелкая плотва.

Стоило Марии выйти на траверз Отдохновения миссис Мэшем, как ей овладели самые что ни на есть пиратские чувства. Раны Господни! – сказала она себе, – да пусть ей днище пробьет, если она не пристанет к этому острову, чтобы откренговаться, да уж и выкопать между делом какое-нибудь зарытое там сокровище. Впрочем, она не отказалась бы и от пары шкилетиков или начертанного высохшей кровью креста, или потрескавшегося пергамента с картой.

Занемогшая во время швейцарской поездки, графиня подобрала доктора в отеле: ему случилось угодить больной. Происшествие это дало ей повод с властной щедростью предложить условия, которые вскружили голову врачу без практики, чьи карманы были опустошены занятиями. Не так предполагал он проводить свои дни, но этот период должен был миновать быстро, а графиня была так чудесно мила. Она требовала неослабного внимания, но не любить ее было невозможно. Доктор делился подробностями о своей чудаковатой пациентке: к ее буйной тучности и болезненному напряжению неистовой и бесцельной воли примешивалось тяжелое органическое расстройство. Но доктор неизменно возвращал разговор к любимому романисту, которого любезно провозгласил поэтом большим, нежели многие, выбравшие стихи своим поприщем. Пыл доктора, как и его неосторожность, подогревался симпатией Денкомба и сходством их занятий. Денкомб признался, что немного знаком с автором «Зрелых лет», но почувствовал, что не готов делиться подробностями, которых жаждал его собеседник, ранее не встречавший столь привилегированных людей. Он даже уловил в глазах доктора Хью блеск подозрения. Впрочем, молодой человек слишком волновался, чтобы быть проницательным, и снова и снова брался за книгу, восклицая: «Заметили ли вы это?» или «Разве вас не поразило то?». «Ближе к концу есть чудесный пассаж», — объявил доктор и снова взял в руки том. Переворачивая страницы, он наткнулся на что-то иное, и Денкомб увидел, как цвет его лица изменился. Врач взял вместо своего экземпляр Денкомба, лежащий на скамье, и писатель моментально угадал причину испуга молодого человека. Доктор Хью на мгновение помрачнел; затем он произнес: «Я вижу, вы правили текст!» Денкомб был страстным корректором, апологетом стиля; для него идеалом было бы втайне отпечатать книгу, а затем, по напечатанному, предаться свирепой правке — всегда приносить в жертву первую редакцию, а потомству и даже бедолагам коллекционерам отправлять лишь вторую. Этим утром его карандаш оставил вмятины на доброй дюжине книжных страниц. Денкомба потряс упрек молодого человека; писатель в тот же миг побледнел. Он пробормотал что-то невнятное и увидел, краем ускользающего сознания, заинтригованные глаза доктора Хью. Денкомб лишь успел понять, что недуг вновь овладевает им, — что эмоции, возбуждение, усталость, жар от солнца, обманчивый воздух соединились, чтобы сыграть с ним дурную шутку, — он протянул руку к собеседнику с жалобным стоном и разом лишился чувств.

Вокруг острова росли сплошняком кувшинки вперемешку с лягушечником и лютиками, – росли так плотно, что их и раздвинуть-то было непросто.

Мария медленно обогнула остров, высматривая, где бы протиснуться. Разоженный фитиль лежал на банке, поближе к руке, – первым делом она как следует раздула его, так что едва не вспыхнул ром, наполнявший ее дыхание. Она сняла крючок, удерживающий саблю в ножнах и нетерпеливо мерила шагами полуют.

Позже он узнал, что упал в обморок и что доктор Хью доставил его домой в инвалидном кресле; служка, хозяин кресла, прогуливавшийся по своему обычаю невдалеке от гуляющих больных, вспомнил, что видел Денкомба в саду отеля. Чувства вернулись к Денкомбу по пути в гостиницу, и, лежа тем вечером в постели, он смутно припомнил юное лицо доктора Хью, который, провожая Денкомба, склонился над ним с утешительным смехом и словами разоблачения. То, что нельзя больше скрывать свою личность, наполняло Денкомба печалью и страданием. Он был опрометчив, глуп, слишком удалялся от гостиницы, чересчур долго оставался на воздухе. Ему не следовало делить общество незнакомцев, лучше было взять с собой слугу. Ему казалось, что он падает в бездну столь глубокую, что даже клочка неба не увидать. Он не знал наверняка, сколько времени прошло; он собирал воедино обрывки событий. Его посетил доктор, тот, что пользовал Денкомба и ранее. Доктор был очень предупредителен. Наученный происшествием, слуга Денкомба ходил на цыпочках. Слуга не раз говорил что-то про умного молодого джентльмена. Остальное терялось в сумерках неопределенности, если не безысходности. Сумеречность отчасти оправдывалась его долгими снами, дремотой, которая внезапно вынесла его к реальности темной комнаты и зажженной свечи.

Единственным местом, пригодным для высадки, была упавшая лиственница, – выросшая из маленькой шишки еще в те времена, когда леди Мэшем было пожаловано дворянство, с той поры лиственница вытянулась, потом затрухлявела, и ветер ее повалил. Она лежала, выпроставшись из острова и перекрывая, будто мостом, неодолимые заросли кувшинок. Несколько ветвей ее еще норовили зазеленеть.

— Вы поправитесь. Теперь-то я все о вас знаю, — произнес близкий и, как определил Денкомб, молодой голос. Встреча с доктором Хью вернулась в его сознание. Писатель был слишком подавлен, чтобы смеяться над случившимся, но интерес его к посетителю был силен.

Мария подвела свою барку к концу ствола, привязала, чтобы барка не уплыла – Неприятность, как сообщает нам Гулливер, против коей все осмотрительные Моряки принимают особливые Меры. Затем она сняла туфли и чулки, полагая, что босиком лезть по стволу будет легче, взмахнув кривой абордажной саблей, выпрыгнула на ствол и всей оравой ринулась к берегу, оглашая окрестности воплем, известным как «Боевой клич Марии». Стекла очков ее свирепо сверкали на солнце.

— Конечно, я не могу пользовать вас регулярно, — у вас есть свой врач. Я говорил с ним, он отличный доктор, — продолжил доктор Хью. — Но вы должны позволить мне навещать вас на правах доброго друга. Сейчас я заглянул к вам перед тем, как отправиться спать. Ваши дела идут прекрасно, но было очень кстати, что я оказался рядом с вами на утесе. Я приду завтра рано утром. Я хочу что-нибудь сделать для вас. Вы сделали для меня так много, — молодой человек, нависая над больным, взял его руку, и бедный Денкомб, еле почувствовавший это живое пожатие, слабо ответил на него. Он испытывал нужду в этих знаках преданности — уж очень ему требовалась поддержка.

Мысль о помощи, в которой он нуждался, со всей отчетливостью сложилась той ночью, проведенной им в некой прозрачной неподвижности. Сила его мысли как будто возмещала часы ступора. Он пропал, пропал — он пропал, если только его не спасут. Он не боялся ни страдания, ни смерти, он даже не испытывал любви к жизни; но в нем таилось одно глубинное желание. В долгие тихие часы болезни он уверился, что лишь в «Зрелых годах» он воспарил; лишь в тот день он, посещенный бессловесной вереницей образов, обозрел свои владения. Его пределы открылись ему. Страшился он той лишь мысли, что репутация его будет покоиться на незавершенном деле. Это касалось не прошлого, но будущего. Болезнь и возраст выросли перед ним как два идола с безжалостными очами: какое мыто даст он Паркам, чтобы пожаловали его вторым веком? У него был один шанс, данный людям, — жизнь. Он опять уснул очень поздно, а когда проснулся, доктор Хью сидел рядом. На этот раз близость к доктору показалась Денкомбу особенно прекрасной.

Глава II

— Не думайте, что я отвадил вашего врача, — сказал гость. — Я действую с его разрешения. Он был здесь и наблюдал вас. Кажется, он мне доверяет. Я рассказал ему, как вчера мы вместе добирались сюда, и он признает мои особые права.

Остров, на который высадилась Мария, не превосходил размерами теннисного корта. Двести лет тому назад, когда Первый Герцог обустраивал парк, в середину озера навезли лодками землю, и остров, поросший зеленой травой и увенчанный белым куполом беседки, искусственным изумрудом восстал из воды. Быть может, летними днями здесь сиживала в шелках и кружевах и услаждалась чаем миссис Хилл, еще не ставшая миссис Мэшем, – а то и сама миссис Морли. Если это действительно была миссис Морли, она, надо думать, добавляла в курившуюся паром чашку капельку бренди.

Денкомб почувствовал стеснение:

Ныне же остров оплели разнородные колючие заросли. Первым, с чем сталкивался посетивший его путешественник, было кольцо душивших кустарник крапивы и ежевики, подобно питону сжимавшее остров. Казалось, безболезненно подобраться к храму невозможно, ибо крапива явно была готова жалить, а ежевика впиваться, так что, в сущности, Марии весьма бы не помешало мачете или иное схожее с мачете орудие, посредством которого индейцы прорубают себе в джунглях дорогу.

— Как вам удалось обхитрить графиню?

Будь Мария лесничим в плотной куртке и кожаных крагах, ей, быть может, и удалось бы протиснуться сквозь заросли; будь она работником с фермы, она расчистила бы себе дорогу топориком; – но поскольку она не была ни тем, ни другим, оставаясь, однако ж, человеком решительным (коровы не в счет), она принялась пробиваться, орудуя прихваченным из ялика черпаком. Сбив наземь колючую ветку, Мария без особой охоты наступала на нее; если одна из таких веток хватала ее за одежду, Мария останавливалась и отцепляла ее – иногда; если же ветка царапала ей лицо, она изрыгала уместное в подобных случаях проклятие. Так, медленно, но уверенно Мария торила дорогу через лесной пояс. Она порвала юбку в трех местах и жутко ободрала загорелые ноги, – в конце концов, пришлось вернуться в ялик за обувью.

Молодой человек покраснел, но справился с собой:

Заросли кончились совершенно неожиданно, в нескольких ярдах от ступенек храма, и незванная гостья с ежевичной плетью в волосах застыла на месте.

— Ах, не думайте о графине!

— Вы говорили мне, что она очень капризна.

Там, где кончалась ежевика, начиналась трава, – та самая опрятная, ухоженная травка, на которую, должно быть, смотрела и леди Мэшем. Ее до сих пор подстригали так же коротко, как и тогда, если не короче. Травка тут росла ровная, как на лужке для игры в шары.

Доктор Хью помедлил с ответом.

Нет, право, очень это место походило на площадку для боулинга. Плотные заросли стояли вокруг подобно тисовой изгороди, окружающей обычно такую площадку. Только в самой середине ее легко возносил колонны прекрасный, залитый солнцем храм.

— Так и есть.

Но странно, – сердце Марии вдруг екнуло, она и сама не поняла почему, – странно, какая опрятность царила вокруг.

— А мисс Вернхам — intrigante.

Мария огляделась – ни души. Ни единый лист не дрогнул в маленьком зеленом амфитеатре, не было видно и следа жилой хижины. Ни навеса, под которым могла бы стоять газонокосилка, ни, собственно говоря, самой косилки.

— Как вы это узнали?

Но траву кто-то ведь все же подстриг.

Мария извлекла из волос ежевичную плеть, выпуталась из последних ветвей и шагнула навстречу своей судьбе.

— Я все знаю. Чтобы прилично писать, приходится разбираться в таких вещах.

С внутренней стороны купола штукатурка кое-где отвалилась, но деревянной дранки, лезущей в глаза с прохудившихся потолков ее дома, из купола не торчало. Похоже, кровлю кто-то чинил изнутри, пользусь глиной или бумагой, подобно тому, как их используют осы. Странным было и то, что на полу никакой штукатурки не было. Кудато ее убрали.

— Я думаю, она сумасшедшая, — сказал доктор Хью без обиняков.

Такая чистота стояла вокруг, до того все не походило на дебри, через которые Мария только что продиралась, – такое все было прямоугольное, округлое и геометрически правильное, словно бы только что выстроенное, – что в глаза сами собой лезли детали.

— Все же не ссорьтесь с графиней. Сейчас она для вас — главная поддержка.

— Я не ссорюсь, — парировал доктор Хью. — Я не лажу с глупыми женщинами.

Мария увидела: во-первых, прямоугольное отверстие дюймов в восемь шириной, проделанное в самой нижней ступеньке, – Мария сначала приняла его за вентиляционное, предназначенное для отвода влаги изпод храма, но к нему вела как бы мышами протоптанная в мураве тропинка; затем, Мария заметила в основании каждой из колонн по семидюймовой дверце, быть может, также предназначенной для гидроизоляции, да только – Мария их не углядела, потому что они были крохотные, примерно со спичечные головки, – да только на дверцах имелись ручки; и наконец, у ближайшей к ней двери она приметила скорлупку грецкого ореха, вернее, половинку скорлупки. В парке росло несколько грецких орехов – не очень близко отсюда. Мария подошла, желая разглядеть скорлупку сблизи, и то, что она разглядела, повергло ее в величайшее изумление.

Затем он добавил:

В скорлупке лежал младенец.

— Вы ведь совсем одиноки.

Девочка наклонилась, чтобы подобрать колыбельку, принятую ей за игрушку – самую красивую из всех, какие она когда-либо видела. Когда тень ее руки накрыла младенца, в котором всей-то длины было около дюйма, младенец замотал головкой, лежащей на крошечной моховой подушке, растопырил ручки, поджал, будто велосипедист, колени, и тоненько, но явственно замяукал.

Услышав его писк, Мария руки не отдернула. Напротив, она схватила скорлупку. Если и существовало в эту минуту на всем белом свете нечто такое, что Марии хотелось схватить, так именно этот младенец.

— Это часто случается в моем возрасте. Я пережил всех, я все растерял по пути.

Она нежно держала это чудо совершенства на ладони, не дыша, потому что боялась его повредить, и разглядывала, стараясь не упустить ни единой подробности. Глаза его, малюсенькие, как у креветки, казалось, отливали подобающей младенцам мрамористой голубизной; кожа чуть лиловела – он, видимо, родился совсем недавно; младенец был не худой, напротив, восхитительно полненький, и Мария, хоть и с трудом, но различила даже складочки вокруг его пухлых запястий, выглядевшие так, словно запястия охвачены тесными браслетиками из тончайшего волоса, или так, словно ручки младенцу приделал на шарнирах хитроумнейший из кукольных мастеров.

Доктор Хью запнулся, затем преодолел сомнения:

Младенец был живым, по-настоящему живым и, похоже, ему понравилось, что Мария его подобрала, ибо он протянул к ее носу ручки и залопотал. Во всяком случае, склонив голову и прислушавшись к младенцу, словно к часам, Мария убедилась, что он издает какие-то звуки.

— Кого вы потеряли?

Разглядывая в совершенном восторге это свалившееся с неба чудо, она ощутила вдруг острую боль в левой лодыжке, сильную, как от укуса пчелы.

— Всех.

Подобно большинству ужаленных в лодыжку людей, она топнула уязвленной ногой и запрыгала на другой, – занятие в случае пчелиного укуса совершенно бессмысленное, поскольку ужалившая пчела вторично ужалить не сможет, а прочих пчел такие прыжки лишь раздражают.

— Нет, — выдохнул юноша и положил руку на плечо Денкомба.

Попрыгав, – все это время она с величайшей осторожностью держала колыбельку в одной руке, а другой хлопала по пострадавшей лодыжке, – Мария с безопасного расстояния уставилась на атаковавшее ее существо.

— У меня была жена, был сын. Жена умерла родами, а сына, еще в школе, унес тиф.

Это была дородная женщина дюймов в пять ростом. Она стояла на мраморном полу храма и размахивала неким подобием гарпуна. Платье ее отливало ржавчиной, как грудка малиновки, женщина была вне себя от гнева или от ужаса. Крошечные глазки ее пылали, волосы разметались по спине, грудь вздымалась, она вопила на неведомом языке что-то такое про Куинба Флестрина. На остром, словно игла, гарпуне сидел стальной наконечник длиной в половину младенца. Между пальцами сжимавшей лодыжку Марииной руки струйкой стекала кровь.

— Как жаль, что меня там не было! — воскликнул доктор Хью.

— Что ж, вы ведь здесь, — ответил Денкомб с улыбкой, которой показал, как он ценит теперешнее присутствие собеседника.

Надо сказать, что несмотря на убийства и иные правонарушения, совершаемые Марией в пиратской ее ипостаси (в которой она питала особенное пристрастие к процедуре, называемой «пройтись по доске»), она не принадлежала к числу людей злопамятных, и уж тем более к тем, кто имеет обыкновение отнимать младенцев у безутешных матерей ради одного только цинического наслаждения, которое им доставляют материнские вопли. Она сразу сообразила, что перед ней – мать младенца, и вместо того, чтобы рассердиться из-за гарпуна, почувствовала себя виноватой. В душе ее зародилось ужасное подозрение: младенца, судя по всему, придется отдать.

— Вы странно говорите о своем возрасте. Вы не стары.

Искушение не делать этого было жестоким. Мария сознавала, что доживи она хоть до тысячи лет, она, может быть, никогда больше не найдет ничего похожего.

— Как рано вы стали лицемерить!

Вот скажи сама себе, только со всей откровенностью, вернула бы ты живого дюймового младенца его родне, после того, как честно изловила его в чистом поле?

— Я говорю о физиологии.

Но Мария повела себя до чрезвычайности добродетельно.

— Да, именно это я твержу себе в последние пять лет. Мы говорим, что еще молоды, только когда состаримся.

Она сказала:

— Ну я-то знаю, что я молод, — ответил на это доктор Хью.

– Простите, я не знала, что это ваш младенец. Вот, пожалуйста, я ему ничего плохого не сделала. Видите, вы можете взять его обратно.

— Но знаете не так хорошо, как я, — рассмеялся пациент. Посетитель его столь же искренно сменил точку зрения и заметил, что одна из прелестей возраста — по крайней мере, для выдающихся личностей — в ощущении успеха, достигнутого трудом. Доктор Хью употребил расхожую фразу о заслуженном отдыхе, и она почти привела в ярость бедного Денкомба. Он взял себя в руки, чтобы объяснить, весьма доходчиво, что его это утешение, увы, обошло, и только оттого, что он впустую растратил бесценные годы. Он с самого начала определил себя в литературу, но ему понадобилась целая жизнь, чтобы поравняться с ней. Лишь сегодня, наконец, он стал видеть, что весь прежний его путь был беспорядочным блужданием. Он созрел слишком поздно и оказался так неуклюже устроен, что вынужден был учиться на собственных ошибках.

– И знаете, – едва не плача, прибавила Мария, – он у вас такой милый.

— В таком случае, я предпочту ваши цветы чужим плодам и ваши ошибки иным успехам, — сказал галантный доктор Хью. — Из-за ваших ошибок я и восторгаюсь вами.

Она нагнулась, чтобы поставить колыбельку к ногам матери.

— Вы — счастливый человек. Вы не знаете, что говорите, — ответил Денкомб.

Но яростная маленькая женщина либо разволновалась до того, что ничего уже не слышала, либо не понимала по-английски, ибо едва огромная ладонь приблизилась к ней, женщина взмахнула своим оружием и рассекла Марии большой палец.

– Ах вот ты как? – закричала Мария. – Гадючка ты этакая!

Посмотрев на часы, молодой человек поднялся; он назвал вечерний час, когда он собирается вернуться. Денкомб предостерег его от слишком глубокой привязанности и снова выразил опасение, что из-за него доктор пренебрегает графиней и, того гляди, навлечет на себя ее недовольство.

— Я хочу, как вы, учиться на собственных ошибках, — рассмеялся доктор Хью.

И вместо того, чтобы вернуть младенца, она завернула его вместе с колыбелькой в носовой платок и сунула получившийся узелок в карман юбки, затем извлекла из другого кармана второй платок, взмахнула им перед лицом матери, так что та повалилась навзничь, накинула платок ей на голову, щелчком отбросила выпавший из материнской руки гарпун, и спеленала мать тоже. У нее так редко оказывалось с собой два носовых платка, да, если правду сказать, и один тоже, что она ощутила себя человеком, над которым простерлась десница Господня. Тут в ближней колонне что-то загудело, как в улье, и у Марии появилось новое ощущение – пожалуй, больше Господню десницу искушать не стоит.

— Смотрите не увлекайтесь! Но и возвращайтесь, — прибавил Денкомб, у которого забрезжила новая идея.

— Вам нужно больше досуга! — его друг говорил так, словно знал, сколько досуга полагается литераторам.

Запихав второй узелок, – этот вышел побольше и содержимое его лягалось изо всех сил, – в другой карман, Мария поспешила к проделанному ею в зарослях проходу. Достигнув его, она обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на храм. У дверцы в колонне боролись трое мужчин. Двое, не отпуская, держали за руки третьего, а он бился, норовя броситься ей вдогонку. Статный такой малый ростом гораздо выше шести дюймов, в тунике из кротового меха.

— Нет, нет — мне нужно больше времени. Мне нужна другая попытка.

— Другая попытка?

Глава III

— Я хочу отсрочки.

— Отсрочки? — доктор Хью эхом вторил словам Денкомба — словам, которые его поразили как гром.

Когда Мария оттолкнула ялик и отгребла на достаточное расстояние, она положила черпак и извлекла из кармана тот узелок, что побольше. Женщина безостановочно билась и дергалась, словно рвущаяся на волю птица. Едва Мария развернула ее и поставила на покрытое илом дно лодки, женщина замерла, задыхаясь, прижав к сердцу руку. Она казалась вырезанной из слоновой кости. Еще через миг женщина вдруг метнулась к борту, как будто решила выпрыгнуть в воду, но тут же одумалась и снова застыла, глядя на захватчицу пылающим взором, – точь-в-точь дикий зверек, попавшийся в руки человека. Мария вытащила второй узелок и положила младенца вместе с колыбелькой невдалеке от ног матери. Это заставило мать вернуться в середину ялика. Она бросилась к колыбели, выхватила из нее младенца и принялась что-то втолоковывать ему на неведомом Марии языке, оглядывая дитя со всех сторон, дабы убедиться, что ему не причинили вреда. Она определенно объясняла младенцу, что он – горе мамино и разбойник, и разве не пыталась гадкая женщина-гора похитить его, драгоценное дитятко?

— Неужели не понимаете — я хочу, что называется, «жить».

Мария зализала свои раны, обмыла их в прохладной воде озера, отерла носовыми платками, но при этом глаз с матери не спускала.

Молодой человек взял на прощание его руку; пожатие Денкомба было сильным. Они посмотрели друг на друга в упор.

— Вы будете жить, — сказал доктор Хью.

Время уже подходило к чаю, а Марии предстояло еще позаботиться о многом. Она твердо решила не разлучаться со своими сокровищами, – по крайней мере, с младенцем, – но при этом отлично знала, что мисс Браун не позволит ей оставить их при себе. Она их либо отнимет и засунет в коробку, в которой уже лежали Мариин карманный ножик и ее же шестипенсовый компас, либо приберет к рукам, – а то и вовсе устроит так, чтобы их утопили, что она неизменно проделывала с любимыми Марией котятами. Мария намеревалась приложить все усилия, чтобы ни того, ни другого, ни третьего не случилось.

Куда же их спрятать? Мисс Браун вечно подглядывала за ней, норовя поймать на какой-либо провинности, и во всем дворце Мальплаке не было ни единого укромного места, которое наша героиня могла бы назвать своим. Игрушек в отведенном для них шкафу уже не осталось, так что держать там находку значило бы только привлечь к шкафу внимание. А спальню Марии раз в неделю обыскивали.

— Не бросайтесь словами. Это слишком серьезно.

– Во всяком случае, на эту ночь я могу уложить их в ящике моего туалетного столика, – сказала она себе, – потому что мисс Браун, спасибо мигрени, до завтра ко мне все равно не полезет.

— Вы должны жить! — провозгласил визитер, побледнев.

На этот раз Мария соорудила из влажного и окровавленного носового платка что-то вроде мешочка и, загнав пленников в угол, сунула обоих в этот мешок, не спеленывая. Верх мешка Мария обвязала веревкой, – она принадлежала к числу мастеровитых людей, у которых в кармане обычно лежит веревка, да и Профессор сказал ей однажды, что у дельного человека всегда найдется карманный нож, шиллинг и кусок вот этой самой полезной штуки. Колыбель Мария положила отдельно, решив, что если к человеку, болтающемуся с младенцем в мешке, сунуть еще и колыбель, то человек может об нее ободраться. Покончив с этим делом, она подплыла к лодочному домику, завела в него ялик и побежала домой, пить чай.

— Так-то лучше! — и, когда доктор вышел, больной рухнул с беспокойным смешком.

Мимоходом Мария заглянула на кухню, оборудованную печьми, вертелами и плитами, достаточными для того, чтобы приготовить обед из двенадцати перемен на сто пятьдесят персон, – впрочем, ныне для готовки использовался примус, – и поинтересовалась у Стряпухи состоянием мисс Браун.

– Восподи, мисс Мария, как ты чулки-то отделала! Силы небесные, и платье все в дырах!

– Да знаю я. Ты скажи, мисс Браун…

Весь остаток дня и всю ночь он размышлял над своим шансом. Приходил его доктор, слуга проявлял заботливость, но мысли Денкомба были прикованы к его юному наперснику. Обморок Денкомба на утесе нашел правдоподобное объяснение, и завтрашний день обещал улучшение и освобождение. При всей напряженности раздумий он оставался спокоен и безразличен. Хотя мысль, занимавшая его, и была болезненной фантазией, от этого она не казалась менее привлекательной. Ему предстало дитя нового века, искусное и пылкое; этот юноша возвеличит его, доставив ему преклонение ценителей. Этот слуга у его престола наделен ученостью нового знания и благоговением старой веры; неужели он не употребит свою науку во имя сострадания, не использует ремесло на благо своей любви? Верно ли, что он изыщет средство для бедного художника, чьему искусству отдает дань? Если нет, то участь Денкомба будет тяжела: его примет молчание, непобедимое и безраздельное. Остаток дня и следующий день он забавлялся этою тщетной мыслью. Кто сотворит для него чудо, как не юноша, сочетающий в себе такой блеск и такую страсть? Денкомб думал о волшебных сказках, сотворенных наукой, и обольщал себя чудом, которого — он забыл — на этом свете не существовало. Доктор Хью явился, как дух, и не подчинялся привычным законам. Он продолжал приходить и уходить, а больной, теперь уже сидя, провожал его молящим взглядом. Знакомство со знаменитым автором заставило юношу вновь прочесть «Зрелые годы» и помогло найти новый смысл на страницах книги. Денкомб рассказал доктору, к чему он «стремился»; при всем своем уме доктор Хью не разгадал авторского замысла в первом чтении. Раздосадованная знаменитость вопрошала, кто в таком случае мог прийти к разгадке; в который раз писатель поражался тому, как можно не узреть его замысла во внятной тяжести слов. Впрочем, Денкомб не стал сетовать на современный вкус, пусть это и было обычным утешением: осознание собственной медлительности делало для него неподсудной любую глупость.

– Сегодня ты ее не увидишь, ягненочек, за что нашим заботливым звездам можно только спасибо сказать. Беги-ка к себе в комнату, только потише, и как переоденешься, принеси мне свои чулки. И надень лучше ночную рубаху, пока я юбку буду чинить.

– К чаю что-нибудь есть?

– Есть, мисс, – земляника.

Через несколько дней доктор Хью начал выказывать озабоченность и после расспросов признал, что поводом к замешательству служат его домашние. «Держитесь графини, забудьте обо мне», — многократно повторял Денкомб доктору, откровенно описывавшему настроения леди. Она была возмущена этаким вероломством — и ревновала так сильно, что слегла. Она платила за его преданность столько, что рассчитывала на нее безраздельно: она отказывала ему в праве на другие увлечения, обвиняла его в происках, заявляла, что он оставил ее умирать в одиночестве, — стоит ли говорить, каким слабым утешением в трудную минуту была мисс Вернхам. Когда доктор Хью отметил, что графиня давно покинула бы Борнмут, если бы он не держал ее в постели, Денкомб задержал его руку в своей и решительно сказал: «Увезите ее». Они вместе вышли к укромному уголку, где встретились на днях. Молодой человек, поддерживавший спутника, твердо объявил, что совесть его чиста, — он мог бы управиться с двумя больными. Не он ли мечтал о том будущем, где их будет пятьсот? Стремясь быть честным, Денкомб указал, что в этом золотом веке никто из пациентов не будет претендовать на безраздельное внимание доктора. Разве не законны притязания графини? Доктор Хью возразил, что их не связывает контракт, одно лишь соглашение, и что жалкое рабство противно его щедрому духу. Гораздо больше хотелось ему говорить об искусстве, — этим предметом он старался увлечь автора «Зрелых лет», когда они присели на залитую солнцем скамью. Денкомб, воспаряя на слабых крыльях выздоровления и по-прежнему преследуемый счастливой идеей готовящегося избавления, еще раз напряг свое красноречие, дабы ораторствовать о своем роскошном «последнем стиле» — будущей цитадели его репутации, твердыне, в которой он соберет свои сокровища. Собеседник Денкомба уделил ему все утро, и огромное тихое море словно бы застыло — за монологом писатель переживал прекраснейший час своей жизни. Он и сам вдохновился, повествуя о том, из чего сложит он сокровищницу: он добудет драгоценные металлы из копей, редкие каменья, между колонн своего храма развесит он жемчужные нити. Он удивлял себя убежденностью речей, но еще более удивлял он доктора Хью, который при этом уверял писателя, что свежеизданные страницы ничуть не меньше усыпаны самоцветами. И все же у поклонника захватывало дух от грядущих сочетаний слов, и — при свете восхитительного дня — он еще раз дал Денкомбу зарок, что его ремесло обязано защитить жизнь такого человека. Внезапно доктор похлопал по кармашку для часов и попросил о получасовой отлучке. Денкомб остался ждать его возвращения; к действительности его вернула упавшая на землю тень. Тень сгустилась до контуров мисс Вернхам, юной леди под опекой графини. Денкомб так ясно видел, что она пришла говорить с ним, что поднялся со скамьи и отдал ей дань любезности. Мисс Вернхам вовсе не выглядела любезной: она казалась необычно возбужденной, и характер ее теперь угадывался безошибочно.

– Вижу, эта не в себе, – продолжала, встряхнув головою, Стряпуха, – ну и решилась потревожить твоего Профессора, выпросила у него целый фунт земляники. Добавим сгущенного молочка, которое мы припасли к Рождеству, вот тебе и еда, хоть и скромная, а все ж таки достойная того, чтобы ее отведала владетельница Мальплаке.

— Вы простите мое любопытство, — сказала она, — если я спрошу, есть ли надежда убедить вас, чтобы вы оставили в покое доктора Хью? — и прежде, чем наш бедный, глубоко обескураженный друг смог возразить: — Вы должны знать, что стоите у него на пути, что можете причинить ему ужасный вред.

Нет нужды объяснять, что Стряпуха была из слуг старой выучки и старалась насолить мисс Браун как только могла. Жила она в мрачноватой кухне, любить ей было, кроме Марии, некого, – разве еще старого колли по имени Капитан, оставленного ей покойникоммужем. Капитан каждое утро приносил из деревни газету, и время от времени ходил с корзинкой в магазин за продуктами.

— Вы имеете в виду, что графиня может отказаться от его услуг?

Мария сказала:

— Она может лишить его наследства.

– Стряпа, если тебя когда-нибудь захватят пираты или возьмут в кольцо индейцы, или если ты свалишься в море и на тебя нападет акула, я позабочусь о том, чтобы твои сегодняшние труды не остались забытыми, пусть это даже будет стоить мне последней капли крови.

Денкомб затих в изумлении. Мисс Вернхам, подбодренная произведенным впечатлением, продолжала:

– Спасибо, мисс Мария, – сказала Стряпуха, – я и не сомневалась.

— От него одного зависело, получит ли он изрядную сумму. У него были прекрасные возможности, но, кажется, вам удалось пустить их под нож.

Мария вскарабкалась по Парадной Лестнице, бегом проскочила Герцогский Коридор, поднялась по Будничной Лестнице, миновала Коридор Для Знатных Гостей, еле-еле одолела Потайную Лестницу Для Гостей Заурядных и на цыпочках двинулась по Черному Коридору Для Двоюродных Свойственников. В конце его, там, где большая часть кровли оставалась еще крепкой, располагались две спаленки, в которых обычно почивали Мария и мисс Браун. У Стряпухи, чтобы добраться сюда из кухни, уходило три четверти часа, потому что у нее были Больные Ноги, да и Капитан, кое-как ковылявший за ней по лестницам, ужасно задыхался, но мисс Браун все равно заставляла их стелить для нее постель.

— Ненамеренно, я уверяю вас. Неужели нет надежды исправить положение? — спросил Денкомб.

Мария осторожно заглянула в открытую дверь.

— Она была готова сделать для него все. У ней бывают причуды, и она дает им волю — такая у нее манера. У нее нет родственников, она свободна распоряжаться своими средствами и она очень больна, — сказала мисс Вернхам в довершение.

На кровати, задрав в потолок невыносимый нос, лежала тиранша. Она читала книгу с набивным, будто кушетка, сиреневым корешком, называвшуюся «Повседневный Светоч». В свободной руке она держала пропитанный одеколоном платочек, коим порой обмахивала «Повседневный Светоч», а порой оглаживала кончик собственного носа, ставший от такого ухода красным и как бы отполированным.

— Мне горько это слышать, — пробормотал Денкомб.

Вокруг мисс Браун располагалось ее движимое имущество. Под туалетным столиком опасливому взору Марии предстали выстроенные аккуратной шеренгой тридцать пар остроносых туфель, – острые, словно мастерок строителя, носы их были покрыты морщинами. На платяном шкафу стояли пронзенные булавками круглые серые шляпки без полей. На прикроватном столике помещалась подборка книг, чтение коих составляло усладу мисс Браун, – «Дневник» Джорджа Фокса, «Благочестивая жизнь» Дж. Тейлора и «Путь паломника», о котором Гек Финн заметил однажды: «написано интересно, только не очень понятно». В углу комнаты помещался буфет, а в нем – кружевные косыночки с рюшечками, которыми мисс Браун украшала свой бюст; туалетный столик россыпью покрывали разнообразные острые и твердые предметы. Пахло в комнате ни разу не использованными ридикюлями, переложенными лавандовым цветом или присыпанными нафталином и спрятанными под замок.

— Возможно ли, чтобы вы покинули Борнмут? Я за этим пришла.

Подоконник занимало шпионское снаряжение: телескоп для слежки из окна и лупа, с помощью которой мисс Браун отыскивала грязь.

Он опустился на скамью.

Ее воспитанница на четвереньках двинулась вперед. Не подымаясь выше линии гувернанткиного взора, она проползла мимо кровати и незамеченной добралась до окна. Затем, зажав лупу в зубах, в которых пираты, – когда не пьянствуют, – держат абордажные сабли, Мария поползла назад к двери (дорогою сронив в одну из туфель канцелярскую кнопку, которые она держала для подобных оказий) и благополучно выбралась в коридор.

— Я и сам очень болен, но я попытаюсь.

После чего поспешила к себе.

Мисс Вернхам возвышалась над ним — с бесцветным взглядом и беспощадностью чистой совести. «Пока не поздно, пожалуйста», — сказала она и повернулась, чтобы стремительно, словно готова была уделить этому делу лишь одну драгоценную минуту, скрыться из виду.

В голой комнате, обставленной исключительно и только чугунной мебелью, она вынула из кармана бесценный мешочек и, присев на кровать, развязала его. Маленькая женщина лежала, как задыхающаяся лягушка, по-прежнему прижимая к груди младенца, и Мария с помощью лупы, не торопясь, рассмотрела обоих.



Одежда на женщине была бедная. Простенькое облачение, связанное из шелковистой шерсти и препоясанное, будто монашеская ряса. Кое-где из платья торчали нитки, оно казалось поношенным, но прочным. Лицо у женщины было румяное и здоровое. Младенец, как и подозревала Мария, оказался голубоглазым.

О да, после разговора Денкомб и впрямь почувствовал себя тяжело больным. Мисс Вернхам принесла ему жестокую и болезненную весть; для него было потрясением осознать, что ставил на кон этот способный безденежный юноша. Денкомб сидел на скамье дрожа; он смотрел на пустые воды, и боль от прямого удара переполняла его. Он и в самом деле был слишком слаб, слишком неустойчив, слишком встревожен. Но он попытается уйти. Он не возьмет на себя вину за это вмешательство; его честь задета. Сейчас, во всяком случае, он поковыляет домой, а там поразмыслит, что ему делать. Он добрался до дому; по дороге ему открылось, чем была движима мисс Вернхам. Разумеется, графиня ненавидела женщин, — это было ясно Денкомбу; поэтому у алчной пианистки не могло быть видов на наследство, и она утешала себя дерзкой мыслью помочь доктору Хью сейчас, чтобы, когда он получит деньги, выйти за него замуж или иным способом заставить врача признать ее притязания и дать ей отступного. Если бы она стала его другом, в критический момент он, в ком она угадала человека деликатного, должен был бы рассчитаться с ней.

Закончив осмотр, Мария засунула обоих пленников в ящик туалетного столика, связала узлом свои замызганные одежды и на цыпочках отправилась пить чай.

В гостинице слуга настоял, чтобы Денкомб вернулся в постель. Больной говорил о поезде, велел укладывать вещи, но затем его расстроенные нервы не выдержали, и он поддался недугу. Он согласился на визит своего врача, за которым тотчас же послали, но твердо дал понять, что его двери бесповоротно закрыты для доктора Хью. У него появился план, такой тонкий, что Денкомб, уложенный в кровать, еще долго восторгался им: доктор Хью, внезапно обнаружив, что его безжалостно осадили, естественным образом оскорбится и восстановит лояльность к графине — на радость мисс Вернхам. От прибывшего врача Денкомб узнал, что у него лихорадка и что это очень скверно: он должен сохранять спокойствие и, насколько возможно, не думать. Остаток дня Денкомб посвятил безмыслию; но ему не давала забыться одна рана — он принес в жертву свою «отсрочку», положил предел собственной жизни. Его врач был весьма удручен: рецидивы болезни выглядели все более угрожающими. Он наказал своему подопечному бестрепетно выбросить доктора Хью из головы — это будет ох как полезно для его спокойствия. Волнующее имя более не произносилось в комнате больного; но все его благополучие зиждилось на подавляемом страхе, и страх этот не ослабел, когда в десять часов вечера слуга Денкомба прочел хозяину лондонскую телеграмму за подписью мисс Вернхам. «Умоляю Вас использовать свое влияние, чтоб заставить нашего друга присоединиться к нам в Лондоне завтрашним утром. Графине хуже от ужасной дороги, но все еще можно спасти». Две дамы собрались с силами и мстительно переломили ход событий. Они отправились в столицу, и если старшая из них и была тяжело больна, как заявляла мисс Вернхам, то это не убавило в ней безрассудности. Бедный Денкомб, который не был безрассудным и хотел только того, чтобы все было «спасено», переправил это послание прямиком в квартиру молодого человека, а на следующее утро с удовлетворением узнал, что доктор покинул Борнмут ранним поездом.

Глава IV

Два дня спустя он вырвался в Борнмут с литературным журналом в руках. Доктор вернулся, будучи озабочен состоянием друга и ради удовольствия показать больному большой обзор «Зрелых лет». Статья была на высоте — наконец-то она отвечала масштабу книги, была одобрением, подобающим возмещением, попыткой критика поместить писателя на заслуженный пьедестал. Денкомб покорился и принял дар; он не возразил, не предложил никакого вопроса, ибо тягостные соображения вновь настигли его, и он провел два мрачных дня. Теперь писатель был убежден, что никогда не покинет постели, что его состояние извиняет присутствие молодого друга и что терпение его соперников будет уязвлено самым умеренным образом. Доктор Хью побывал в Лондоне, и Денкомб пытался найти в его взгляде подтверждение тому, что графиня успокоена и будущность молодого человека обеспечена; но все, что писатель видел, — это лишь блеск юношеской радости от двух-трех газетных фраз. Денкомб не мог пробежать их глазами, но после того как его посетитель настоял на повторном чтении, больному хватило сил, чтобы покачать незатуманенной головой:

Однако, пробудившись назавтра, владетельница Мальплаке счастья уже не испытывала. Земляника и сливки, оставленные ею на блюдце в ящике, оказались нетронутыми, а от своей пленницы Марии ничего, кроме злобных взглядов, добиться не удалось. О том, чтобы играть с ней, не могли быть и речи.

– Стряпа, – спросила она за завтраком, – как по твоему, пройдет сегодня мигрень у мисс Браун?

— Ах, нет, эти слова — о том, что я мог бы написать.

– Нет, мисс Мария, – ответила Стряпуха.

– Она мне оставила математические задачки, чтобы я их до обеда решила, – кажется, по алгебре.

— То, что мы «могли бы сделать», это, как правило, то, что мы сделали, — возразил доктор Хью.

Мария с безучастным видом поболтала в чашке ложкой и искоса глянула на Стряпуху.

— Как правило, это так, но я был так глуп! — ответил Денкомб.

– Надо бы мне повидаться с Профессором.

Доктор Хью остался; конец был близок. Двумя днями позже больной заметил ему, едва облекая свои слова в форму шутки, что теперь нет и речи о втором шансе. Молодой человек застыл, затем воскликнул:

– Ну так беги, любушка, повидайся. Если Кое-кто вылезет из постели, я уж ей и вдоль и поперек распишу, до чего ты занята со своей аблегадаброй, пусть только спросит.

— Почему это случилось так? — случилось так! Второй шанс принадлежит публике — шанс найти верный подход, подобрать жемчужину.

– Стряпа… – начала Мария.

— Ах, жемчужину! — тяжело вздохнул бедный Денкомб. Улыбка, холодная, как зимний закат, заиграла на его искаженных усилием губах, когда он добавил:

– Да, любушка. Про акул ты мне уже говорила.

— Жемчужина — в ненаписанном; жемчужина — в незамутненном, в несозданном, в утерянном!

Профессор, бедный как церковная мышь, одиноко жил на Верховой дороге в домике, некогда принадлежавшем лесничему.

С этого часа он становился все более и более безучастным, равнодушным ко всему, что происходило вокруг. Его болезнь определенно была смертельной, а действие ее после краткой передышки, когда он встретился с доктором Хью, стало неудержимым, словно течь в большом корабле. Он безвозвратно погружался, а его гость, человек незаурядных способностей, теперь уже сердечно принятый домашним врачом, проявлял редкую искусность, ограждая Денкомба от боли. Денкомб не выказывал ни внимания, ни небрежения; не выражал ни сожаления, ни каких-либо мнений. Все же перед концом он дал понять, что заметил двухдневное отсутствие доктора Хью, — открыл глаза и задал вопрос, провел ли доктор эти дни у графини?

От руин дворца по всем направлениям расходились великолепные аллеи, на которые в былую пору с помпой выезжали герцоги, если у них возникало желание проветриться, или если во дворец заглядывали, чтобы провести уик-энд, граф Парижский с королевой Викторией. С течением времени эти аллеи преобразовались в дороги для верховых прогулок – в ту пору считалось, что здесь лучшиая в Европе фазанья охота, и сюда нередко заглядывал король Эдуард. Когда на каретах ездить перестали совсем, дороги обратились в длинные и узкие лесные прогалины, и стряпчие, ведающие делами поместья, сдавали их фермерам под пастбища.

Вот на одной такой «дороге» и жил Профессор.

— Графиня умерла, — ответил доктор Хью. — Я знал, что ее организму не перенести такого состояния. Я ходил на ее могилу.

Профессор был неудачником, хоть он и прилагал немалые старания, пытаясь скрыть это обстоятельство. Одна из постигших его неудач состояла в том, что он почти не умел писать, – то есть умел, но почерком двенадцатого столетия да еще и на скорописной латыни. Другая – в том, что хотя домик Профессора переполняли книги, еды у него частенько попросту не было. Последние котировки акций «Импириал кемикалз» были для него тайной за семью печатями – в той же мере, что и для Марии.

Денкомб расширил глаза:

— Она оставила вам деньги?

В дневное время Профессор обыкновенно рубил хворост и перебивался хлебом с маслом. По вечерам разжигал то, что успел нарубить, садился у огня и, осушив стакан вина, обдумывал комментарии к Исидору, Физиологу, Плинию и им подобным. Основными горячительными напитками были у него вино из первоцвета, вино из одуванчиков, вино из бузины и иногда крыжовенное, – все эти вина он изготавливал сам. Разгоряченный и вином, и неохотно тлеющей сырой осиной, Профессор предавался мечтам о том, как его постигнет какая-нибудь невероятная удача: как ректор Тринити-колледжа назовет его в своей лекции по имени, или как доктор Кук предложит упомянуть его в сноске к своему «Зевсу», или даже как некий колледж победнее предложит ему пост внештатного члена ученого совета без права какого-либо голоса вообще, но со стипендией так около пяти фунтов в год, и ему не придется больше перебиваться хлебом с маслом.

Молодой человек издал смешок, почти неуместный у смертного одра:

Второго июня Профессор поднялся пораньше, чтобы набрать одуванчиков. С мешком в руке он прохаживался взад-вперед по Верховой дороге, обрывая пальцами желтые головки и набивая ими мешок. Подошедшую по аллее Марию он не заметил.

— Ни пенни. Она прямо прокляла меня.

– Эй там! – крикнула Мария. – Убрать паруса! По местам стоять!

— Прокляла вас? — простонал Денкомб.

– Отчаливай, – быстро нашелся Профессор.

— За то, что я отказался от нее. Я отказался ради вас. Я должен был выбирать, — объяснил собеседник.

– Да ведомо ли тебе, с кем ты разговариваешь?

— Вы дали наследству уйти?

Профессор с трудом распрямил ноющую старую спину, поправил очки и внимательно ее оглядел.

– Вроде бы ведомо. Это Черная Мария, Кошмар Тортуги.

— Я решил принять последствия своего увлечения, какими бы они ни были, — улыбнулся доктор Хью. Затем, с большей шутливостью, добавил:

– Тогда не распускай язык и понимай свое место.

— Черт с ним, с наследством! Это вы виноваты, что я не могу выбросить из головы ваши творения.

– Это почему?

Немедленным откликом на его юмор был стон замешательства; после этого много часов, много дней Денкомб пролежал недвижно, безучастно. Такой самоотверженный шаг, такой блестящий результат, такая честь — все это соединилось в его разуме и, произведя необычное потрясение, медленно подточило и преобразило его отчаяние. Ощущение холодного погружения оставило его — ему показалось, что он сам может держаться на поверхности. Случай этот был невероятным знаком, он пролил свет на всю его жизнь. Наконец Денкомб показал, что хочет говорить, и, когда доктор Хью встал на колени у его подушки, поманил его ближе.

– Потому.

— Из-за вас я подумал, что все это мираж.

– Почему потому?

— Только не ваша слава, мой дорогой друг, — пробормотал молодой человек.

– Послушай, – сказала Мария. – У меня нет времени на детские препирательства. Я по делу пришла.

– Если ты хочешь сказать, что пришла позавтракать, то у меня, боюсь, кроме фунта горчицы ничего не осталось.

— Моя слава — что в ней! Слава в том, чтобы подвергаться испытаниям, сохранять свои черты, сотворить маленькое чудо. Слава в том, что кто-то заботится о тебе. Вы, разумеется, сумасшедший, но это не опровергает правила.

Мария положила руку на бутылочно-зеленый рукав, вынудив Профессора выпустить мешок. Упоминание о завтраке тронуло ее, ибо она знала, что еды у Профессора, как правило, не хватает. С некоторой неловкостью она обвила рукой его поскрипывающую поясницу.

– Я кое-что нашла.

– Что именно?

— Ваша жизнь удалась! — сказал доктор Хью, и в его голосе прозвучал звон свадебного колокола.

– Здесь я тебе показать не могу. Я принесла ее, но она может ускользнуть в траву. Пойдем в дом, там увидишь.

Профессор сказал:

Денкомб лежал, впитывая эти слова. Он набрался сил, чтобы заговорить вновь.

– Ах, Боже мой, Боже мой, Мария. Как же я рад тебя видеть. Ну, пойдем, пойдем. А я тебя сразу-то и не заметил. Разумеется, заходи в дом, непременно, хотя, должен сказать, у меня там посуда не вымыта.

Мария поставила пятидюймовую женщину на стол, посреди хлебных крошек. Единственную чайную чашку заполняли чернила. Мария рассказала Профессору всю историю и объяснила, в чем состоят ее затруднения, – и что мисс Браун будет против, и что надежно спрятать человечков ей некуда, и что они ничего не едят, и все остальное.

— Второй шанс — вот обман. Шанс есть только один. Мы трудимся впотьмах — мы делаем, что в наших силах, — мы отдаем, чем владеем. В наших сомнениях — наша страсть, и в нашей страсти — наш удел. Все остальное — безумие искусства.

– Хм, – сказал Профессор. – Дай-ка подумать. Сколько я помню, это какой-то из современных авторов. Мартин или Суоллоу, или… Ну да, что же я, это, скорее всего, наш милый доктор Свифт. Конечно, его же лорд-казначей как раз и прозвал Мартином, если я ничего не путаю. Да, разумеется. Теперь так, доктор Свифт, как мы знаем, посетил Мальплаке в тысяча семьсот двенадцатом году. Он и поэт Поуп приехали сюда прямо из Твитнама. Но это было задолго до написания «Путешествий». Хм-хм-хм.

— Если ты сомневался, если отчаивался — ты творил, — еле слышно возразил его гость.

– Я не…

— Все мы творим — так или иначе, — уступил Денкомб.

– Милая девочка, будь добра, помолчи. Ты нарушаешь ход моих мыслей. Итак, что могло быть естественнее для бессмертного Декана, чем завершить подготовку «Путешествий» перед тем, как вручить их Мотте, именно здесь, – не мог ли он еще раз приехать сюда в двадцать пятом? – и найдется ли место, более подходящее для литературных трудов, нежели прохладная, тихая сень острова Мэшем? Нельзя сомневаться, что именно он и оставил там нескольких лиллипутов – по забывчивости. Известно ведь, что писатели нередко ею страдают.

— Так или иначе — это все, что нам доступно. Вы достигли всего!

— Притворщик! — иронически выдохнул бедный Денкомб.

– «Путешествия Гулливера»?

— Но это правда, — настаивал друг.

— Это правда. Разочарование не в счет.

– Гулливер! Вот как его звали! Ну что же, свидетельства о том, что «Гулливер» был закончен именно здесь, и что эти двое к тому же оставили здесь маленький народец, представляют собой прекрасный вклад в анналы Мальплаке. Прости, пожалуйста, мне нужно кое-что посмотреть.

— Разочарование — это жизнь, — сказал доктор Хью.

Мария, болтая ногами, сидела на ящике из-под мыла и не спускала глаз с предполагаемой лиллипутки, опасаясь, что та попытается удрать, а старый джентльмен стягивал с полки одно первое издание за другим, покряхтывая, вздымая клубы пыли, но сохраняя в обращении с книгами ласковую нежность. Найденные сведения обманули его ожидания.

— Да, и она проходит.

– Тут ясно сказано, что ни единый обитатель острова вывезен с него не был. Гулливер взял с собой «шесть живых коров и два быка и столько же овец с баранами». Одну овцу дорогою съела крыса, и еще одну корову с овцой он подарил капитану Джону Бидлю, который доставил его на родину. Хм-хм.

Бедного Денкомба было едва слышно, но этими словами он отметил конец своего первого и единственного шанса.

– Постой-ка, – поспешно прибавил он. – Тут говорится, что Гулливер покинул Блефуску на гребном боте 24 сентября 1701 года. Этот самый капитан Бидль подобрал его двадцать шестого под тридцатью градусами южной широты. Заметь, всего два дня спустя. Гулливер рассказал Бидлю свою историю и даже подарил в доказательство своей правдивости пару животных, а по возвращении в Англию Гулливеру удалось продать оставшийся скот за шестьсот фунтов!



– Поверь мне, – продолжал Профессор, снимая очки и тыкая ими в Марию, – в те дни шестьсот фунтов были шестьюстами фунтами. Помилуй, сама Стелла ухитрилась прожить с комфортом, достойным благородной особы, на капитал, превышающий эту сумму всего в два раза.

1893 



– Вот если бы ты, – прибавил Профессор, – была капитаном, который подобрал на известной широте подобного бедолагу, проплывшего на веслах всего два дня и имеющего при себе стадо скота стоимостью в шестьсот фунтов, настоящих старых фунтов, что бы ты сделала на его месте?

– Вернулась бы на эту широту и начала бы поиски.

Перевод с английского Виктора Купермана

– А потом?

– А потом привезла бы домой не шестерых животных, а гораздо больше. Господи, да я бы людей привезла!



Профессор с громким хлопком, – о чем он немедленно пожалел, – закрыл книгу, подошел, чтобы вернуть ее на место, к полке, и замер, задумавшись о чем-то своем.

– Так-то оно так, – сказала Мария, – но даже если это существо, эта, э-э, маленькая леди и происходит из Лиллипутии или Блефуску, я не вижу, чем это нам может помочь.

Опубликовано в журнале Солнечное Сплетение №14-15

– Не видишь?