Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

«ЕСЛИ», 2004 № 01









Эликс Делламоника



СПОКОЙНЫЙ ДЕНЬ В ГАЛЕРЕЕ

Иллюстрация Алексея ФИЛИППОВА



Заказанный Кристофером экскурсовод появился как раз тогда, когда он заканчивал самостоятельный осмотр земной экспозиции. Стоя перед картиной Моне «Белые кувшинки», он позабыл обо всем, охваченный страстью, какой, как он подозревал, не испытывал ни разу за все время своих двух недолгих браков.

Картину вставили в новую раму, но в остальном она осталась точно такой же, какой он видел ее в последний раз, пятьдесят лет назад. Когда Кристофер смотрел на безмятежные цветы и трепещущие ивовые листья, ему даже начинало казаться, что оставленные временем отметины — возраст, раны, горечь — столь же поверхностны и несущественны.

Он тоже — прежний. Только «обрамление» другое. Он сможет это сделать.

Тяжело опираясь на трость (музейная атмосфера утомила его даже здесь), он отвел взгляд от мерцающего холста и посмотрел на туземного экскурсовода. Цебсианин походил на животное, кое-как слепленное из воздушных шариков: трубчатый мешок из туго натянутой резиноподобной кожи, балансирующий на округлых ногах. Из шишки в верхней части тела торчали глаза на упругих стебельках, а задняя часть переходила в длинный эластичный хвост, украшенный синими полосками. Такая окраска означала, что существо еще молодое и, вероятно, пока не имеет пола. На нем был длинный, до земли, передник с эмблемой музея и какой-то надписью, и сейчас экскурсовод стоял почти вертикально. В такой позе он мог бы напоминать богомола, если бы насекомое оказалось белым, безголовым и без четырех верхних конечностей.

Когда гид приблизился, в левом ухе Кристофера негромко звякнуло.

— Штатный работник музея, поздний подростковый возраст, имя произносится как Вит, — сообщила протокольная программа вежливым женским голосом. Кристофер назвал эту программу «мисс Манеры», сокращенно Эмма. — Поза означает вежливый профессиональный интерес и включает соответствующее уважение к взрослому существу вашего возраста. Вит проявляет любопытство к камере у вас в руках.

Кристофер улыбнулся гиду.

Выражение вашего лица было интерпретировано программой гида, и он готов к разговору.

Ясно. Будем разговаривать. Кристофер раскрыл ладонь, показывая камеру с изображением картины Моне на крошечном экранчике:

— Вот, снимаю для внуков.

Речь инопланетянина прозвучала как серия булькающих звуков, очень похожих на шум кипящей в чайнике воды. Кристофер не расслышал в них никаких вариаций, но Эмма немедленно выдала перевод:

— Она не похожа на те, которые я видел раньше. Крупнее.

— Камера старинная. Как и я.

— Хотите, я сниму вас рядом с картиной?

— Конечно.

Одна из ног/рук гида с пугающей быстротой метнулась вперед и выхватила камеру из руки Кристофера, хвост свернулся, помогая удерживать равновесие, а спина S-образно изогнулась. Приняв такую позу, гид смог направить глазной стебелек на видоискатель камеры. Кристофер, сердце которого отчаянно колотилось, вымученно улыбнулся в объектив, с трудом подавляя желание вытереть о брюки вспотевшие ладони.

Вит быстро сделал снимок и вернул камеру.

— Сейчас по правилам этикета следует отвернуться, — посоветовала Эмма, и Кристофер обратил свой взгляд к картине. Гид подошел вплотную, но потом отдалился на несколько шагов. Вероятно, получил совет увеличить расстояние между ними до более привычного людям.

— У вас их много?

— Чего много?

— Внуков, сэр.

— Три мальчика, четыре девочки.

— A-а… Значит, они уже взрослые?

— Нет. Люди имеют пол от рождения.

— Вит выглядит униженным, — сообщила Эмма. — Вам следовало бы поправить его более вежливо.

— Извините, — сказал инопланетянин.

Кристофер впервые увидел эту картину восемьдесят лет назад, когда был еще подростком. А ее цифровые копии, разумеется, еще раньше: Моне был неизбежен, как школьная программа. Но Кристофер все равно не понимал, почему ее так превозносят, пока не отправился с классом на экскурсию в Национальную галерею.

Он дурачился вместе с друзьями, не обращая внимания на экскурсовода и раздражая учителей и охранников, а потом и вовсе отстал от группы. В поисках места, где можно покурить, он свернул за угол и обнаружил Моне. Его остановило лишь узнавание, ничто иное — он замер, нахмурился, отметил, что картина отличается от виденных прежде цифровых копий. Никакие распечатки не могли сравниться с масляной краской, передать свечение картины, присущее только ей. Сияющие на воде отблески солнечных лучей прокрались в него, как рука вора в карман. И он не заметил, как они украли его сердце.

— Картина была создана примерно в 1900 году по вашей системе отсчета, в популяционном кластере Европы под названием Живерни. У Моне там был дом. Этот сад он рисовал много раз…

— Во Франции, — рявкнул он.

— Извините?

— Живерни находится во Франции.

Пауза.

— Вы хорошо себя чувствуете, сэр? Мне кажется, что я вас огорчил.

— Огорчил? — буркнул он. — Нет, просто я чертовски стар.

— Я прекрасно понимаю, что получение сведений о вашей родной культуре от обитателя другого мира…

Что? Может вызвать желание выпотрошить его?

— Мне надо присесть, — сказал он, подходя к скамье с подушками в центре комнаты. Эта галерея была построена так, чтобы воспроизводить земной музей — белые оштукатуренные стены, гладкие паркетные полы, потолочные лампы, повернутые так, чтобы подсвечивать каждый экспонат. И, слава Богу, мебель, чтобы дать отдых усталым ногам посетителей. Однако картины были развешены слишком близко друг к другу, словно громадный коллаж от пола до потолка. Впечатление усиливала и мешанина периодов и стилей: жестянки из-под супа Энди Уорхола приютились рядом с любительской на вид картиной, изображающей собаку. Та, в свою очередь, соседствовала с картиной «Святой Франциск и птицы» кисти сэра Стэнли Спенсера, а над ней висела фотография какой-то американской горы, сделанная Анселем Адамсом. Только Моне располагался более или менее отдельно, и то, наверное, потому, что в стену за картиной была вмонтирована дополнительная система безопасности.

— Внуки заставили меня пообещать, что я сфотографирую для них эту чертову картину, — пропыхтел он.

Под кожей Вита затрепетал пузырек жидкости. Судя по подсказке Эммы, это означало удивление.

— Так вы прилетели не… у вас не было желания ее увидеть?

Держи эмоции под замком, старина, напомнил себе Кристофер.

— Не люблю я эти импрессионистские штучки, к тому же я однажды видел ее в Лондоне. Я больше люблю скульптуру. И прилетел ради цебсианских скульптур.

— Понятно. Значит… она вам совсем не нравится? — Глазные стебельки гида дрогнули. — То, как она поблескивает, переливается? Эти оттенки зеленого…

— Да нет, нормально. А тебе, как я понял, она по душе?

— Я нахожу ее необыкновенно естественной, — признался Вит. — Цебсианское искусство такое формальное… Я захожу сюда каждый раз, когда появляюсь в музее. Родители показали мне картину в тот же день, как ее сюда доставили.

— Когда это было? Лет десять назад, не меньше?

— По вашему исчислению времени. Нандивцы продали ее музею после… — Вит внезапно смолк, и Кристоферу на сей раз не понадобилась подсказка Эммы: он сам понял, что пауза вызвана смущением.

— А, после той истории с лондонским «Ллойдом»? — Он сумел произнести это небрежно. Национальная галерея предложила музею Нандивы Моне и еще четыре другие картины для временной экспозиции. За их аренду инопланетяне заплатили какую-то смехотворную сумму. Полюбовное соглашение — как, наверное, сочли вечно нуждающиеся в средствах кураторы галереи.

К сожалению, неумение читать мелкий шрифт культурных различий привело к катастрофе. Для нандивцев слово «временно» означало «неопределенно долго».

Галерея пятнадцать лет пыталась вернуть «Белые кувшинки». И тут какому-то умнику пришла в голову идея подать страховой иск с требованием компенсации за то время, которое картина пробыла на другой планете. Идея, возможно, вполне разумная… но когда «Ллойд» оформил и передал музею чек, нандивцы продали ее с аукциона на Цебс, дабы выплатить запрошенную сумму.

Порывшись в жилетном кармане, Кристофер вытащил коробочку с желатиновыми капсулами, выбрал помеченную «пустышку» и сунул ее под язык, потом осторожно помассировал левую подмышку, якобы избавляясь от боли.

— В наши дни делают только две пересадки сердца, а потом списывают, — прокомментировал он свои действия, предположив, что инопланетянин, сблизив многочисленные глаза, тем самым проявил к ним интерес.

Предположение оказалось неверным.

— Здесь не обсуждают личную медицинскую информацию, — ворчливо сообщила Эмма, но прежде чем Кристофер успел принести извинения, Вит заговорил сам, вынудив Эмму переводить.

— Все в порядке. Мы не такие уж и закостенелые, как это представляют ваши программы. — Под глазами у него появилась прежде невидимая расщелина, за которой оказалось огромное пустое пространство, окаймленное острыми черными зубами. — Я не оскорблен.

— Спасибо, — поблагодарил Кристофер. — Забыл, что я не дома. Когда доживешь до такого возраста, то кажется, что получаешь нечто вроде лицензии на грубость.

— Правда?

— Ну да. Семья не считается полной без сварливого отставного…

— Тут ему пришлось оборвать себя: он едва не произнес слово «ветеран», а солдат на эту планету не пускали.

— Извините, не понял.

— Вит встревожен, — сообщила Эмма.

— Старого боевого коня. Есть такое выражение. Означает, что я старое мясо, парень. Непригодное даже для собак.

Голова гида слегка раздулась, изо рта вырвался скрежещущий звук.

— Шум эквивалентен смеху, тон означает облегчение, — сообщила Эмма.

И для меня тоже, решил Кристофер.

— Я прилетел, чтобы увидеть Сущность, — сказал он наконец, вставая. — Ты проводишь меня?

— Вы чувствуете себя лучше?

— Достаточно хорошо.

— Тогда нам сюда. — Взмахнув хвостом, гид указал согнутым пальцем в сторону выхода. Кристофер торопливо взглянул в последний раз на кувшинки, и они вышли.

Покинув «человеческий» музей, где контролировалась влажность воздуха, Кристофер почувствовал, что оживает. Они перешли в коридор с окнами и полом, украшенным резным орнаментом и предназначенным для общения с чувствительными подошвами цебсиан — пол напоминал полосу препятствий из выступов и ямок. Кристофер заковылял по коридору, стараясь не упасть, и у него сразу заныли лодыжки. Это лишь очередное препятствие, решил он для себя. Он провел на пенсии уже двадцать четыре года, когда ему предложили эту работу. Еще минуту назад он был готов поклясться, что помнит свое ремесло.

Наконечник трости неожиданно соскользнул с выпуклости на полу, и Кристофер пошатнулся. Он тут же уперся тростью в нечто похожее на дырку от сучка, но та оказалась подвижной и начала вращаться под весом его тела. Вит подхватил гостя ногой за локоть, обмотал хвостом торчащую из пола загогулину и помог Кристоферу устоять на ногах. Хватка у него была слабой, и Кристофер догадался, что у цебсианина не достало бы сил удержать его полный вес.

Тем не менее совместными усилиями они с этой задачей справились. Вит переставил трость на более твердый участок пола. Кристофер, нахмурившись, пробормотал слова благодарности. После этого случая инопланетянин стал держаться поближе к своему подопечному.

Когда они прошли по мосту, Эмма предложила ему смотреть направо, в сторону океана. Кристофер же взглянул налево — и увидел массивный колоколообразный холм, возвышающийся на берегу.

— Это один из наших похоронных холмов, — пояснил Вит. — Отвернитесь.

— А я-то думал, что ты из местной богемы, Вит. И твои чувства трудно оскорбить.

— Выражение гида стало игривым. Он чувствителен к этому разговору, — сообщила Эмма. — Однако выбранная тема чрезвычайно неуместна.

— Вы хотите узнать про холм больше?

— Почему бы и нет? Я отмахал пять тысяч световых лет вовсе не ради инопланетных пейзажей или местной кухни.

— Тут почти нечего рассказывать. Когда мы чувствуем, что наш дух готов вырваться из физической плоскости…

— Наверное, это означает: «когда мы умираем»?

Голова Вита сжалась, кожа на мгновение покрылась морщинами.

— Да… И когда мы умираем, то идем к холму и взбираемся как можно выше — пока хватает сил. Это последний шанс оценить, чего стоила наша жизнь.

— А если кто-то лишком слаб, чтобы добраться до холма?

— Тогда кто-нибудь относит тебя к подножию. А если ты уважаемый член общества, то тебя могут даже отнести наверх.

— Но не всегда?

— С места смерти нельзя вернуться. Никому.

— Значит, если ты отнесешь своего сварливого дядюшку на холм…

Громкое бурление внутренних жидкостей Вита настолько перепугало Кристофера, что он смолк.

— Звуки эквивалентны хихиканью, — сообщила Эмма.

— Отнесешь его наверх, дождешься, пока он умрет… и останешься рядом?

— Да. — Вит сделал паузу. Эмма сообщила, что он опасается подслушивания. — Это — высшая честь.

— Пожалуй, в этом столько же смысла, сколько в любой иной системе ценностей.

Легкие шаги позади заставили их одновременно взглянуть друг на друга, но они продолжали идти по кочковатой дорожке, изображая благонравную парочку. Кристофер подмигнул с видом опытного заговорщика, а Вит склонил в его сторону три глазных стебелька, что, судя по словам Эммы, означало почти то же самое. Понизив голос, Кристофер продолжил:

— Послушай, а если ты настолько болен, что тебя нельзя переносить?

— Это не имеет значения.

— Даже если подобная попытка станет причиной смерти?

— Даже тогда.

— Но почему?

— Мы народ солнца, Кристофер. И умирать в доме, а не на воле — низко и нечестно.

Они сошли с дорожки и оказались в затененной галерее.

— А вдруг у меня прямо здесь случится приступ?

— Разве вы один из нас, народа солнца?

— Вот и хорошо. Терпеть не могу…

— Да?

— Делать что-либо нечестное, — быстро договорил он. Его глаза приспособились к полумраку, он увидел, что находится в новом трехмерном кошмаре — проходе, состоящем из выступов, бугров и рытвин. Наружную стену покрывали маленькие отверстия, мягкие и проницаемые, предназначенные для хвостов цебсиан. Потолок нависал низко, а насыщенный какой-то пыльцой воздух имел сладковато-тошнотворный запах. Расщелины и укромные уголки заросли темным мохнатым мхом, напоминающим шкуру буйвола. В углах примостились две-три камеры, но в целом охрана практически отсутствовала. В конце концов, цебсиане — цивилизованная раса. Со стороны своих соплеменников им было нечего опасаться. А если бы людям-террористам и удалось проникнуть сквозь систему безопасности, то охране — совсем как Кристоферу — было приказано уничтожить Моне.

Вит все еще смаковал свой бунт против правил приличия:

— Обещаю, что вы сможете умереть прямо здесь, Кристофер, и никто вас за это не упрекнет.

— Клянешься?

Проинструктированный своей протокольной программой гид неуклюже перекрестился поднятой ногой:

— Клянусь.

— А если бы я был одним из вас?

Вит молчал так долго, что Кристофер уже начал гадать, не зашел ли слишком далеко. Но наконец последовал ответ:

— Это зависит от обстоятельств.

— Каких?

— Если смерть была мгновенной, неожиданной и безболезненной, то умершего простят. А если нет, то… знал ли он, что умирает, пытался ли выйти к солнцу… или вовсе не пытался…

— Последнее — большой грех, да?

Эмма сообщила, что жест Вита соответствует энергичному кивку:

— Все, связанное с такой смертью, будет скрыто.

— Значит, ваша культура способна прощать, но до определенного предела?

— Где-то необходимо провести черту.

— Действительно, — согласился Кристофер. — Именно так.

Пока они спускались по предательскому полу галереи, Кристофер позволил Виту снова стать гидом и поведать историю Сущности. Они проходили мимо полок с грибами, крошечных статуэток, выточенных из яичной скорлупы, покрытых резным орнаментом кристаллов и черных скрученных прутиков, сделанных из материала под названием «морской корень». Все было трехмерным, тактильным. Изображая восхищение, Кристофер касался предметов, которые на ощупь были как арахисовое масло, мертвая плоть, липкая лента, холодная сталь. Время от времени он фотографировал очередное историческое сокровище своей большой камерой и задавал десятки вопросов.

Он не видел ни единой плоской поверхности. Цебсиане не делали плоских картин. Наверное, именно поэтому земные картины их настолько восхищали.

К искусству нельзя прикоснуться. Тупицы.

Вниз и вокруг, ковыляя по кочковатому полу… Когда они добрались до Сущности, Кристофер действительно выдохся.

То была единственная сияющая скульптура, хранящаяся в подземном помещении — гигантское абстрактное изображение тела цебсианина. Углубления на животе намекали на женский пол, но не подчеркивали это, а потускневшие полоски на хвосте указывали одновременно на зрелость и молодость. Все очертания статуи были тщательно сглажены и лишены шишковатости гротескных предметов из верхних галерей.

У подножия скульптуры расположились два туземца, поглаживая ее ногами и прикасаясь ртом. Когда вошли Вит и Кристофер, туземцы встали й направились к выходу, не обернувшись.

Они остались одни.

Хорошо. Чем меньше свидетелей, тем меньше проблем. Кристофер отделил от камеры нижний картридж и незаметно прикрепил его к стене возле двери.

— Изданный гидом звук соответствует вздоху удовлетворения, — сообщила Эмма.

Кристофер ничего не услышал.

Глядя на верхнюю часть скульптуры, он испытал разочарование. Это была местная «Мона Лиза». Он надеялся, что поймет ее красоту. Ведь он проделал такой долгий путь…

— Пойдемте! — Вит подергал гостя за руку, призывая подойти ближе. Они подошли к скульптуре, и Вит любовно провел по ней хвостом.

Кристофер коснулся прохладной поверхности. Внешне это была единая белая структура из непонятного материала, изготовленная без какого-либо шва или стыка. Но на ощупь текстура и температура варьировались: одни участки казались деревянными, другие металлическими, а третьи и вовсе из пластика. Хотя статуя возвышалась над ними, ее тень была смыта ровным золотым светом, испускаемым шестью светящимися шарами, окружавшими ее широким нимбом.

А ведь она старше Колумба и Шекспира, подумал Кристофер. И стояла здесь задолго до того, как мои соплеменники изобрели печатный станок.

Ничего. Его старое сердце отказывалось поддаваться жалости.

Вит сообщил:

— Когда я вылупился, родители принесли меня сюда. Я забрался на самый верх. Отсюда, снизу, опоры выглядят изношенными, но этот эффект создан намеренно. Вы удивитесь, насколько они прочны! Когда мы совсем молоды, Кристофер, то можно усесться наверху, надуть мешки и спрыгнуть вниз.

— А падать-то придется долго, — заметил Кристофер.

— Это совершенно безопасно. В кольце изогнутого хвоста статуи растет мягкий мох, к тому же в детстве наши тела очень легки. Кракет-Создательница все именно так и задумала. Она считала очень важным, чтобы Сущность общалась с нами по-разному на различных стадиях нашей жизни.

Прищурившись, Кристофер посмотрел на головной выступ на вершине статуи:

— Путь наверх очень долог. Разве ты не испугался?

— Жутко испугался. И меня пришлось уговаривать спуститься. А родителям было очень стыдно.

— Неужели?

— Но это пошло мне на пользу. Многие из моих соплеменников приходят посмотреть на Сущность всего один или два раза. Меня же стыд заставлял приходить сюда снова и снова. И моя душа обновилась.

— Понятно.

— Возможно, вам следует отдохнуть. Вы можете посидеть здесь.

Кристофер с сомнением взглянул на предложенный выступ. Высотой и толщиной тот был примерно с парковую скамейку, и даже вполне плоский, но от него отшелушивались полоски засохшей слюны в тех местах, где его лизали цебсиане.

Его локоть мягко охватили белые пальцы:

— С вами все в порядке? Предупредите меня, если почувствуете недомогание, хорошо?

— Прерогатива старика, — пробормотал он. Пальцы сжались сильнее, и он ради эксперимента переместил вес тела в сторону Вита. Тот забулькал.

— Звук означает физическое напряжение, — пояснила Эмма.

И тогда Кристофер позволил себе упасть.

Он рухнул на инопланетянина, охватив его извивающееся тело рукой и ногой. Один из выступов на полу уперся ему в почку, и внезапная ослепляющая боль заставила Кристофера на несколько секунд забыть о лягающемся и попискивающем гиде. Жидкости в теле цебсианина сжались под тяжестью его тела, и тонкая кожа туго натянулась. Издаваемые им звуки, как подсказала Эмма, выражали удивление и легкую боль.

— Кристофер? Вам плохо?

— Да, — простонал он. — Извини. Я сейчас с тебя слезу… только пилюли достану. Ты не пострадал?

— Нет… Но ваше тело такое теплое! Как вы это терпите?

— Холодная кровь, — пробормотал Кристофер. Потом, достав коробочку с пилюлями, рассыпал золотистые шарики вдоль белого тела.

— Черт побери! — воскликнул он, притворяясь огорченным.

Через секунду пилюли отреагировали на влажность воздуха и лопнули, выделив желатинообразную начинку, приклеившую тело цебсианина к полу. Тот издал звук, очень похожий на скрежетание трущихся камней.

— Вит встревожен.

Кристофер перекатился в сторону. Вязкие капельки растекались и удерживали Вита все крепче — хвост, конечности, тело. Вит дернул ногой и оторвал лоскут кожи. Из раны потекла жидкость цвета моторного масла.

— Лежи спокойно, — приказал Кристофер. — Иначе поранишься.

— Кристофер!

Подняв трость, он устало прислонился спиной к Сущности и перевел дух. Вит извивался на полу.

— Не шевелись, — повторил старик. Приклеенный к стене картридж от камеры уже раздулся и запечатал единственный вход, перекрыв дверной проем желатинистой сеткой-паутиной. Долго эта сетка не продержится, но много времени ему и не понадобится.

— Что вы делаете?

— Создаю дипломатический инцидент, — ответил он, развинчивая трость.

— Что это означает?

— Кое-кто из моих знакомых захотел, чтобы я уничтожил картину Моне. Понимаешь, люди у меня дома уже давно сидят, засунув пальцы в задницу. Ведь они не смогли вернуть картину.

Трость была наполнена тремя различными безвредными жидкостями — все под давлением. Его приятели полагали, что он опрыскает ими картины в земной галерее. Раз-два — и дело сделано. Вместо этого Кристофер собрал штатив и тщательно прицелился тростью в верхнюю часть Сущности. Он уже включил механизм, который смешает химикаты и превратит их в кислоту. Из кончика трости с шипением вытекла зеленая капля.

— Писк означает боль, — сообщила Эмма.

Кристофер взглянул на подростка. Вит извивался, пытаясь освободиться, и при этом вырвал из ноги кусок плоти.

— Послушай, — сказал Кристофер, — эти капсулы предназначены для того, чтобы удерживать человека. А твоя кожа, очевидно, очень нежна. — Ты должен лежать спокойно.

Вит содрогнулся. В тех местах, где его удерживали липкие капли, кровоточили небольшие раны.

— Хорошо, — сказал наконец Вит.

Убедившись, что цебсианин перестал шевелиться, Кристофер вновь занялся уничтожением статуи. Трость пискнула, подав сигнал о том, что кислота готова. Кристофер тщательно прицелился в верхушку скульптуры.

И тут в его колено вцепились сильные пальцы, потянули назад. Кристофер потерял равновесие и упал. В тот же миг его охватила кровоточащая нога Вита. Из трости, которую он так и не выпустил, на них обоих закапала кислота. Кристофер закрыл глаза и прикрыл лицо. Большую часть кислоты впитал пиджак, но старик все же уловил запах своих опаленных волос.

— Не делайте этого, Кристофер, — взмолился Вит.

Он попытался высвободиться так, чтобы не разорвать кожу Вита еще больше, и морщился всякий раз, когда слышал под собой журчание жидкости. Кислота прожигала длинные липкие полосы возле глаз Вита, а его плоть стекала расплавленным сыром. Наконец Кристофер сумел откатиться в сторону и приподняться на локтях, Прицелившись прямо с пола, он начал разбрызгивать кислоту, покрывая статую сплошным слоем, словно краской.

Вит дернул старика за ногу и зашипел.

— Остановитесь! — перевела Эмма.

Кристофер с трудом набрал в грудь воздуха.

— Понимаешь, идея заключалась в том, что, уничтожив Моне, мы накажем и ваш музей, и людей в нашем правительстве, допустивших потерю картины. Ребята придумали эти хитрые штучки, надеясь, что я смогу пронести их сюда. Им был нужен старик, желательно такой, кто уже стоит одной ногой в крематории. Но земные экспонаты слишком хорошо защищены. — Глаза разъедал дым, образовавшийся при реакции кислоты с материалом статуи. — Кроме того, эта картина мне дороже родной матери. Можно сказать, она возродила мою душу.

— У вас не было матери, — прошептал Вит.

— Я хотел послать их подальше. Но тогда вместо меня полетел бы кто-нибудь другой, неужели не понимаешь? А вдруг ему все же удалось бы уничтожить картину? Бессмысленная жертва. Все равно, что отрезать собственный нос, как у нас говорят. Я даже подумывал о том, чтобы предупредить власти, лишь бы спасти шедевр.

— Звук соответствует презрительному фырканью, — сказала Эмма.

— Но тогда я подумал: раз уж мы собираемся провести эти хитроумные штучки через половину Галактики, то почему бы не применить их по назначению? И не наказать виновных вместо невинных?

С потолка закапала вода, потом полилась внезапным мощным ливнем. Попадая на кислоту, капли шипели и дымились. Кристофер увидел, что статуя изменила цвет, но не пострадала. Причиненный ущерб, вероятно, можно ликвидировать, а кислоту уже смывала противопожарная система. Он проигрывал.

Ничего больше он сделать не мог — другого оружия у него не было. Ребята пытались встроить бомбу в слуховой аппарат или протокольный компьютер, но добились лишь того, что при проверке прототипа уложили испытателя.

Он проделал такой путь, но сумел лишь напугать цебсиан.

— Гиду требуется немедленная медицинская помощь, — произнесла Эмма q обвиняющей интонацией.

— Хорошо, хорошо.

Сжимающие колено пальцы ослабли, и он снова сумел подняться. Заряд кислоты в трости убавился наполовину, и он потратил вторую половину на обработку закрывающей дверь сетки. За ней уже наверняка толпятся охранники, пытаясь пробиться в помещение… теперь Кристофер уже не видел причин, почему бы им не помочь.

— Приведите врача! — крикнул он.

Кристофер бросил последний взгляд на невредимую статую, а потом наконец заставил себя взглянуть вниз. Бугорчатый пол вокруг тела Вита был залит водой и золотистой кровью, а сам цебсианин словно таял. Пытаясь остановить человека, он буквально разорвал себя на части.

Самое смешное в том, что Кристофер никогда не мог выносить вида чужих ран — даже царапины, — но сейчас спокойно взирал на Вита. Это было все равно что наблюдать гибель монстра на экране.

— Они идут, — сказал он. — Держись.

— Звуки означают сильную боль!

— Когда я был мальчишкой, то подрабатывал экскурсоводом в музее своего города, — сказал он. — Сперва я приходил только в спокойные дни: мне не доверяли водить группы — лишь случайных туристов. И мне очень хочется думать, что у тебя такая же работа, Вит. Ведь у нас есть что-то общее!

— У нас нет ничего общего, — возразил Вит.

— После отставки я хотел работать в музее, но у нас никто больше не желает смотреть на картины. У всех теперь цифровые домашние галереи…

Старик опустился на колени, взял лоскут цебсианской кожи и попытался прижать его к ране. Изо рта подростка сочилась оранжевая пена.

— Зачем вы мне это рассказываете? — спросил Вит, отстраняясь от прижатой к ране руки.

— Чтобы отвлечь.

— От совершенного вами осквернения?

Кристофер снова взглянул на Сущность, покрытую тонкими черными полосками в тех местах, где соприкасались разные материалы.

— У меня ничего не вышло.

Вит горько рассмеялся:

— Вы так говорите, потому что думаете, что я умираю.

— Нет. У тебя все будет хорошо. А я пытаюсь отвлечь тебя от неприятных ощущений.

— Вы хотели сказать — боли? — Если язык его тела и показал какую-то реакцию, то Эмма ее не уловила.

— Прости.

— Вряд ли мне поможет, если вы станете говорить со мной, как со слабоумным.

— Через минуту сюда войдут. Я не знал, что у тебя такая ранимая кожа, Вит…

— Заткнитесь! — Инопланетянин ухватился пальцами за выступ в полу и попытался подтянуться к заблокированному выходу. За ним волочились внутренности, вытягиваясь полосками на бугорчатом полу. Хвост оторвался, забрызгав статую кровью.

Вит находился уже в метре от двери, когда Кристофер наконец-то услышал, как охранники пробиваются сквозь ослабленную кислотой блокировку двери, орудуя резаком. Сперва в ней появилась небольшая прореха, которую сразу же заполнили их лица, и спасатели принялись отчаянно отдирать остальное, стараясь сделать проход для Вита. Кто-то из них просунул в отверстие хвост, свесив его наподобие спасательного каната.

Но они опоздали. Израненный подросток перестал шевелиться. Зашипел воздух, выходя из разрывов в эластичной белой коже — словно сдували спасательный плот. Тело Вита съежилось и замерло.

Через секунду хвост спасателя втянулся обратно, а в отверстие просунулось множество глазных стебельков. Штук пять уставилось на Кристофера.

— Это средство предназначено только для обездвиживания, — начал оправдываться он.

Ему не ответили. Старик отшвырнул трость и поднял руки. У них что, нет протокольных программ?

— Теперь я безоружен.

Никакой реакции. Спасатели попятились, лица исчезли.

— Разве вы не арестуете меня? — Он провел ладонью по лицу и с удивлением обнаружил, что оно мокрое.

Тишина. Он взглянул на бугорчатый пол. Разобранная и пустая трость уже не сможет выдержать его вес.

— Эй! Копы! Так вы будете меня выводить или нет?

— Вы находитесь на месте, где произошла смерть, — неожиданно услышал он голос Эммы. — Вам надлежит покинуть помещение и сдаться властям.

— Какого черта? — Он уже открыл рот, чтобы снова крикнуть, но тут до него дошло. Их главная культурная ценность теперь запечатана, отделена от общества системой жестких верований и кровью ребенка. Они оставят тело Вита гнить здесь, рядом с Сущностью, которой тот был столь предан.

Когда прошла еще минута, а за ним так никто и не пришел, Кристофер прилег у основания статуи, расположившись внутри изгиба хвоста. Голова и ноги оказались слегка приподнятыми, и он обнаружил, что такая поза его вполне устраивает. Покрытый мхом пол подарил ему блаженный комфорт, как Вит и обещал.

— Вот и соломка, чтобы на нее упасть, — пробормотал он, устраиваясь поудобнее. Нога все еще побаливала после падения на бугристый пол, а в усталых пятках пульсировала кровь. Он сбросил туфли, пошевелил пальцами в теплом и влажном воздухе.

В бедро упирался последний выступ — камера. Он извлек ее, переключил на режим проекции и стал проецировать кадры на белую изогнутую поверхность статуи. Уорхол. Спенсер. Мальта. Фальшивый Пикассо. Набросок Билла Рейда. А вот и он сам, позирующий для несуществующих внуков. Вит. Погребальный холм. Снова Вит.

— Выражение соответствует дружеской улыбке, — сообщила Эмма.

Кристофер выдрал из уха капсулу наушника и вернулся к картинам.




Перевел с английского Андрей НОВИКОВ


Алексей Калугин



СОВЕТНИК ПО КУЛЬТУРЕ





Иллюстрация Владимира БОНДАРЯ



Вы напрасно надели костюм из шейота. Здесь мы такие не носим.

Вот и началось. Не успел Николай Стверцов ступить на землю Нионы, как ему тут же сделали замечание. И кто — шофер из посольства, приехавший за ним в космопорт!

— Почему? — поинтересовался Стверцов, усаживаясь на заднее сиденье посольского лимузина.

— Не принято, — коротко ответил шофер.

— Странно, — начал было по привычке размышлять вслух Стверцов, но вовремя остановился. Советнику по культуре негоже высказывать свои сомнения шоферу.

Но ведь действительно странно. Изделия из превосходно выделанной кожи (фирменное название — «шейот») являлись основным предметом товарообмена между Нионой и Землей. Выглядела одежда из шейота великолепно, настолько, что ее невозможно было спутать ни с каким другим изделием из натуральной кожи. Костюм из шейота идеально облегал тело, даже у толстяков живот подтягивался и фигура становилась стройнее. Лучшие модельеры изъявляли желание поработать с шейотом, но все как один получали отказ: с Нионы поступала только готовая одежда. Никто так и не смог разгадать, что превращало шейот в уникальный, не похожий ни на что другое материал — свойства шкур инопланетных животных или же особенности технологии, используемой при их выделке. Поставки с Нионы осуществлялись хотя и регулярно, но небольшими партиями, и модники и модницы Земли выкладывали за изделия из шейота суммы, которые в иной ситуации сами назвали бы немыслимыми. Собственно, потому Стверцов и облачился в костюм из шейота — дабы тем самым подчеркнуть связь Земли с Нионой и то, что лично он, Николай Стверцов, новый советник по культуре при посольстве Земли, высоко ценит вклад нионцев в развитие добрососедских отношений и крайне…

На этом мысль Стверцова оборвалась, потому что лимузин остановился возле главного посольского корпуса.

На первую встречу с послом Стверцов явился в том же костюме из шейота, вызвавшем неодобрение шофера. В конце концов, шофер — это только шофер, а посол — личность во всех отношениях незаурядная. Можно даже сказать, легендарная. В свое время именно он, Петроний Криглов, сумел отстоять на переговорах с сидоннами приоритет Земли в проекте «Восхождение» для Нионы.

Сейчас же выражение лица посла не допускало вариантов толкования.

— Простите… — начал неуверенно Стверцов.

— Вас должны были предупредить по поводу костюма, — перебил Криглов.

— Да, но…

— Переоденьтесь!

Уже выбегая за дверь, Стверцов услышал за спиной голос посла:

— На Нионе мы такого не носим.

* * *