— А это означает, что мы его не очень-то интересуем. Может, он просто решил немного потрепать нервы двум гринго.
[15] Но вопросов он задавал действительно чересчур много. У меня сложилось впечатление, что он знает слишком много, как если бы он уже заглянул в мои документы.
— Звучит не очень-то обнадеживающе.
— Да уж.
— Но я не шучу, меня действительно тошнит. Пойдем отсюда.
— Мы не можем.
— Почему?
— А вдруг он увидит, что мы выходим, и задастся вопросом: что нас расстроило или напугало до такой степени, что мы решили отказаться от ужина?
— Господи!
— У нас нет выбора, — подвел итог Малоун.
Когда вернулась официантка, они заказали креветок. Нужно отдать должное Сиене: пересилив себя, она съела все, что было в ее тарелке. Однако на обратном пути Малоуну все же пришлось остановить машину, и ее вырвало.
13
Сиена не спала. Лежа в темноте, она смотрела в потолок, надеясь, что шум прибоя успокоит ее, но этого не происходило. «Может, Рамирес и вправду всего лишь хотел попрактиковаться в английском языке? — попыталась она успокоить саму себя. — Такие городки зависят от туристов, так с какой же стати ему беспокоить двух приезжих американцев? Это лишено смысла. Вероятно, он просто пытался проявить дружелюбие. Да, наверняка так оно и есть».
И все же сцена в ресторане чем-то напоминала ей то, что регулярно происходило на показах мод, в которых она участвовала. Не имеет значения, что сегодня она не позировала на подиуме, а была без макияжа и сидела, скромно потупив взгляд. Рамирес подошел к их столику именно из-за нее!
— Нам нужно уезжать, — сказала она Чейзу утром. Ее осунувшееся лицо и круги под глазами свидетельствовали о том, что она почти не спала.
Они вышли из трейлера и стали укладывать вещи в «Эксплорер». Раздавшийся внезапно звук работающего двигателя заставил ее обернуться. Поначалу Сиена подумала, что это моторная лодка, но звук шел не с моря, а с суши. Военный джип. Его откидной верх был опущен, и единственным человеком, находящимся в автомобиле, был водитель. Его глаза закрывали зеркальные солнцезащитные очки.
14
Рамирес остановил машину рядом с их трейлером. Жена Фернандо испуганно загнала детей в свой трейлер и захлопнула дверь. Сиене показалось, что ее реакция доставила Рамиресу удовольствие. Он спрыгнул на песок и поправил очки. Его форма была безукоризненно выглажена и подчеркивала впалый живот и безукоризненную осанку. На правом боку висела кобура с пистолетом внушительных размеров. Не улыбаясь, он приблизился к трейлеру.
— Доброе утро.
— Buenos dias, — поздоровался в ответ Малоун.
— По-английски, пожалуйста. — Контраст между вежливыми словами Рамиреса и жестким выражением его лица был пугающим. — Мне так понравилась наша вчерашняя беседа, что не хотелось уходить. Вот я и решил нанести вам визит.
Малоун гостеприимно развел руками.
— Вас оказалось нелегко отыскать. — Рамирес снова смотрел только на Сиену.
Малоун представил себе, какой эффект она, очевидно, на него произвела. Сейчас на ней не было шляпы, как в ресторане, и она была ослепительно красива. Ее кожа будто светилась.
— Вы так поразили меня своей жертвенностью во имя карьеры вашего мужа-художника, что мне захотелось посмотреть на его работы, — проговорил Рамирес.
— Они не так хороши, как мне хотелось бы, — начал Малоун, — но…
— Чепуха! Я уверен, что вы просто слишком критично относитесь к своему творчеству. — Рамирес повернулся к холстам, которые Малоун собрался погрузить в машину и пока прислонил к крылу «Эксплорера». — Собрались уезжать?
— Решили проехаться по берегу. Там есть очень красивые места, которые мне хочется написать.
— Вы говорили, что пишете пейзажи, но я вижу лишь портреты вашей жены.
— Да, время от времени я пишу и ее.
— Никогда не видел ничего прекраснее. — Оторвавшись от созерцания бедер, талии и груди Сиены на холстах, он повернулся к оригиналу. — Меня удивляет, что вы не живете в городе, миссис Пери. Вы здесь не скучаете?
— Здесь Дейла никто не отвлекает.
— Если кто-то и может отвлечь мужчину, то это вы.
— Нам тут нравится. Здесь царят тишина и покой.
— И, честно говоря, — сказал Малоун, — мы пытаемся экономить деньги. В Санта-Кларе нам пришлось бы платить за жилье.
Рамирес продолжал смотреть на Сиену.
— Чем вы занимаете время, миссис Пери?
Вопрос поставил Сиену в тупик.
— Ну-у… Купаюсь. Читаю. Плаваю на лодке.
— И вам этого достаточно?
— В Абилине мы постоянно дрожали за работу Дейла. Когда произошло худшее, нам стало не о чем беспокоиться. Простая жизнь пришлась нам по душе.
— Чтобы компенсировать свой внезапный вчерашний уход, я хотел бы пригласить вас на ужин.
— Благодарю вас. Мы с Дейлом почтем за честь…
— Вообще-то это приглашение касалось только… — Зеркальные очки Рамиреса повернулись к Малоуну. — Могу я посмотреть на вашу туристическую карту?
— Туристическую карту? — ошеломленно переспросил Малоун. — Но здесь она нам не нужна. Санта-Клара расположена на территории свободной экономической зоны Сонора.
— Это верно. Но здесь не Санта-Клара. Вы живете не в свободной экономической зоне. Вашу туристическую карту, пожалуйста. — Рамирес протянул руку.
— У нас ее нет.
— Это создает проблему, — сказал Рамирес.
— Да, вероятно, вы правы. Что ж, тогда мы вернемся к границе и оформим ее.
— В этом нет необходимости.
— Но вы же сами только что сказали…
— Я еду туда по делам и сам возьму для вас туристическую карту.
Малоун наморщил лоб.
— Но разве за картой не нужно приходить лично?
— Для меня, я полагаю, сделают исключение.
— Это очень великодушно с вашей стороны.
— Нисколько. — Рамирес вновь уставился на Сиену. — Это даст мне повод снова навестить вас. Но мне нужно проверить ваши имена. Офицер, который будет выписывать карту, должен быть уверен в их правильности. Могу я взглянуть на ваше водительское удостоверение, мистер Пери?
— Разумеется. — Малоун вытащил бумажник и достал оттуда права.
Рамирес стал рассматривать фотографию Малоуна, которую наклеил на них техасский клерк.
— Дейл Пери. Поразительное сходство!
Он положил удостоверение в нагрудный карман.
— Но позвольте! Зачем вы…
— Я должен буду предъявить их для получения туристической карты.
— Но…
— Это простая формальность. Я вам верну их при первой же возможности. Вы же не собираетесь уезжать далеко?
— Нет.
— Значит, права вам не понадобятся.
15
— Он положил на меня глаз, — сказала Сиена.
— Да.
Словно онемев, они смотрели вслед автомобилю Рамиреса, уезжающему в сторону Санта-Клары.
— Он проверит имя Дейла Пери по компьютеру, чтобы попытаться найти что-нибудь против меня. — Сиена не могла оторвать взгляда от удаляющегося джипа. — Чтобы затащить меня в кровать.
— Да.
— Теперь те, на кого работал Пери, наверняка знают о пропаже его бумажника. И у мужа, и у Лейстера имеются специалисты-компьютерщики, которые отслеживают, не использует ли кто-нибудь кредитные карты Пери или номер его карточки социального страхования.
— Да.
— Скоро к нам пожалуют гости. — Джип Рамиреса исчез в жарком мареве. Сиена наконец повернулась к Малоуну. Во рту у нее пересохло. — И что же, во имя всего святого, нам теперь делать?
— Ты уже сама сказала — уезжать.
— Но как? К границе ведет только одна дорога, а на ней — блокпост. Рамирес наверняка предупредит своих людей, чтобы нас задержали.
Малоун повернулся лицом к югу, где заканчивался пляж и возвышалось большое скальное образование.
— Я и не думал про дорогу.
— Ты предлагаешь пойти в обход и пешком добраться до ближайшего города?
— Мысль о пешей прогулке также не приходила мне в голову.
— Тогда…
Малоун смотрел на залив. Сиена все поняла.
— Когда Фернандо вернется с рыбной ловли, я заплачу ему и попрошу отвезти нас в Пуэрто-Пеньяско, — сказал Чейз. — Мы доберемся туда за два часа. К тому времени Рамирес еще не успеет вернуться и сообразить, что мы сбежали. Найдем каких-нибудь американцев. Душещипательная история о том, как нам не повезло, и пара сотен долларов обеспечат нам безопасное возвращение в США.
— А как же Фернандо? Рамирес заподозрит, что он помог нам бежать. Мы поставим его под удар.
— Нет. Он может заявить, что я заставил его сделать это. А вообще-то у меня появилась идея получше. Мы заплатим ему за то, чтобы он дал нам лодку. Он скажет, что мы украли ее, а потом кто-нибудь из его друзей в Пуэрто-Пеньяско пригонит ее ему обратно.
Они посмотрели друг на друга.
— Выбора у нас нет. — Голос Сиены дрожал.
— Все будет нормально, — приободрил ее Малоун. — Сегодня к вечеру мы уже будем в Штатах. Сядем на автобус до Юмы, заберем деньги из хранилища и найдем другое место, такое же надежное, как здесь.
Сиена прижалась к Малоуну, всей душой желая верить в то, что так и будет.
— На краю земли есть и другие места, — сказал Чейз. — Скоро сегодняшний день останется в нашей памяти всего лишь очередным кошмарным сном.
— Да.
— Не грусти. Мы выберемся из этого, обещаю тебе. — Малоун поцеловал Сиену, и его уверенность передалась ей. — Ну же, взбодрись! Давай поторапливаться и собирать вещи, чтобы к возвращению Фернандо мы были готовы. Нам нельзя терять время.
«Время…» — опустошенно подумала она.
16
Большую часть вещей они решили оставить, побросав в рюкзаки лишь самые необходимые туалетные принадлежности и кое-какую одежду. Сиена поставила рюкзаки возле двери в кухню и обвела трейлер тоскливым взглядом. Какой-никакой, а это все же был их дом.
Они разделили между собой оставшиеся песо. В долларах это было около шестнадцати тысяч. Небольшую часть денег Сиена сунула в карман джинсов, на которые она сменила свои обычные шорты, а остальное положила в рюкзак. Малоун рассовал свою часть банкнот по карманам рыбацкой куртки, в которой он обычно выходил в море с Фернандо.
— Фернандо не видно? — спросила Сиена.
— Пока нет.
— Уже три часа. Разве не в это время он обычно возвращается?
— Фернандо говорит, что ранние часы — лучшее время для лова.
— Где же он тогда?
— В отличие от нас, наслаждается хорошей погодой. Не волнуйся, он появится с минуты на минуту.
Прошел час, второй. Когда солнце начало опускаться к горизонту, Сиена забеспокоилась не на шутку.
— Скоро вернется Рамирес. Или люди моего мужа. Или…
— Может, с Фернандо что-то случилось?
Она вновь стала смотреть на север, ожидая появления военного джипа с Рамиресом за рулем.
Шесть часов. Семь. Солнце опускалось все ниже.
Дым заставил Сиену посмотреть в сторону трейлера Фернандо. Жена рыбака готовила еду на яме с раскаленными углями. Испугавшись военного, она еще долго после его отъезда оставалась в трейлере, а когда все же вышла наружу, то запретила детям подходить к трейлеру Малоуна и Сиены и бросала на них подозрительные взгляды.
— Боится, что мы накликаем на них беду, — сказал Чейз.
— И даже не подозревает, насколько она права.
— Я слышу звук мотора!
К берегу, увеличиваясь в размерах, приближалась моторная лодка, за рулем которой сидел Фернандо.
— Слава богу! — воскликнула Сиена.
Они бросились на пляж. Фернандо вытаскивал лодку на песок. Чейз помог ему. К этому времени Сиена уже успела нахвататься испанских слов и теперь без особого труда поняла фразу, с которой Малоун обратился к рыбаку:
— Мы беспокоились за тебя.
Однако ответ Фернандо прозвучал слишком быстро, и Чейзу пришлось переводить.
— Он говорит, что задержался из-за того, что продавал рыбу в Санта-Кларе.
Фернандо закрепил якорь в песке, чтобы лодку не унесло отливом, и, нахмурившись, посмотрел на свою жену, которая с мрачным видом приближалась к ним.
— Что стряслось? — спросил он по-испански.
Фернандо нахмурился еще больше, когда она рассказала ему о визите военного. Его замешательство сменилось страхом, когда Чейз сказал, что они с Сиеной хотят взять напрокат его лодку, чтобы добраться до Пуэрто-Пеньяско и оставить ее там, чтобы он потом забрал лодку оттуда.
— Нет! — Жена Фернандо воздела руки протестующим жестом.
— Я заплачу вам пятьсот долларов, — сказал Чейз.
— Нет!
— Семьсот.
— Нет!!! — женщина схватила мужа за руку и потащила к трейлеру.
— Тысячу!
Фернандо таких денег наверняка и в руках не держал. Он что-то пробормотал, но тут жена затащила его внутрь.
— Он попробует ее уговорить, — перевел Сиене Чейз.
— Хорошо бы он как следует постарался. — Сиена снова стала смотреть на север. Хотя солнце уже почти легло на линию горизонта, было еще достаточно светло, чтобы заметить машину, когда она появится в поле зрения. — Если он не хочет сдать нам эту чертову лодку напрокат, мы возьмем ее сами. Я не собираюсь провести здесь еще одну ночь.
— Я попробую предложить им еще больше денег, — сказал Малоун.
— Да отдай ты им все! Лишь бы выбраться отсюда!
Они пошли по песку по направлению к трейлеру. Через дверь было слышно, как спорят друг с другом Фернандо и его жена. Когда Малоун постучал, женщина крикнула:
— Уходите!
Однако Чейз все же открыл дверь и вошел, заметив испуганные взгляды ребятишек.
— Переведи им то, что я скажу, — попросила Сиена. Она стала рассказывать о том, как боится, что ее найдет муж.
Женщина зажала уши ладонями.
— Ну и черт с ней! — сказала Сиена. — Отвлеки их, а я тем временем возьму рюкзаки и отнесу их в лодку.
С этими словами она поспешила наружу. Облака заволокли опускающееся солнце. Сиена подбежала к их трейлеру, открыла сеточную дверь и потянулась за рюкзаками.
Из темноты протянулась чья-то рука и схватила ее за плечо.
17
— Добрый вечер, миссис Пери.
Рамирес втащил ее в темную глубину трейлера. Он железной хваткой стиснул ее плечо, но она даже не замечала боли. У нее перехватило горло, стало нечем дышать, как будто ее душили.
— Или, может быть, называть вас «миссис Белласар»?
— О чем вы говорите? — с трудом выдавила из себя Сиена. Голос ее прозвучал хрипло.
Повернув ее к себе лицом, Рамирес завел руку ей за спину и прижал к себе.
— Вам нечего бояться. Я никому не рассказал про вас. — Он прижал ее к себе еще крепче. — Я провел компьютерный поиск и узнал ваши настоящие имена. А еще я выяснил, что вас разыскивает ЦРУ. Но не волнуйтесь, я сохраню вашу тайну. — Рамирес обнял ее второй рукой. — Но в чем именно заключается эта тайна? Почему вас ищет ЦРУ? Как вы отблагодарите меня за то, что я не сообщил о вас властям?
Он потянулся к ней губами. Сиена отвернула голову и стала сопротивляться. Рамирес пытался дотянуться до ее губ. Она откинула голову назад, а он сжал ее еще крепче. Тогда она наступила ему каблуком на ногу.
Он ударил ее.
На секунду у нее потемнело в глазах. Рамирес ударил ее второй раз, и она оказалась на полу. Сиена смутно увидела, как он занес ногу для удара, и ей вдруг показалось, что это Дерек, а сама она оказалась в гостиничном номере в Стамбуле.
Что-то хлопнуло, и мимо нее метнулась какая-то темная фигура. Она не сразу поняла, что хлопнула дверь трейлера, а фигура принадлежит Чейзу, что он бросился на Рамиреса и повалил его на кухонный стол.
Когда стол рухнул под их весом и они оказались на полу, Сиена стала отчаянно озираться в поисках чего-нибудь, чем можно было бы ударить мексиканца. В темноте Рамирес и Чейз были неразличимы. Они катались по полу, нанося друг другу удары и хрипло дыша. Один из них застонал. Продолжая бороться, они поднялись на ноги и прижались к кухонной стойке. На пол со звоном полетела кастрюля, тарелка упала на пол и разбилась.
Кто-то уклонился от удара в лицо и, в свою очередь, ударил противника в живот. Тот, кого ударили, пошатнулся и отступил назад, но тут же выпрямился. Его силуэт был четко очерчен на фоне серого окна кухни. Он поднял руку. В ней было что-то зажато. Пистолет! Сиена открыла рот, чтобы закричать, предупредить Чейза, но было поздно. Прогремевший выстрел оглушил ее. В ушах у нее зазвенело с такой силой, что она не услышала собственного крика.
Пуля разбила окно. Чейз схватил Рамиреса за руку, в которой был зажат пистолет, и выкручивал ее, пытаясь заставить его выпустить оружие. Прозвучал еще один выстрел. Вырвавшаяся из дула вспышка показалась в темноте столь яркой, что ослепила женщину. Пуля пролетела возле ее щеки, но Сиена даже не успела испугаться. Она кинулась к сломанному столу, схватила отломившуюся под острым углом ножку, превратившуюся таким образом в подобие копья, и вонзила ее в спину Рамиреса. Мексиканец закричал. Мужчины потеряли равновесие и упали на пол. Пистолет выстрелил в третий раз.
Сиена схватила другую ножку стола и собралась ударить ею Рамиреса по голове, но в темноте, особенно густой на уровне пола, она не могла отличить одного противника от другого.
— Чейз, где ты?
— Здесь!
Определив, кто есть кто, она ударила Рамиреса по голове с такой силой, что ножка стола сломалась пополам.
Сиена подняла с пола третью ножку и еще раз ударила Рамиреса, однако теперь он даже не отреагировал на удар, словно не почувствовал его.
18
В течение нескольких секунд ни один из них не пошевелился. Единственным звуком было тяжелое дыхание Малоуна. Его сердце стучало, как паровой молот.
— Он мертв? — спросила Сиена.
— Да.
Она ощутила во рту вкус желчи.
— А ты в порядке? — спросил Малоун.
— Я думаю… — Она помолчала и вытерла кровь с губ. — …да.
В отдалении послышался раскат грома. На залив надвигалась гроза.
Малоун обнял себя руками и прислонился к кухонной стойке.
— Почему мы не услышали, как он подъехал?
— Его джипа снаружи нет. Наверное, он оставил его на пляже и пришел сюда пешком.
Прозвучал новый раскат грома, значительно более громкий. Они обнялись.
— Он назвал меня «миссис Белласар».
— Боже!
— И еще он сказал, что проверил нас по компьютеру. — Ее плечи безвольно опустились. — Он знал, что нас разыскивает ЦРУ.
— Если он ввел в компьютер имя Дейла Пери, можешь быть уверена, вся Контора уже стоит на ушах. Человек, сообщивший твоему мужу о том, что мы находимся на конспиративной резиденции ЦРУ в Вирджинии, к этому моменту наверняка передал ему и весточку о том, под каким именем мы скрываемся. Очень скоро он пожалует к нам в гости.
— А что же делать с… — Она посмотрела на труп, и ее затошнило. — Не можем же мы бросить его здесь! Мексиканская полиция сразу же свяжет его убийство с нами и тоже бросится нас искать.
Малоун помолчал, приводя мысли в порядок, а потом сказал:
— Привяжем к телу что-нибудь тяжелое и бросим его в залив. Теперь — джип. Мы должны найти его. Я отгоню его в Санта-Клару, а ты поедешь следом за мной на «Эксплорере». — Мысли Малоуна лихорадочно метались. — Это будет выглядеть так, будто он оставил машину на границе города. Дождь и прилив смоют наши следы. Если мы будем осторожны и не оставим в машине отпечатков пальцев, полиция ни за что не докажет, что мы имеем к этому какое-то отношение.
Константин Ковалев
— Но выстрелы…
Чиканутый
— Мы находимся слишком далеко от города, чтобы кто-то мог их услышать. Да, Фернандо, конечно, их слышал, но он слишком боится любых властей и ничего не станет рассказывать.
Не обращая внимания на то, что тело уже остывало, Малоун обшарил карманы убитого. Он нашел ключи от машины, но этого было недостаточно. Необходимо было найти водительское удостоверение на имя Дейла Пери.
— А ну-ка, Костя, — негромко окликнул меня Витька Понедельник, — постой еще немного — я тебе побью.
— Ага, вот оно! — Документ нашелся в кармане брюк. — Торопись! Помоги мне дотащить его до лодки, пока гроза не подошла слишком близко.
Он схватил мертвеца за руки, попытался поднять и тут заметил, что Сиена даже не пошевелилась. Новый удар грома вывел ее из ступора. Она взялась за ботинки Рамиреса и с содроганием подняла его ноги.
Я уже начал было снимать перчатки и собирался покинуть поле вместе со всеми. Некоторые ребята, самые нетерпеливые, стянув с себя мокрые непослушные футболки, уже перелезли через штакетник, окружавший поле с беговыми дорожками, и мимо единственной невысокой деревянной трибуны неопределенного цвета медленно «ползли» усталые, вернее, вымотанные на косогор. Там, за тенистыми высокими тополями, находились раздевалки, души, в которых, разумеется, — шел пятьдесят второй год! — была только холодная вода, и прочие подсобные и административные помещения. Жара стояла ростовская. Казалось, не солнце, а сам воздух пек тело, туманил голову, а при глубоком неосторожном вдохе сушил душу. Футбольное поле на стадионе «Буревестник», в отличие от всех прочих полей города и даже страны, располагалось не с севера на юг, а с запада на восток — иначе его расположить не позволял косогор. Так что одному из вратарей солнце, если оно было на небе, било в глаза целый тайм, нагло слепило, явно подыгрывая сопернику, и тщетно натягивал бедняга вратарь обязательную тогда кепку на самые глаза. А само-то поле какое было! Трава росла только у корнеров, то есть угловых отметок, где мало бегали. А все остальное!.. Если бы это был просто грунт, мягкий, упругий. Этакая добрая мать сыра земля. Нет, в жаркие дни — а в Ростове их большинство в году — твердый, изрезанный глубокими трещинами грунт футбольного поля на «Буревестнике» был почти везде, а особенно у ворот, покрыт чуть ли не на глубину ступни серой горячей пылью, легко вздымающейся выше головы, стоило лишь топнуть ногой. А во что превращался вратарь, бросившийся на таком грунте на мяч! Пыль была на зубах, на ресницах, под свитером, в трусах и даже под наколенниками. Играть можно было только в наколенниках и налокотниках, обшитых толстыми войлочными полосками. Под длинными, до середины колена, трусами были еще одни трусы — чуть покороче: ватники, в бока которых были вшиты стеганые полосы, вырезанные из старой телогрейки. Ведь добро, когда падаешь на мягкую пыль, а если твердый бугорок попадется?.. Но что сухой пыльный грунт «Буревестника»! Учиться-то падать на мяч я стал семь лет назад, когда мне было девять, на голом дворовом асфальте, и мяч-то был не настоящий футбольный, а черный резиновый мячик чуть больше кулака. Из-за него мне потом, когда появился большой мяч (сперва кирзовый и лишь гораздо позже заветный кожаный), пришлось долго отрабатывать хватку — ведь маленький мячик ловят как воробышка, а большой — как арбуз!
Они потащили труп к выходу из трейлера. Первым шел Малоун, пятясь к сеточной двери. Он ухитрился открыть ее бедром, покрепче ухватился за свою ношу, однако тут блеснула молния, и в ее свете он увидел ужас в глазах Сиены. Однако напугал ее не мертвый Рамирес, что-то другое. Что-то, находившееся позади Малоуна.
Он обернулся.
— Ну, так давай побью, — повторил Понедельник, или, как мы его еще звали, Понедюша. — Я издалека, ты же знаешь. — И он показал себе на ногу, прося мяч.
Снова сверкнула молния, осветив Белласара, Поттера и трех охранников.
— Ты должна была знать, что я найду тебя, — сказал Белласар.
Он говорил короткими, даже укороченными фразами, словно стеснялся чего-то, дополняя свою речь такими же сверхкороткими жестами. И бил пятнадцатилетний Витька тоже коротко, почти без замаха, метров с двадцати-двадцати пяти, причем чуть с угла, с места левого или правого инсайда, то бишь полусреднего по-теперешнему. Мяч после его удара исчезал, и вместо него на какую-то долю секунды в воздухе появлялся противный холодный свист. А потом сиплый звук издавала сетка ворот, по которой соскальзывал к земле мяч… В конце концов, оставаясь с Витькой минут на двадцать после каждой тренировки, я, как мне, по крайней мере, казалось, научился угадывать направление мяча по этому свисту. Мяч снова становился материально зримым, оказавшись в моих руках. Я стал брать почти все мячи от Понедельника, раскусив его приемы. Он от огорчения улыбался, опустив крутой лоб. Даже коротковатая стрижка не могла скрыть того, что его светлые волосы кудрявы. Отрабатывая удары со штрафных, бил мне Понедюша только по верхним углам или рядом с боковыми штангами на метр от земли. Наверное, поэтому я так любил в дальнейшем, когда мне били в угол над землей: какую-то долю секунды ты, вытянувшись, паришь горизонтально над землей и в нужной точке пространства соединяешься с мячом. Последующее падение тогда уже не падение, а счастливое приземление, даже если ты при этом перекатываешься через голову, прижав мяч, как спасенного друга, к груди! Причем порой кажется, что паришь ты не долю секунды, а долго-долго, без крыльев преодолев земное притяжение. Ради одних только этих бросков стоило играть в воротах!
Сиена резко выдохнула, словно ее ударили в живот.
— Ты, пацан, иди сюда! — тем временем Витька ласково подзывал грязного босого мальчишку, который охотно подавал нам мячи из-за ворот. — На, накидывай мне, — просил Понедельник пацана, становясь спиной к воротам по центру, где-то на линии штрафной площадки. Пацан знал свое дело — для него это было не впервой: он высоко подбрасывал мяч перед Витькой, и тот, падая на спину, то левой, то правой ногой через себя наносил сокрушительные удары по воротам сверху вниз, чего особенно не любят вратари. Такой мяч отбить как попало — и то хорошо! Пройдет совсем немного лет, и миллионы зрителей и специалисты будут удивляться, откуда это у молодого футболиста такой дар — бьет одинаково с обеих ног, забивает через себя (например, как он забил в Арике, в Чили, на чемпионате мира).
— Выносите мусор? — спросил Белласар.
Малоун отпустил труп, попытался выпрямиться, но сделал это недостаточно быстро. Поттер ударил его по лбу рукояткой пистолета.
Наконец мы потянулись с Витькой в раздевалку. По дороге он умылся над фонтанчиком для питья: у него опять из носа пошла кровь. Был он тогда одного роста со мной, а не на голову выше, каким он стал года через три. Но я был широкий и гордился, что и рост мой, 1 метр 72 сантиметра, и эта «широкость» совсем как у моего любимого Хомича, великого вратаря, «тигра». А Понедюша был щуплый, бледноватый, бегал мало, за что его часто с трибуны во время матча ругал, натужась, наш тренер Иван Ефимович. Прощалось Витьке лишь за то, что в нужный момент он включал скорость и забивал голы в верхние углы. Товарищи по команде, большинство из которых жило в Рабочем городке — в известном своим блатным духом районе города, — называли Понедельника без всякой злобы за его бледность, хрупкость, отсутствие «наблатыканности» и за его периодическую кровь из носа на жаре «евреем». Но мячи, забиваемые им в «девятки» ворот соперника, заставляли всех испытывать к нему уважение. Даже главарь местной шпаны Толька Головастик благоговел перед ним.
— Сначала разберемся с этим мусором.
В команду я попал год назад, когда правый крайний Юрка Куравлев, или просто Кура, привез меня прямо из пионерского лагеря, где я отличился в воротах, к своему тренеру Ивану Ефимовичу. Тренер, маленький, костлявый, востроносенький и уже немолодой человек, глянул водяными глазами и сказал: «Поглядим. Не подойдет — выгоним. А то приводят тут…» На тренировках я, видимо, не отличался (я вообще мог хорошо играть только в игpax — за счет воодушевления). Лишь по нужде Иван Ефимович выставил однажды меня вместо заболевшего Виталия Нартова, ныне певца Большого театра. Стоял неплохо, но пропустил неожиданно одну «бабочку» — легкий медленный мяч: бывает с вратарями такое, когда что-то приковывает их к месту и они словно завороженные провожают взглядом мяч в свои ворота. Ничего хорошего я для себя уже не ждал. Но за пять минут до конца встречи, когда игрок «Спартака» вышел со мной один на один, я бросился ему в ноги, пролетев головой вперед несколько метров, и смахнул мяч у него с ноги. В ту же секунду эта нога ударила меня подъемом в лоб около виска… Потом с неба, из сплошной черноты ко мне спустились поющие голоса, затем они превратились в речь: это переговаривались мои товарищи, вынося меня с поля. Отлежавшись за воротами, я умудрился пешком пойти по жаре домой. И там мне стало плохо… «Скорая помощь», вызванная мамой, определила: легкое сотрясение. В больницу я, к удивлению врача, ехать отказался, но не мог же я ему сказать, что у меня «пара» по физике и физик Гурген Николаевич, старый и очень помятый интеллигентный армянин, пахнущий нафталином и шипром, обещал меня вызвать в четверг! В четверг я пошел в школу — только на физику. Голова у меня кружилась, потом она останавливалась, а начинали кружиться мои товарищи, Гурген Николаевич со своими запахами и крупной перхотью на черном отглаженном костюме и все физические приборы… Отвечал я невпопад. Учителю объяснили, что Ковалев болен, — его ударили ногой по голове на футболе. Однако слово «футбол» страшно огорчило интеллигентного Гургена Николаевича. Он не понимал, как мальчик из хорошей семьи может заниматься футболом. И он нарисовал в моем дневнике здоровенную двойку. Не помню, как я добрался домой и свалился в постель. Когда через две недели я стал снова ходить в школу, а затем появился и на стадионе, Иван Ефимович косо открыл рот и, не мигая, долго смотрел на меня своими водяными глазами.
19
— Пришел… после такого! — удивился он. — Я думал, не придешь! Давай одевайся! Этот будет футболистом!
Малоун чувствовал, как двое мужчин подняли его с земли и поволокли в глубь трейлера. По лицу его текла кровь. Словно через перину, он услышал, как Белласар что-то потребовал. Ответ Сиены он не разобрал. Его с силой швырнули на стул.
Вообще Иван Ефимович Гребенюк был очень добрым человеком, но приходил в ярость, если слышал, что кто-то где-то за его спиной называл его по прозвищу, которое было известно всему городу, — Кукарача. За одним «наблатыканным» болельщиком, крикнувшим с трибуны «Кукарача!», Иван Ефимович, покинув поле, бежал в чем есть, то есть в трусах, футболке и бутсах, через весь стадион со всеми его угодьями и остановился, вспененный, только у трамвайной линии… Из нашей детской команды, ставшей в пятьдесят втором году юношеской, вышли такие воспитанники Гребенюка, как великий Понедельник, Юрий Захаров — Юрок, игравший центром нападения в донецком «Шахтере» и даже в сборной страны, мастер спорта Сухарев… Тем не менее на старости лет нашего тренера выгнали; новый директор, рекордсмен по метанию молота, добился того, что стадион превратили в легкоатлетический, и Гребенюк работал там дворником — подметал осенние листья да каток заливал…
Вновь послышались неразборчивые голоса. Появился какой-то свет. Сначала Малоун подумал, что это молния, но свет не пропал. Загорелась вторая светлая точка, затем третья. Темнота начала отступать, и Малоун понял, что по требованию Белласара Сиена зажигает свечи. Загорелась четвертая свеча, затем пятая. В трейлере стало светло.
— Здрасьте, Иван Ефимович, — говорил я ему при встрече, глядя вниз, на его метлу.
— Снова портреты! — Лицо Белласара дергалось от ярости. Он ударил кулаком по нарисованному лицу Сиены и пробил холст. — Я охладел к вашему творчеству, мистер Малоун. — Бормоча проклятья, Белласар схватил изуродованный портрет и запустил им в угол. От удара о стену рама разлетелась на куски. Затем Белласар подошел к Малоуну и ударил его в лицо с такой силой, что Чейз вместе со стулом полетел на пол. — Помнишь, я предупреждал тебя, чтобы ты не прикасался к моей жене?
— Привет, Костя, — отвечал он, узнавая меня, хотя мне было уже за тридцать. От его дыхания попахивало осенью и пивом… Теперь стадион «Буревестник» в духе времени назывался «Труд».
Малоун испытывал слишком сильную боль, чтобы говорить.
Вылезши из-под холодного душа, мы с Витькой по очереди вскочили на белые медицинские весы. Так, от нечего делать. «Шестьдесят три килограмма, — удостоверился я. — Как обычно. Сбросил немного на тренировке». Но это были обычные новые весы. Они не радовали. В них не было ничего таинственного, загадочного. То ли дело прежние, старые! Сейчас они стояли в узенькой кладовочке рядом с метлами и ведрами дворника. Им дали отставку. Пару месяцев назад они сломались, и для их ремонта прибыл тощий старичок в сером демисезонном пальто с черной заплатой на спине. Его спина или, верней, вся его фигура представляла собой крутую дугу, а его бугристый нос как бы повторял эту дугу в миниатюре. Увидев меня в помещении, он обрадовался, что нашел слушателя и стал нести всякую околесицу.
Удар грома потряс трейлер.
— А вы знаете, юноша, — сказал он помимо прочего, — вы знаете, что не только ваше тело имеет вес, но и душа! Да-да, вот вы сыграли игру и похудели; подкормились и прибавили весу. А душа? Недаром говорят: «у меня тяжело на душе» или «у меня легко на душе». Значит, душа в зависимости от нашего состояния, то есть от того, какие дела мы творим и какие слова мы говорим, может тоже менять свой вес. Более того, легкая, чистая душа тянет ввысь за собою тело, и вес тела от этого кажется меньшим, чем он есть. Тяжелая, нечистая душа делает все наоборот: она тянет тело к земле, отчего вес тела кажется гораздо большим, чем он есть. Сам же вес живого тела относителен. Только обычные весы всего этого не фиксируют. Они слишком для этого грубы. Но при соответствующей настройке и… и еще кое-чем… — И старичок подмигнул своим выпуклым глазом.
— Поднимите его! — приказал Белласар.
Я изумился и стал горячо и сбивчиво твердить, что я, как комсомолец, не могу верить в существование какой-то «души», что все это поповщина, как нас правильно учат в школе.
Охранники поставили Малоуна на ноги.
— А что же есть, по-вашему? — удивился несознательный старичок.
— Держите его крепче.
— Ну, как что… — напрягся я, вспоминая то, что говорили учителя на этот счет, а также то, что я когда-то читал в научно-популярных брошюрках. — Ну, эти есть у нас, инстинкты и сознание! — брякнул я.
Сквозь кровавый туман, плававший перед глазами, Малоун увидел, что Белласар натягивает кожаные перчатки.
На этом мои познания кончались, но существо сказанного, как я считал, было правильным.
— Нет! — закричала Сиена.
— Ах, инстинкты, слагающиеся в сознание! — воскликнул старичок и на мгновение сладко зажмурил оба глаза. — Ну хорошо! Но все-таки на будущее советую вам, юноша: взвешивайте не только свое тело, но и поступки!
Мощный удар в живот заставил бы Малоуна согнуться пополам, если бы его не держали две пары крепких рук. Третий удар пришелся в нос, четвертый — в живот. Потом — в губы, потом…
Тут он ловко вывинтил обломок старого винта и вместо него ввинтил что-то другое, тоже с резьбой, но серебристого цвета и с крупной головкой, с каким-то непонятным знаком на ней. Мне почему-то показалось, что предмет этот не из сплошного металла и что внутри его что-то есть.
Последнее, что он видел, были слезы, текущие по щекам Сиены.
— Пользуйтесь, юноша, и не забудьте, что я вам посоветовал! — сказал на прощание подозрительный старичок и, подхватив сумку с инструментами, исчез.
20
— Ты убиваешь его!
— Вот именно. — Дерек снова отвел руку для удара.
Я, сам не зная зачем, тут же, прямо в бутсах, стал на весы. Они показали около шестидесяти пяти. «Ну да, — подумал я, — бутсы и форма около двух. Что ж я в бутсах… Влетит, если увидят». Сбросил бутсы, снова стал. Шестьдесят три двести. Верно. Молодец, старичок. Хорошая работа! И так быстро все сделал! Ой, что это? На моих глазах стрелка весов дрогнула и переместилась. Что такое? Шестьдесят два пятьсот. Я полегчал внезапно на семьсот граммов. Еще раз! То же самое! Надо же, похвалил старикана, а весы уже и врут. Вот халтурщик! Не успел я так подумать, как весы решительно показали шестьдесят четыре килограмма… Что за вранье? Недаром этот непохожий на простого советского человека старик пытался мне внушить всякую ерунду о существовании души! Вот бы выяснить, кто он такой! Уж не заброшен ли он к нам на парашюте?! Про заброшенных на парашюте нам часто любил рассказывать на уроке географ Витольд Игнатьевич. Испуганный своей догадкою, я уже хотел соскочить с подрывных весов, как увидел на них цифру «68». Чушь! Я никогда столько не весил! Мгновенно пять килограммов прибавил, что ли? Но весы упрямо показывали шестьдесят восемь. «А может, напрасно я так на старичка? — подумалось мне. — Ну, чего-то недокрутил, слабенький он. А то, что про душу бормотал, так он несознательный. При старом режиме рос». Что это? Стрелка опять показывала обычные шестьдесят три двести!.. И тут меня внезапно осенила догадка: этот старик — таинственный изобретатель! Раньше, во времена всяких пережитков, сказали бы — волшебник! Он сделал с весами то, о чем говорил. Стоило ему вмонтировать в них какой-то микроприборчик, помещающийся в полом винте, как на тебе — весы показывают суммарный вес тела и души, ой, что я сказал… наших инстинктов и сознания, изменяющийся в зависимости от нашей психической деятельности. Так! Значит, наша психическая деятельность, то есть наши чувства, мысли, а отсюда и поступки, может быть со знаком плюс и со знаком минус. Но это-то не ново. Ново другое, то, что плюс связан с уменьшением веса души… фу, то есть… в общем понятно, а минус — с увеличением. Но это же гениальное открытие! А приборчик — великое изобретение! Почему же старичок скрывает его от народа, от партии и правительства? Ведь с помощью такого прибора можно было бы выявлять не только врагов и преступников, но и тех, кто неправильно мыслит. И перевоспитывать их. Но тут я представил себе, что такие весы в первую очередь установили бы у нас в школе, и завуч по прозвищу Кацо вызывал бы нас по одному в кабинет и вместо обычного допроса кивал бы на весы… Прозвище свое он получил за то, что, будучи русским, произносил: «Стой здесь!» — и ставил кого-нибудь из нас в угол… Я представил себе его безволосую голову на черепашьей шее и вздрогнул. Нет, старичок правильно делает, что скрывает свое изобретение! Весы дрогнули: снова шестьдесят три двести!.. Так. И тут я нарочно стал настраивать себя на различные мысли и чувства, хорошие и нехорошие, следя за тем, как поведут себя весы. К сожалению, иногда они давали осечку. Например, я вспомнил, как в пятом классе наш строгий и умный учитель русского языка Сан Саныч, которого все мы за глаза называли Чемоданом, рассказал нам, что все народы нашей необъятной страны хорошие, но вот чеченцы и ингуши плохие — они, мол, ждали фашистских захватчиков, за что справедливо были высланы в Казахстан. И в подтверждение того, что чеченцы и ингуши «плохие», Чемодан сказал, что и языки, на которых они говорят, ужасные: все слова почти сплошь состоят из одних согласных звуков, которые только эти люди и могут произнести. «Ну, например… — Чемодан замялся, — я такое не произнесу, но попытаюсь написать… Я этих языков, слава богу, не знаю, но я просто дам набор звуков, похожий на чеченские слова». И он начертал на доске мелом действительно что-то свирепое:
Сиена вырвалась из рук державшего ее охранника и повисла на руке мужа.
— Я умоляю тебя!
МХЧПТУХ, ХРБРМРИПЧХ, ЩПДГОХПТ.
— Ты будешь умолять меня еще не так, когда придет твоя очередь.
Всем детям сразу стало ясно, что хорошие люди не разговаривают с помощью таких слов!..
— Мне все равно, что ты сделаешь со мной! Но пощади его! Если ты когда-то испытывал ко мне хоть какие-то чувства…
И вот, стоя на весах, я заученно мыслил: «Чеченцы… Ингуши… Это плохие люди… Сосланы в Казахстан…» Но весы почему-то неверно оценили мои «правильные» мысли и прибавили килограммов пять моей «грешной душе». Я объяснил их поведение тем, что они правильно оценивают только те мысли, к которым пришел человек сам. Я мог не верить Чемодану, но как я мог не верить газетам, на которые он ссылался? Ну и весы! Я решил никому не говорить об их тайне.
Дерек швырнул ее через всю комнату. Она ударилась о маленький столик, и стоявшая на нем свеча упала на пол.
Вскоре странное поведение весов было замечено моими товарищами по команде. Правда, закономерности никакой никто не обнаружил, а потому завхоз послал за старичком мастером на квартиру. Но оказалось, что он съехал, оставив на двери записку «Отбыл в XXI век». Всем, конечно, стало понятно, что старика в детстве с печки уронили. Пришлось стадиону купить новые весы. А старые поставили за ненадобностью в кладовочку.
Трейлер вздрогнул под мощным натиском ветра.
— Приближается гроза, — сказал Поттер.
Мы снова пошли в школу. Но игры на первенство города продолжались. Жара спала. Дожди прибили пыль и смягчили грунт. Стало приятней бросаться на мяч. В школе я по-прежнему «скользил» на грани тройки — тройки с минусом по всей математике, физике и химии. Меня не утешало то, что мои сочинения по литературе попадали на школьную выставку, а контрольные по немецкому у меня «передирал» весь класс, включая отличников. Не утешало даже то, что я наравне с немецким знал и английский, и французский, которые учил сам. Все равно я чувствовал себя в школе неполноценным человеком.
Упавшая на пол свеча продолжала гореть.
Вскоре всех нас, старшеклассников, собрали в актовом зале. Директор школы Дмитрий Федорович, он же Утюг, прозванный так за форму лысого черепа, потный от чувства важности момента и от повышенной бдительности, добившись тишины, которую он именовал любовно «гробовой», поведал учащимся вверенной ему школы, что зарубежные агентуры усиливают свою подрывную деятельность в нашей стране, и в частности в городе Ростове-на-Дону. На их удочку попадают разложившиеся интеллигенты и безродные космополиты.
Дерек нанес еще один удар в залитое кровью лицо Чейза.
Про «безродных космополитов» мы знали давно. Это всякие лжеученые генетики и бездарные композиторы Шостакович и Кабалевский с их антинародной «какофонией». У нас в Ростове тоже нашлись такие, кто низкопоклонствовал перед иностранщиной: какие-то режиссеры, какие-то доктора наук, которым был дан решительный отпор, — ходили разговоры о том, что многих из них поснимали с работы.
— Пригони машину от того места, где мы ее оставили, когда ехали за джипом, — приказал одному из охранников Поттер.
Теперь, как нам доверительно сообщил директор, вражеские агентуры нашли себе питательную среду и в медицинских кадрах, используя лиц, лишенных чувства Родины. Но мужественные ростовские чекисты уже арестовали преступную группу врачей, которые неправильным лечением губили простых советских людей. Арестованные — это в основном известные в городе профессора.
От пламени свечи занялся ковер.
— Поторопись, — велел Поттер охраннику. — Сейчас начнется гроза, и ты не сможешь найти машину.
Я и, наверное, все остальные в зале стали напряженно думать: кто же эти профессора-преступники? В те годы почти все профессора города жили на главной улице и кроме работы в клиниках имели на дому частную практику. Сколько раз я, гуляя с друзьями по главной улице, читал таблички на дверях домов: «Профессор Зимонт. Болезни уха-горла-носа»… «Профессор Эмдин. Заболевания нервной системы»… «Профессор Срулёв. Кожно-венерические заболевания и мочеполовые расстройства»… Табличек с фамилиями профессоров, занимавшихся кожно-венерическими заболеваниями и мочеполовыми расстройствами, было больше всего. Меня и других ребят особенно забавляла фамилия «Срулёв». Но дома от родителей я узнал, что, оказывается, есть такое еврейское имя — Сруль и ничего неприличного в нем нет. И все остальные фамилии на табличках были еврейские. Значит, арестованные отщепенцы все были евреями! Вот что, выходит, означали слова директора «лица, лишенные чувства Родины»! По залу пробежало какое-то злое веселье. Все стали оборачиваться и смотреть в упор на учащихся еврейской национальности, словно видели их впервые. Под этими злобно-игривыми взглядами учащиеся еврейской националыюсти невольно втянули головы в плечи. Можно было подумать, что у них немытые шеи (хотя это было вовсе не так) и они прячут их от товарищей. После того как Утюг, завершая свою речь, призвал учащихся к бдительности, на сцену выскочил бледно-белесый географ Витольд Игнатьевич и, трясясь, «заклеймил»… Затем «заклеймил» военрук, с трудом подбирая тяжеловесные слова… Нас развели по классам. Но на этом не закончилось. Наоборот, все только начиналось. Пройдет три с половиной месяца, и 13 января 1953 года в «Правде» появится сообщение ТАСС о разоблачении сионистской группы кремлевских врачей-убийц, которые в основном имели еврейские фамилии. Аресты осенью в Ростове были лишь угодливой реакцией провинции на начавшиеся аресты в Москве. И провинция, как всегда, переплюнула столицу по количеству арестованных профессоров.
Охранник выбежал из трейлера.
— Погаси огонь, — приказал Поттер другому охраннику, указывая на горящий ковер.
Идя со всеми в класс, я думал о том, что с детства слышу про борьбу с врагами народа, которые где-то рядом, за спиной. Сейчас это «безродные космополиты», а раньше были троцкисты. О них я слыхал от папы и братьев еще до войны, когда мне было года четыре. Это те, кто устраивает крушения поездов и аварии на заводах. Это их тогда забирала закрытая машина «черный ворон». Она каждый день медленно, словно собачья будка, кралась по нашему проспекту Осоавиахима, подпрыгивая на булыжниках мостовой, подъезжала задом то к одному подъезду, то к другому. Завидев ее в окно, оба моих брата кричали матери: «Мама! Мама! «Черный ворон» приехал за врагами народа!» Мать, вытирая руки о передник, выбегала из кухни, и все мы выскакивали на балкон. Мы жили на втором этаже, и нам с балкона, как из театральной ложи, хорошо было видно, как в такую машину из дома напротив дядьки с револьверами выводили лысого доктора. Он держал руки за спиной, лицо его светилось от стыда и ужаса. Его сажали в «черный ворон» и медленно ехали к следующему дому… А мама удивлялась: надо же, а она-то думала, что он добрый… В соседнем доме забрали старого инженера. Это было так интересно — смотреть, как арестовывают врагов народа! Последнее время мы, дети, только и играли с яростным упоением в чекистов и троцкистских шпионов.
— Нет! — рявкнул Белласар. — Пусть горит! Пусть все здесь сгорит к чертовой матери!
Верховодил всеми Севка с заячьей губой, живший в соседнем подъезде. Даже мой старший брат Вова, тот, который потом погибнет на фронте, освобождая Севастополь, прислушивался к Севке. Севка якобы знал подробности процедуры расстрела и восторженно рассказывал нам об этом. Это было так здорово, что однажды во дворе мы не только «ловили шпиона», но и разыграли заседание «тройки» и сцену расстрела. Мне все ужасно нравилось до тех пор, пока «тройка», то есть мои братья и председатель — Севка, не объявила меня пойманным троцкистским шпионом. Идея эта пришла Севке, и мои братья сперва было заикнулись, почему шпионом должен быть я. Но Севка с апломбом заявил, что меня расстреливать не жалко, потому что я, как самый маленький, даже еще не учился в школе и, главное, не был пионером. Аргумент был настолько силен, что мои братья тотчас согласились с Севкой, решительно отбросив такие пережитки, как родственные чувства. Меня поставили около помойки и собрались расстрелять из игрушечных пугачей. Я не соглашался на такую роль, и мои братья, ласково обнимая меня, стали уговаривать, объясняя, что все будет понарошку, что мне надо будет только упасть, когда они бабахнут. Мне взбрело в голову, что меня надувают. Особенно подозрительной мне показалась ласковость моего среднего брата Толи, который обычно гонял меня за то, что я мешал ему делать уроки. Я вообразил, что если я упаду, то уже не встану, как обещают братья, а обязательно умру — не увижу маму, небо, деревья… Я буду лежать, а из меня будет вытекать живая кровь… И я поднял отвратительный крик, портящий всю солидность серьезного и красивого мероприятия дворовых «чекистов». На крик прибежала моя мама. Она незаконно освободила меня и нанесла оскорбление действием (надрала за уши) членам «тройки». Она уносила меня, прижимая к себе, а Севка с заячьей губой, шепелявя, скулил сзади: «Тетя Сима, кого ж нам тогда расстреливать?» И братья подпевали ему: «Да, мама, кого ж нам тогда расстреливать, раз ты Костика у нас забрала?»
От ковра поднимался дым. Белласар ударил Малоуна еще раз, брезгливо посмотрел на вымазанную кровью перчатку и жестом велел охранникам отпустить Малоуна. Чейз рухнул на пол кухни.
С громким треском сверкнула молния, на крышу трейлера упали первые капли дождя.
…В классе Инна Борисовна, классная руководительница, погрустневшая и как бы обессилевшая, сидела перед нами за столом. Она, как и все классные руководители, должна была провести с нами внеочередную политбеседу. Мы сидели за партами и с любовью и тревогой смотрели на целый иконостас над классной доской, образованный портретами вождей. «А вдруг и им угрожает опасность?! — подумал я, видимо неосознанно предощущая скорое появление на свет «дела» кремлевских врачей. — И даже ему?! Нет, не может быть!» — И я посмотрел на самый большой портрет, висевший в центре. С него взирал на нас, как нам казалось, красивый, верней, прекрасный и самый мудрый человек. Величайший вождь всех народов. Даже усы у него были самые большие и пышные. Пышней, чем у самого Буденного. Вот они все, наши руководители! Вот товарищ Маленков. Вот незабвенный товарищ Жданов. Это он так здорово отделал горе-поэтессу Ахматову — «полумонашку-полублудницу», как он ее назвал в докладе, который мы по программе изучали всем классом! Правда, Ахматову мы никогда не читали, да и читать не будем! Вожди знают, что говорят. А мы им беспредельно верим. Правда, у этого, лысенького, неприятная улыбка. Но он не виноват. У него склад лица такой. Это славный чекист номер один Лаврентий Павлович Берия. Он надежно охраняет Вождя и его соратников от происков всяких агентур. Недаром же о товарище Берии поется в красивой песне композитора Мурадели:
— Похоже, гроза будет сильной, — заметил один из охранников.
Суровой чести верный рыцарь, Народом Берия любим, Отчизна славная гордится Бесстрашным Маршалом своим.
Языки пламени расползались по ковру и уже добрались до портретов.
Вождя советам предан свято, Он счастье Родины хранит, В руке Героя и солдата Надежен меч, надежен щит…
— Взгляни на него в последний раз, — сказал Дерек и потащил Сиену к выходу. Она пронзительно закричала и не переставала кричать так, что у нее едва не лопнули голосовые связки.
— Костя, — шепнул мне мой сосед по парте Борька Медведев, или, как мы его звали, Медя, тихоня и отличник, — слышишь, посмотри-ка на портрет Берии… Ты, конечно, не сомневаешься, что я его люблю, как и всех наших вождей, но вот вглядись. Он, конечно, хороший человек, но лицом похож на шпиона из венгерского кинофильма…
Языки огня поднимались все выше.
В ответ я двинул его локтем в бок и зашипел:
Трейлер ярко освещали фары большого внедорожника. Его щетки неутомимо трудились, смахивая с лобового стекла струи дождя. Дерек буквально выдернул Сиену из трейлера и грубо затолкал в автомобиль. Обернувшись, она смотрела через заднее окно на клубы дыма, валящие из открытой двери трейлера. Внедорожник ехал все быстрее, и вскоре дом на колесах, в котором Сиена провела самые счастливые дни своей жизни, растворился в темноте и пелене дождя. Теперь был виден только огонь. А потом исчез и он, словно погашенный ее слезами.
— Ты ш-ш-што, ненормальный?! Медя тоскливо задышал:
— Что ты! Не понимаешь? Я только про внешнее сходство!..