Безымянная Бесс — Бесс, которая боролась, чтобы сойти за свою даже в этих спальнях обездоленных и увечных. От всех остальных послушниц — вот они сидят на темных рядах коек, обхватив руками колени, глаза горят восторгом, рты распахнуты — всегда можно было услышать какую-нибудь историю. Головокружительные махинации и низменные кражи. Биологическая мать, зарезанная из ревности суррогатной матерью. Работница, отправленная на невольничий рынок. Всю ночь в спальне шепотом одна за другой изливались истории. И становились все замысловатее, как замечала Бесс. Грудной младенец вдруг вспоминал вкус крови своей умирающей биологической матери, а проданная в рабство спасалась в зрелищном крушении корабля-прыгуна. Однако всегда сохранялось основополагающее семя истины о некоей утраченной жизни, которое можно было приукрасить, как решающий выпад мечом, — но только разок.
Бесс молчала, когда на нее обращали взоры…
А кто ты, Бесс?
Что ты помнишь о времени до того, как стала избранной?
На подобные вопросы ответа не было. Она Бесс просто потому, что так решило назвать ее некое малое проявление церковных интеллектов. Все, что у нее было, — огромное строение, обнесенное чугуном, да подруги, да ночи в общей спальне с рассказами, да дни учебы и тренировок. Больше ничего. Она понятия не имела, кем или чем была прежде. В конце концов, она могла появиться из ниоткуда, как утверждалось в стишках и насмешках. Разве только вот эта вещица…
Она называлась медальоном. Во всяком случае, так Бесс думала — терминология драгоценных украшений отнюдь не входила в число тех областей знаний, в которых воительницы обязаны преуспевать. Но это слово появилось вместе с самой вещью. И могло что-то означать. А могло и не означать.
Бесс редко надевала эту вещицу, даже когда голова и шея позволяли ей нацепить женскую безделушку, до того как она приняла законченную форму воительницы. Но Бесс все же сохранила ее. Цепочка была изготовлена столь же искусно, как и огромные цепи, что крепили острова относительно вращения огромной сферы Гезиры. На цепочке, ярко сверкнув в свете лампочки, а затем потускнев, висела серебряная капля, каковая и являлась медальоном. На нем были выгравированы ошеломительные фрактальные узоры и завиточки.
Бесс показалось, будто ее затягивает в узор, и, опуская бронированными пальцами цепочку обратно в сундучок и закрывая крышку, она позволила себе потратить энергию на слабую дрожь. А затем растянулась на кушетке и заснула.
* * *
Она уже проснулась, когда осветился интерьер коляски, предупреждая о начале рассвета. Шипящий гул, ощущение невидимой жидкости, очищающей ее чешую, и вот она готова к очередному дню ожидания. Бесс открыла люк и достала меч. Снаружи, под аккомпанемент призыва света певцов зари с зеркальных минаретов, ее шаги оставили темный след, словно последний штрих ночи. Когда она вытащила меч и сделала первый прыжок, след уже рассеялся в туманном воздухе.
Она как раз отрабатывала «Высвобожденный круг» в его редко исполняемой более замысловатой разновидности, когда почувствовала, что за ней снова наблюдают. Она не обдумывала, насколько данный прием с мечом согласовывается с краткой и зрелищной серией прыжков по усеянной кровоцветками поляне, которые она тут же исполнила. Однако он вполне согласовывался.
Это оказалась Элли-малышка, бесстрашно, но в полном восхищении стоявшая у кромки леса, где сегодняшнее появление Бесс не отсекло и даже не шелохнуло ни единого листочка.
— Салям, — немного запыхавшись, поздоровалась Бесс.
— Сабах эль нур, Бесс из Церкви Воительниц, — неожиданно церемониально ответила Элли и коротко поклонилась. Бесс только подивилась собственному удовольствию, вызванному подобным приветствием. Потом ее осенило:
— Ты ведь не была здесь ночью, да?
— О нет, — отрывисто качнула головой Элли.
— Где же тогда ты живешь?
— Э-э… — Элли пожала плечами и указала грязным большим пальцем за спину: — Да там, недалеко. Хочешь посмотреть?
* * *
Маленькая светлая фигурка. Под птичий щебет, через темные проходы меж деревьями они двинулись в глубь безымянного леса. Вот это, подумалось Бесс, больше похоже на приключения, которые в народе порой приписывают членам ее Церкви. Убивать драконов. Уничтожать ужасные сдвиги и аномалии в ткани пространства-времени. Да хоть бы девиц из беды вызволять. Наверное, продолжала размышлять Бесс, ей следует тревожиться из-за самовольной отлучки с того места, где интеллекты Церкви приказали ей оставаться. Но ведь воительницы обязаны проявлять храбрость и инициативу, разве нет? И сколь долго человек — неважно, до какой степени измененный и обученный, — может ждать?
Они остановились передохнуть подле дерева, увешанного какими-то красными плодами, которые, по словам Элли, назывались гранатами и существовали столь же долго, сколько и Эдемский сад на мифической первой планете Ур-земля. Еще их можно найти, деловито добавила она, в самом Раю. Лучше всего их разрезать чем-нибудь острым. Проблема с этой штукой — она похлопала по засунутому за бечевку вокруг пояса лучевому пистолету и с выжиданием взглянула на Бесс — заключалась в том, что она их зажаривала.
Бесс изучила протянутый Элли плод, странный на вид и с разрывом в виде короны с одной стороны. Ее рука потянулась к эфесу меча, хотя она и догадывалась, что сказали бы имамессы Церкви Воительниц об использовании ее священного клинка в столь низменных целях. То есть если бы им случилось оказаться здесь и увидеть ее.
— Знаешь что, Бесс: я могу подбросить его.
За долю мгновения Бесс вытащила меч и, выполняя «Свежеубитого и зажаренного гуся», исчезла и появилась, в то время как гранат, теперь рассеченный на две половинки, все еще кружился в воздухе.
— Ух ты!
Элли схватила одну падающую половинку, Бесс — другую.
— Ну? Как тебе гранат? Довольно неплох, если уметь выковыривать семена.
Бесс только и оставалось согласиться. Гранат был вкусен. Однако есть его оказалось занятием удручающим. Ее огромные руки быстро стали липкими, равно как и укрытое пластинами брони лицо.
Не менее приятно просто потехи ради бросать гранаты и рассекать их надвое. И вскоре мякоть и семена только и разлетались, а броня Бесс покрылась красными, белыми и розовыми крапинами от ошметков граната.
— Ну? — наконец спросила Элли, стоило Бесс закончить демонстрацию стольких способов разрезания плодов, что большая часть разбросанных вокруг остатков походила на нечто из параллельного измерения. — Это и есть то, чем ты занимаешься? Кромсаешь что ни попадя всякими странными и занятными способами?
Бесс слишком много смеялась, чтобы обидеться. Потом объяснила, что появление ее Церкви восходит к эпохе первых кораблей-прыгунов, когда были открыты проходы, в которых в космической прорехе оборачиваются вспять время, пространство и материя. То был гигантский прорыв женщества и всех прочих разумных видов, но он также привел и к окончанию простоты одиночной реальности и линейной последовательности времени. Теперь другие формы существования, прежде считавшиеся всего лишь полезными компонентами для понимания более высоких измерений физики, подобрались к нам вплотную. Истинные пришельцы, подлинные ужасы и чудовища находятся не в отдаленных областях галактики, а рядом. И каждый проход корабля-прыгуна тревожит ткани нашей реальности, давая возможность просочиться к нам, подобно черному дыму в щель под дверью, представителям иных реальностей. Порой они комичны или совершенно безвредны. Чаще всего их вообще не замечают. Но иногда они оборачиваются настоящим кошмаром. И бороться с подобными чудовищными вмешательствами можно только посредством созданий, которые сами воплощают собой сущий кошмар.
Бесс протерла меч пучком травы и собралась убрать его в ножны. Но тут Элли положила руку на ту часть ее предплечья, что все еще сохраняла чувствительность. Рука была липкой и теплой.
— Твой меч… Он, наверное, делает что-то похожее? Когда он разрезает мир.
— Хм… Пожалуй, можно и так сказать. Хотя принцип гораздо более контролируем.
— Можно мне попробовать?
Просьба была нелепа. Кощунственна. Тогда почему же она до сих пор не убрала меч в ножны?
— А ты можешь попробовать это, Бесс, — Элли протянула свой плохонький лучевой пистолет. — Им можно убивать.
— Нет, — пророкотала Бесс.
— Ну, может, тогда ты позволишь мне потрогать ручку твоего меча?
— Это называется эфес. — Бесс со смесью ужаса и изумления наблюдала, как ее собственная рука берется за лезвие меча и протягивает его Элли.
— Эфес так эфес.
Ее пальчики были такими маленькими, что едва охватили полосчатый металл. И все же Бесс ощутила, как по ней пробежала слабая дрожь — нечто сродни чувству, что она испытала прошлой ночью, когда рассматривала медальон. Подчиняясь ей, меч задрожал. Чувствуя незнакомое присутствие, он отзывался расплывающимся налетом окончательной тьмы — глубже той, что была вплетена в изящный металл.
Элли убрала руку и нервно выдохнула.
— Как будто чувствуешь… все и одновременно ничего.
* * *
Становилось холоднее и темнее, хотя по всем правилам даже в таком затененном месте, каким стал лес, должно было теплеть и светлеть. Деревья были подлинными гигантами, извергающими мшистые сучья, через которые приходилось перебираться.
Элли продиралась через бурелом быстро и уверенно. Бесс же чувствовала себя нескладной и обессиленной. И уязвимой. Она украдкой бросала взгляды на это странное маленькое создание. Кто же она такая? И как она выживает в непроходимых джунглях? Гигантский жук кровавого цвета, усеянный зубцами и выглядевший еще более угрожающее, чем голова в шлеме, уставился на Бесс множеством своих глазок, поднял нечто вроде жала на хвосте и наконец нехотя убрался прочь. Наверняка в этом лесу были твари и пострашнее — быть может, даже чудовища такой лютости, которая вполне достойна внимания члена Церкви Воительниц. Какой же защитой может обладать эта почти голая малышка со своей дешевой игрушкой — лучевым пистолетом?
Бесс все не давала покоя мысль о том, что прогулка может оказаться смертельной ловушкой. В то же время было весьма неплохо исследовать местность и обзавестись друзьями, да и коляска со всеми ее обязанностями оставалась всего лишь в нескольких милях, а ей было слишком весело, чтобы остановиться.
Ветви деревьев переплетались уже столь густо, что свет или небо совершенно не проглядывали. Вверху был словно необозримый искривленный потолок, единственное освещение с которого шло от свисающего мертвенно-бледного мха.
Потом Элли остановилась.
— Где мы? — спросила Бесс.
— Осталось подняться туда…
Перед ними была извилистая ступень из корней, переходящих затем в ветви, которая через бледно светящийся проем вела внутрь трухлявого ствола. И здесь живет Элли? Странно, но внутри этого необыкновенного маленького убежища оказалась лестница, освещенная полосками света, которые мелькали, пока они поднимались над полом и крышей с восхитительной резьбой. Раскрашенная под мрамор лестница закручивалась выше и выше. Она была затейливо инкрустирована драгоценными камнями и мозаикой. И вот, наконец, над головой забрезжил солнечный свет.
— Почти пришли…
* * *
За последним пролетом мраморных ступенек скрипнула увитая плющом калитка. Бесс ожидала, что они выйдут на вершине подле крыши Гезиры, но ей сразу же стало понятно, что они оказались на твердой почве. Там было нечто вроде сада, с деревьями и строениями, усеянными вокруг странными обломками статуй — и все же место было необыкновенно мирным, наполненным каким-то дряхлым покоем.
— Ради Аль-Томана, где мы?
— Разве ты не понимаешь?
Узнать было не так уж и трудно. Стоило Бесс сориентироваться, и сразу стало ясно. Вон там, несколько под другим углом от вида, к которому она привыкла, располагались безмятежные коричневые пятна фермерских островов Безветрия. А там — вспененная начинающимся штормом огромная дамба Плавающего океана. Под ними же, хоть и закручиваясь вверх так, что само пространство и собственные ощущения Бесс старались сомкнуть с этим местом, наступали зеленые кроны безымянного леса, за которыми лежал кружок ее поляны, весь в красных чашах раскрывшихся кровоцветков.
— Ты ведь не можешь жить на Острове Мертвых?
— Почему же нет? Ты-то живешь внутри этого железного карбункула.
Даже в детских книжках говорилось, что город-остров Гезира является чем-то большим, нежели простой гладкий шар, окружающий звезду Сабила в трех плоскостных измерениях. И все же мысль о том, что они сумели добраться до этого пристанища мертвых, пробравшись через верх леса, захватывала дух и немало тревожила. Однако Бесс все же последовала за Элли дальше.
Большинство могил казались очень старыми, однако в их основаниях были сокрыты еще более древние. В самом деле, согласно самой фантастической версии легенды о происхождении Острова Мертвых, весь этот остров целиком состоял исключительно из плоти, костей и памятников. Местность была, несомненно, опасно неровной и обветшалой, и сейчас посещали ее редко. Теперь ведь у всех основных Церквей были собственные мавзолеи, а множество культов поменьше отдавали предпочтение далеким планетам для погребений. Что касается Церкви Воительниц, то она не нашла иного пристанища для своих слуг, кроме как в памяти, ибо служители ее все равно неизменно погибали в сражениях.
Вокруг резных колонн из песчаника бродили хайваны. В воздухе дрожали и растворялись, словно болотные блуждающие огни, проекции духов. Из каменных ртов, забитых птичьими гнездами, взывали голоса с древних записей. Но более всего Бесс в этом месте поразило ощущение буйства жизни. Неуклюжие насекомые. Неистовый птичий гомон. Пьянящие ароматы и окраска цветков. А еще были фрукты, по сравнению с которыми даже гранат казался невзрачным.
Элли поведала, что остров просто создан для того, чтобы охотиться с капканом на лисицу, ловить пегасов, собирать медовые семена и откапывать и жарить кротов.
— Ты живешь здесь одна?
Элли одновременно пожала плечами и кивнула. «Это очевидно», — поняла Бесс. — А как же…
— Я здесь оказалась? Это тебя интересует? — Личико Элли внезапно вспыхнуло. — Думаешь, я какая-нибудь расхитительница гробниц или гул?
Бесс сделала вид, что отряхивает песок с ножен. В конце концов, сама она едва ли могла обвинить кого-то другого в утаивании происхождения, имея вместо собственного прошлого лишь пустоту. Если только — что совершенно невозможно — она не родилась уже цельной и полностью функционирующей послушницей. У нее медальон, но это совершенно ничего не значит. Но нет, тут нечто большее, думала она, оглядываясь на это обиталище давно умерших. Некий суровый миг ужаса, от которого отшатнулся ее разум. Наиболее здравой ей представлялась версия, что Церковь вызволила ее из чего-то настолько жуткого, что наилучший способ уберечь ее рассудок — стереть все ее воспоминания. И вот теперь нечто непостижимым образом влекло ее назад.
— Видишь вон то здание, в котором посередине проросла медная береза? — указала Элли. Это был купол с частично сохранившимся покрытием из мозаичного стекла. Из-за трепета листвы над ним он выглядел, будто объятым пламенем. — Хочешь посмотреть?
Бесс медленно кивнула.
— Здесь похоронена девочка. Ох… очень давно, — объясняла Элли, пока они карабкались по руинам. — Еще до Войны Лилий, когда времена года не менялись и даже само время как будто текло медленнее. В общем, она была маленькой, когда умерла, и ее биологические и суррогатная матери были вне себя от горя. Вот они и построили для нее этот прекрасный мавзолей и заполнили его всем, связанным с дочерью — игрушками, шагами, смехом, воспоминаниями. Видишь…
Они стояли под куполом. Сквозь его треснутые линзы колыхалась листва, придавая видам подобие жизни. Аниматронные игрушки как будто подергивались. В пуговичных глазках разбросанных плюшевых мишек все еще поблескивал остаток разума. Однако все это, вкупе с шелестом листвы, лишь усугубляло ощущение древности и разрухи.
— И они навещали ее здесь… И молились… Плакали… И хоть их дочь умерла, они поклялись, что память о ней не сгинет. Но, конечно же…
— Как звали эту девочку?
— Слушай, Бесс! Ее звали Далла, а меня зовут Элли, если ты не обратила внимания. Так что я вовсе не Далла. Хотя она была моей подругой. Можно даже сказать, лучшей подругой. Вообще-то, единственной. Понимаешь, Далла была из тех единственных детей в семье, которых матери ожидают чересчур долго, и они в итоге оказываются одинокими. Конечно, у нее были все эти игрушки… — Элли звякнула велосипедным звонком. — И она могла получить все, чего бы ни пожелала. Ей надо было лишь попросить. Но то, чего она действительно хотела, ее матери при всей доброте и богатстве дать не могли: она хотела подругу. И вот… — Элли провела пальчиком по треснувшему застекленному контейнеру, наполненному лишь листвой да пылью, — она сделала то, что делали большинство девочек с тех самых пор, как Еве впервые наскучил Адам. Она ее выдумала. И ее звали Элли.
Бесс таращилась на стойку из голографического стекла, в которой плавали лица трех женщин. Они выглядели добрыми, но невыразимо печальными.
— Я задумывалась как часть памятника, — продолжала Элли. — Они извлекли меня из каждого вздоха и воспоминания своей любимой дочки. Милая маленькая выдуманная Элли, для нее за столом всегда есть место, она совершает все шалости и выходки, в которых сама Далла никогда не признается. Элли, которая украла все пончики, хотя стошнило Даллу. Элли, которая мелками нарисовала лицо клоуна на стене гарема. Они потом годами приходили ко мне, чтобы предаваться воспоминаниям. Этот мавзолей — они все достраивали и достраивали его, непрерывно вносили улучшения. Вечно чего-то не хватало. Саму Даллу они хранили в стеклянном гробу, в статисе, поэтому она не разлагалась. Нет, конечно, решиться когда-либо по-настоящему взглянуть на свою мертвую дочь они не могли, но она совершенно не изменялась. Они не могли позволить ей уйти. Даже когда матери постарели, они все равно приходили. Но однажды пришли только две. А потом и вовсе одна, но у нее уже было не в порядке с головой, иногда она думала, что я Далла. Затем и она перестала нас навещать. Медленно проходили века, садовники заржавели, а контракты на обслуживание уже закончились. И люди больше ни к кому на Острове Мертвых не приходили, чтобы отдать дань уважения. Остались лишь руины мавзолея да немного угасающих интеллектов. Вся штука в том, что матери Даллы слишком старались, они сделали чересчур много. А века длятся долго, если ты воображаемая подруга и тебе не с кем играть…
Рассказывая, Элли бродила по мавзолею, то и дело прикасаясь к выцветшим грудам осыпавшегося кирпича и безглазым куклам. Но сейчас она снова стояла подле того продолговатого стеклянного контейнера, который, как теперь заметила Бесс, был разбит с одной стороны.
— И ты вытащила труп Даллы.
— А что мне еще оставалось делать? Самой ей он уже был не нужен, а ее матери давно умерли. Если бы я посмотрелась в зеркало, то, наверное, увидела бы лицо, немного напоминающее мне Даллу. Но я не Далла. Далла умерла, ее оплакали, и сейчас она в Раю, или где-то там, вместе с Вильямом Галилеем, Альбертом Шекспиром и остальными. Я — Элли. И я есть я. И я здесь. — Она высунула язык. — Вот так!
Бесс слышала о концепции похищения тел и знала, что главные Церкви большей частью запрещают его. Наказания, подумалось ей, должны быть весьма суровыми, особенно если похититель является тем, кто не может по праву называться разумным существом. Однако после рассказа Элли и этой заключительной демонстрации розового язычка осудить деяние было сложно. И все-таки ей лучше оставаться поедать ягоды да жарить кротов на Острове Мертвых. В любой другой части Гезиры или же какого-либо из Десяти Тысяч и Одного Миров жизнь для нее окажется не то что сложной, но попросту невозможной… и почти наверняка быстро прервется.
— И как долго это продолжается?
Тут Элли сконфузилась.
— Я не знаю… — Она посмотрела на пляшущую крышу. — Может, уйдем отсюда?
Было приятно выйти в теплый день, пускай даже перекошенные памятники теперь беспрестанно напоминали Бесс, что место это принадлежит мертвым. А что касается Элли, подумала она, глядя на «подругу», которая, обхватив руками грязные колени, сидела на груде камней, — то она права в том, что говорит. Она не гул и не чудовище. Она по-настоящему живая. Затем взгляд Бесс упал на лучевой пистолет. Он выглядит игрушечным потому, поняла она, что наверняка некогда и был таковым. Однако она не сомневалась, что теперь он смертоносен и Элли знает, как им пользоваться. В своем роде, эта кладбищенская малышка была такой же воительницей, как Бесс.
Как будто настало время откровений, и Бесс рассказала ту малость, которую можно было поведать о ее жизни. Долгие дни бесконечных тренировок. Еще более долгие ночи в общей спальне. Насмешливые стишки. Ощущение, что даже в общество изгоев она не вхожа по-настоящему. А теперь — вся ее Церковь и все ее интеллекты словно отреклись от нее, в то время как она должна столкнуться с неким окончательным вызовом, когда сможет доказать собственную значимость.
— Ты имеешь в виду что-то вроде дракона? Чудовище, которое нужно убить?
Она кивнула. Наверняка это будет дракон… или даже квази-дракон. Все остальное неважно. Ее как будто забросили назад в пустое никуда, из которого она и появилась, но бессмысленно натренированную владению мечом и превращенную в создание, которым она теперь является…
Что-то стало шлепаться на ее чешую, оставляя расплывчатые серебристые дорожки, которые тут же принялся копировать ее камуфляж. После некоторого замешательства она осознала, что это слезы.
— Ты что-нибудь помнишь о своей прошлой жизни? — спросила Элли.
Бесс пожала наплечными пластинами брони и пророкотала о ювелирном изделии, которым ей случилось обладать. Вещица на цепочке, овальной формы.
— Медальон?
— Да, по-моему, это называется медальон. Ты знаешь о них?
— Ну конечно. У меня такой есть. А что внутри?
— Что значит — внутри?
Элли рассмеялась и положила свою ладошку на здоровенную латную перчатку Бесс.
— Ты и вправду только и знаешь, как убивать кого ни попадя, Бесс?
А потом объяснила, что медальон состоит из половинок, скрепленных на петлях: как-никак на этом острове можно было отыскать множество образчиков этой или любой другой безделушки. Однако главное, что чувствовала Бесс, было близкое присутствие человека и странное, но исключительно приятное ощущение руки, прикасавшейся к ее необыкновенной плоти.
* * *
Дело шло к вечеру. Рассветные певцы уже издали первые пробные крики, на которые щебетом отозвались птицы. Вопреки некогда популярной поговорке, покинуть Остров Мертвых оказалось намного проще, чем попасть на него, и скоро Элли вела Бесс назад к мраморным ступенькам, по которым они вошли, и вниз, в недра леса. Двигаясь меж колонн через кромешную тьму, Бесс вновь ощутила опасность этого места. Оно гораздо больше походило на обиталище чудовищ, нежели остров над ним. Но Элли вывела. Впереди показалась поляна.
— Придешь завтра?
— Да, — улыбнулась Элли. — Приду.
Бесс поплелась по луговой траве, уже искрившейся росой среди более темных пятен кровоцветков. С шипением открылся люк коляски. Она забралась внутрь и отстегнула меч. Отверстие скважины в центре алтаря кабины, которое, несомненно, скоро доставит ей новый приказ и, быть может, даже извинения за бесцельную трату времени, оставалось непроницаемо черным. Зашипела кормушка, и Бесс поела. Затем, уже собираясь улечься, вдруг вспомнила рассказ Элли о медальонах. Со смутным любопытством она открыла сундучок и вытащила из него украшение. После минутной борьбы половинки раскрылись.
* * *
Настало утро, и хотя для рассвета было еще слишком рано, Бесс уже стояла с мечом на сумеречной поляне рядом с коляской. Она тоже являла собой сумеречное существо — за этим следила ее броня. Но вот запели певцы зари. Вскоре от башни к башне разольется свет. А вот и Элли, выступающая из тени деревьев, бледная, словно очищенная ветка.
— Бесс, ты здесь! — Она едва ли не бежала. И почти смеялась. Наконец, сделала и то, и другое.
— Я же сказала, что буду, разве нет? — Голос Бесс был мягок, насколько только возможно для подобного существа. И печален. Элли замерла.
— Что случилось? — Они стояли в рассеивающихся сумерках в нескольких шагах друг от друга, рядом с проржавевшим жукообразным корпусом коляски. — Ты как будто другая.
— Я не изменилась, — прогромыхала Бесс. — Но я принесла тебе это. Возьми… — и она протянула медальон, поблескивавший и покачивавшийся на серебряной цепочке в ее грубой клешне.
— Та штука, о которой ты говорила… — Вид у Элли был озадаченный и нерешительный. — Медальон. Но это же… — она взяла вещицу в ладошку: там, где они стояли, набиравший силу свет вспыхнул розовым, — мой.
— Открой его.
Элли кивнула. Со всех сторон их окружали красные цветы. Серебро медальона отражало их цвет, который теперь казался кровавым. Пальчиками, гораздо более ловкими и легкими, чем когти Бесс, Элли быстро открыла вещицу. Тут же вспыхнула проекция — маленькая, но весьма изысканная: лица трех женщин. Те же, что парили в стойке из голографического стекла в мавзолее Даллы. Однако на этом портрете они выглядели настолько же счастливыми, насколько там — скорбными.
— Матери Даллы, — выдохнула Элли. — Это твоя вещь, Бесс. Но также и моя…
— Да.
Элли захлопнула медальон. Рассвет уже заливал их, и на фоне кровоцветков Элли была прекрасна — и в тоже время бледна, опасна и резко очерченна.
— Это ведь не может произойти по-настоящему, а? — прошептала она.
— Думаю, должно.
— Не сочиняй, Бесс. — Она почти улыбалась. — Ты уже вспомнила?..
— Нет, не совсем. Но теперь начинаю. Мне жаль, Элли.
— И мне тоже. Неужто мы не способны двинуться своей дорогой и жить собственной жизнью: тебе — воительницей, а мне — всего лишь собой? Мне вправду придется сделать это с тобой?
— Мы связаны, Элли. Мы чудовище — искажение в пространстве-времени. Наше единство — оскорбление реальности. Оно должно быть уничтожено, иначе прорвется еще более худшее. Раздельных путей нет.
Момент убийства близок. Бесс уже слышала ядовитое гудение лучевого пистолета. Она знала, что Элли быстра, но понимала и то, что применение любого оружия, будь то клинок или лазер, является завершающей частью процесса, который любая обученная воительница должна выявить задолго до наступления последнего мгновения. Но как, во имя всех интеллектов, ей сделать это, если Элли — она сама в юности?
И вот этот момент настал. Все часы упражнений и тренировок, все похвалы и брань имамесс словно столкнулись во вневременном миге и превратились в нечто смертоносное, точное и совершенное. Впервые за всю свою изломанную жизнь Бесс выполнила «Холодный шаг вовне» с абсолютным совершенством: она и клинок находились нигде и в нескольких местах одновременно. Элли была почти так же быстра. И с легкостью могла бы оказаться еще быстрее.
Но все-таки в скорости она уступила.
Или почти уступила.
Но этого оказалось достаточно.
Бесс, расплывчатое пятно металла и мщения, перескочила назад, в обычные измерения занимавшегося рассвета. Вокруг нее, все еще брызгающие и разваливающиеся, разлетались останки Элли с Острова Мертвых.
Бесс постояла с минуту, переводя дыхание. Затем протерла и убрала в ножны меч. Теперь ей стало понятно, почему кровоцветки на этом лугу цветут столь пышно. Без них разбросанные повсюду ошметки плоти были бы ужасны до невыносимости. Но что-то поблескивало там, безупречное и незапятнанное. Она подняла. Ее клинок раскромсал все — время, жизнь, вероятность, быть может, даже любовь, — но не цепочку с медальоном. Единственную нить, связывавшую все остальное.
Теперь она все вспомнила. Как будто ничего и не забывала. Игры с Даллой, которая называла ее Элизабет, иногда Элли, изредка Бесс, — все эти эоны назад, когда она была немногим больше, чем многообещающий призрак. Затем долгие-предолгие боль и пустота, пока ею не овладело нечто вроде «остаточной жизнестойкости». То была, подумалось Бесс, та же самая жизнестойкость, что подгоняет любую судьбу бороться за возникновение, даже если в процессе необходимо похитить тело кого-то любимого. Последовали века. Рост или перемены практически не ощущались. Некогда священный остров вокруг нее все более скатывался в разруху и запустение. Но теперь она была Элли, она носила отвергнутое тело Даллы — и была живой. А еще она постигла, что жизнь подразумевает знание, как кормиться, что, в свою очередь, подразумевает знание, как убивать.
Элли всегда была одинока, за исключением нескольких сохранившихся интеллектов из других мавзолеев. Однако до тех пор, пока одним теплым летним утром, когда словно повисший свет был особенно ясен, она не посмотрела вниз за другие огромные острова и не увидела нечто, перемещающееся по поляне с дерганой, но все же грациозной непредсказуемостью, она даже не осознавала своего одиночества. И тогда она нашла путь через переплетенные леса, что раскинулись под катакомбами, и в итоге пришла к открытой поляне и стала с восхищением наблюдать, пока ее, наконец, не заметили, и в размытых вспышках к ней явилось чудовищное создание, на поверку оказавшееся не таким уж и чудовищным.
Но вот этот медальон. Когда-то принадлежавший Далле. Уже когда Бесс протянула его, Элли поняла, что существует лишь одна возможность, как он мог оказаться у Бесс. Время, подобно цепочке медальона, замкнулось и связало их ужасными узами. И тогда Элли поняла, что из них двоих выживет лишь одна, ибо она и была тем чудовищем, убить которое прислали это существо.
Момент убийства, когда изящество, мощь и безжалостность суть все. Однако теперь Бесс вспомнила, как Элли держала лучевой пистолет, как существо-воительница замешкалась и ее лазер выстрелил острыми брызгами. И даже когда Бесс вглядывалась в останки тела Элли среди кровоцветков, к ней возвращалось воспоминание о горелой вони ее собственного расколотого хитина и брони. В этот рассвет она умерла не один раз, но дважды.
И все же она была жива..
Солнце уже совсем взошло. Поляна сверкала росой. Оглянувшись на коляску, Бесс увидела, что люк в ней распахнут, и даже на фоне всего этого утреннего сияния вспыхивает огонь алтаря. Наверное, новые поиски. Новые убийства. Или же приказ вернуться на поправку в чугунные стены Церкви.
Интеллекты Церкви Воительниц были суровы и жестоки, но в то же время они с распростертыми объятиями встречали тех, кого ни одной другой Церкви даже в голову не пришло бы принять. А теперь они вернули Бесс память и придали ей целостность. Теперь она понимала, почему ее прежние поиски представлялись столь бесцельными и почему она не ощущала себя воительницей. Но она воистину являлась ею, ибо совершила этот окончательный шаг в холодное вовне, и изъянов в ней не обнаружилось.
Бесс таращилась на открытый люк коляски и зловещее, манящее сияние изнутри. Однажды она уже забралась туда, сжимая этот медальон, отправленная в долгий миг забытья, и начинала жизнь, которая в итоге привела ее сюда же, назад. Но вот ее взор обратился к окружающему лесу, и она вспомнила нахлынувшее на нее ощущение различных опасностей и тайн, что таились в нем. И, быть может, чудес.
Коляска ждала.
Из люка призывал свет.
Загудел двигатель.
Бесс из Церкви Воительниц стояла — окровавленная, склонив голову — на поляне безымянного леса и размышляла, в какую сторону ей повернуть.
Перевел с английского Денис ПОПОВ
© Ian MacLeod. The Cold Step Beyond. 2011. Публикуется с разрешения автора. Рассказ впервые опубликован в журнале «Azimov\'s» в 2011 году.
Карстен Крушель
Конец сезона охоты
Иллюстрация Людмилы ОДИНЦОВОЙ
1. Предпоследний день охотничьего сезона. Полдень
Уже второй раз за день Герард не находил себе места от досады. Однако он изо всех сил сдерживался, чтобы его приемный отец не догадался, что пасынок буквально кипит от гнева. Разве можно так бездарно тратить время?! Охотники болтали без умолку. О том, кого они застрелили. О том, по кому промахнулись. О том, кого мельком видели в лесу, а кого только слышали. Чаще всего речь шла о вальдхай — легендарных животных со шкурой светло-песчаного цвета, элегантных, невероятно быстрых, смертельно опасных. Герард молчал и только косился на заляпанные зеленой кровью туши мясных крабов да на далекие пики гор.
К счастью, здесь не было ни одного человека из Фирмы.
— Ну что ж, неплохо поохотились, — произнес Фредерик Кауфман, приемный отец Герарда.
Это было неправдой. Остальные тоже делали вид, будто не замечают, что туши мясных крабов с их «юбкой» из щупальцев и увенчанными рогами мордами ужасно маленькие и тощие. Если бы Герард принес такую домой, он точно получил бы выволочку от Фреда. Мадам Кауфман нравилось, когда в ее кастрюлях булькало мясо понаваристее. Это же были крабы-подростки, недостаточно сообразительные для того, чтобы быстро скрыться в зарослях папоротников, покрывавших долину.
— Где вы это нашли?
Джиламо, предводитель группы, поднял руки, словно защищаясь.
— Как будто ты здесь случайно… — ответил он невпопад. — Нет, нет. Я не верю.
Двое других пробормотали что-то насчет зарослей воздушных кораллов на берегу моря. Ну да, сейчас там только заросли. Через несколько недель уровень моря повысится, и кораллы начнут пить воду.
— Скоро время дождей, — сказал Фред. — Здесь становится всё опаснее.
— Мы ничего не боимся, — ответил Джиламо.
Его все называли Лаской за заостренное лицо и какую-то звериную хитрость. Он был тем еще лжецом — это Фреду давно известно. Джиламо много и охотно рассказывал о вальдхай, но все это сплошные выдумки. Фред вспоминал стремительные движения лесных жителей, мелькавших в зарослях. Ему довелось увидеть их очень близко, вдохнуть тонкий коричный запах, исходивший от их шерсти. Быстрые, как леопарды, яростные, как гориллы. В рассказах Джиламо вальдхай всегда представали страшилищами. В полном согласии с политикой Фирмы, для которой таинственные лесные жители были главным пугалом Оранжа. Они понятия не имели, какую красоту пятнают своими глупыми словами.
Герард исподтишка дернул Фреда за рукав, но тот не обратил внимания. Он разговаривал со спутниками Ласки. Его интересовало, какие приметы наступления времени дождей они заметили в пути. Их было немало. Почки на водорослях-пальмах набухли и были готовы раскрыться и выпустить клейкие сетки, чтобы во влажное время года охотиться на планктон. Из своих нор в утесах выбрались тарантулы-следопыты — они успели перелинять и разминали новенькие панцири, придавая им удобную форму, пока те еще эластичны. Звездные кошки также начали покидать свои укрытия, среди их негустого меха мерцали первые чешуйки (строго говоря, подумал Герард, их уже нельзя называть кошками — кто видел кошек в чешуе?). Змеепапоротники больше не прятались в тенистых зарослях и могли напасть, если поблизости находилась их королева. Охотничий сезон заканчивался. Внутренние области гор становились труднодоступными. А точнее — смертельно опасными. В это время года к Герарду всегда приходили ночные кошмары. Ему снилось, что он охотится в дождевых лесах, но не человек, а хищный зверь: стремительный и кровожадный, он впивается когтями в плоть живых существ и вдыхает восхитительный сладкий запах. Сны его пугали.
— А на этот раз вы видели вальдхай? — поинтересовался Фред.
Джиламо хотел уже что-то рассказать, но, взглянув на Кауфмана, тут же прикусил язык: было ясно, что Фред ждет ответа не от него.
— Нет, не довелось, — промолвил один из охотников и покосился на Герарда.
Он явно знал, как связаны вальдхай с тем, что мальчик растет у приемных родителей, и ему не нравился этот разговор.
— Значит, не видели… — задумчиво протянул Фред.
Он посмотрел на небо — в ослепительной синеве у самого горизонта бродила лишь пара маленьких мутных облаков. Рядом с ними кувыркалась стайка голубых скатов. Похоже, они уже туго набили свои питательные мешки и теперь просто играли в догонялки.
Фред перевел взгляд на землю — на расчлененные туши мясных крабов. Совсем малыши. Если бы им дали вырасти, в следующем году каждой туши хватило бы на обед большой семье.
— Приятного аппетита, — процедил он сквозь зубы, повернулся и зашагал дальше по тропе.
Герард следовал за ним. Ему казалось, что мертвые крабы уставились в спину своими тусклыми фасетчатыми глазами. Бр-р… он передернул плечами.
Когда они отошли достаточно далеко, мальчик осторожно спросил:
— Как ты думаешь, они не могли случайно найти… его?
Фред остановился и некоторое время размышлял, поглаживая подбородок.
— Нет, — сказал он наконец. — Они не двигались в этом направлении.
Герард кивнул. Ему хотелось поскорее избавиться от мысли, что всего в двух милях от стоянки горе-охотников в кустарнике лежит тело неизвестного с глубокими колотыми ранами, как будто его убили очень острым и тонким клинком. Фред, когда увидел бедолагу, пробормотал себе под нос что-то про харалужную сталь в шестьдесят три слоя. Они не пытались помочь неизвестному, хотя тот еще дышал. Даже в современной клинике, вроде больницы Мацушита, где широко использовались нанотехнологии, врачам не удалось бы спасти жизнь парню. Герард и рад был бы не думать об этом, но не мог. Как будто кто-то в его голове скреб грифелем по доске — упорно и заунывно. Он вспомнил руки незнакомца в оранжевых пятнах. Ему хотелось спросить приемного отца, что это значит, но он не смел. Казалось, он сам обязан знать ответ, но никак не может его вспомнить.
— Мы должны избегать открытых мест, — произнес Фред. — Не верю, что Фирма это так оставит. Только не в конце охотничьего сезона.
Герард испуганно оглянулся.
— Если они полетят на платформе, нам крышка, — быстро сказал он. — Мы будем как на ладони.
Фред кивнул, и они ускорили шаг. Охота была любимым развлечением на Оранже. Охота на мясных крабов, но также и охота на людей. Собственником планеты считалась Фирма Мацушита. Только у нее имелась лицензия на использование местных ресурсов. Она снабжала техникой перерабатывающие предприятия. Ей подчинялись все: ученые, поселенцы, лесничие, а она заботилась о благоденствии своих акционеров. Мощные квантовые компьютеры в Центре исследований Мацушита генерировали сложнейшие планы, непонятные простым смертным. Но результатом этой деятельности был ежегодный выпуск новых медикаментов, косметических препаратов и других чудес биотехнологии. И пока это продолжалась, Земля была довольна. Что касается местных жителей, то пиар-менеджеры Фирмы приложили немало усилий, чтобы убедить их, что иго Мацушита благостно, а бремя — легко. И всё на планете совершалось по указке непостижимо мудрых машин, покоящихся где-то в холоде космического пространства. Где — знал лишь совет директоров.
Час спустя Фред и Герард действительно услышали шум турбин летающей платформы. Для них это не стало неожиданностью. Они знали, как тщательно Фирма контролирует этот участок. Массивная платформа, оснащенная оружием, сенсорами и камерами, чинно плыла невысоко над землей. Однако охотники успели забраться так глубоко в заросли, что не опасались даже инфракрасного сканера. Им только нужно было сидеть неподвижно. Детекторы движения, которые использовала Фирма, были превосходны, для них не составило бы труда отличить целенаправленные перемещения человеческого тела от мерного колыхания древовидных анемонов.
Атмосфера на Оранже была плотнее, чем на Земле, и здесь широко использовали аэростаты и другие летательные аппараты. Разумеется, это касалось только Фирмы. Для обычных жителей возникали трудности, не связанные, однако, с аэродинамикой. И все же полеты были опасными: можно столкнуться с голубым скатом, а если его затянет в турбину, это закончится катастрофой; можно попасть в грозовой фронт и получить удар молнии, мгновенно выводящей из строя все электронное оборудование. Электрические схемы, хоть и были хорошо защищены, все же легко зарастали мхом, проедавшим металл, или забивались спорами, и даже хитроумные наноботы Фирмы не могли справиться с этой напастью. Приборы выходили из строя слишком быстро и слишком часто, и все инвестиции, которые вкладывали Мацушита в развитие новых технологий, не помогали. В конце концов Фирма решила строить летательные аппараты, подобные этой платформе: примитивные, дешевые и надежные.
Платформа двигалась рывками. Периодически она останавливалась, зависая над каким-либо участком зарослей, чтобы пассажиры могли внимательно изучить его. Иногда из нее выдвигался зонд и брал пробы почвы или растительности. Все выглядело очень мирно, но Фред прекрасно знал, что на борту платформы полно оружия. Наконец исследования были закончены, и платформа тронулась в путь. Когда она исчезла из поля зрения, Фред и Герард выждали еще немного и вылезли из укрытия.
— Оранжевые пятна на теле… — Герард наконец решился заговорить о том, что его тревожило. — Они мне кое-что напомнили.
Фред сжал губы. Фирма утверждала, что родителей Герарда убили опасные хищники, которых они встретили в лесу. Кауфман был с ними согласен, только он вкладывал в эти слова свой смысл. Но сейчас не время это обсуждать.
— И раны… — продолжал Герард. — Они не похожи на следы зубов и когтей… Или…
— Они считают, что это вальдхай, — наконец произнес Фред. — Но, разумеется, это неправда. Вальдхай никогда не делали ничего подобного.
Герард посмотрел вслед улетевшей платформе. Ему никак не удавалось привести мысли в порядок. Оранжевые пятна на руках мертвеца… Рассказы о страшный хищниках… Внезапно он вспомнил собаку мадам Тибальт. Ее шерсть поменяла окраску, разве нет? И когда Герард спросил отца… не родного отца, приемного, но это неважно…
— Иногда живым существам необходимо меняться, — ответил тогда Фред. — Приобретать новый облик, новые способности. Оставлять прошлое за спиной. Это называется «метаморфоз». И здесь такое случается постоянно.
Герард знал, что отец прав. Все животные на Оранже проходили в своем развитии несколько стадий, и каждая сопровождалась метаморфозом. Взять тех же мясных крабов, которые на самом деле больше напоминали морских звезд со множеством лучей. Они выходили из яиц в виде маленьких червей и прикреплялись к грунту. Потом отращивали щупальца и снова обретали подвижность, могли ползать, прыгать, карабкаться на деревья. Затем начинался сухой сезон, и они уходили в глушь леса, забирались, на самую высокую ветку и сплетали кокон, в котором проводили несколько недель. Когда кокон раскрывался, из него вылезали мясные крабы и голубые скаты. Первые спускались на землю и откладывали яйца, вторые взмывали в небо. И цикл повторялся снова… и снова…. и снова…
Но как могло случиться что-то подобное с псом мадам Тибальт? Он не принадлежал Оранжу. Он был обычной земной пастушьей овчаркой.
Герард задал этот вопрос Фреду, но тот сказал только:
— Теперь они улетели достаточно далеко. Мы можем идти дальше. Пойдем прямо или свернем?
Герард обладал феноменальной способностью ориентироваться на местности, и Фред частенько это использовал. Мальчик постоял минуту, посмотрел на пряди летающего мха, которые набиравший силу ветер гнал к северу, а потом без колебаний выбрал направление и зашагал вперед. Фред последовал за ним. Они шли молча. Герард глубоко задумался. Иногда ему казалось, что он не может вспомнить что-то важное, какой-то факт или случай, который все расставил бы на свои места. Может быть, так бывает со всеми пятнадцатилетними подростками? Герард не знал. Сейчас он думал о метаморфозе, о превращениях живых существ, о том, может ли случится подобное с людьми.
Для Фреда темп, заданный Герардом, был, пожалуй, слишком быстрым, но он не окликал пасынка, не хотел тревожить. Они жили вместе уже три года, с того дня, когда родители Герарда погибли в лесу, а мальчик чудом выжил. Фред ни на минуту не поверил в утверждения Фирмы, что во всем повинны вальдхай. Мальчик вроде пришел в себя, только за последние три года не вырос ни на сантиметр. Он был здоровым, сильным, рассудительным. Казалось, там, в лесу, он за секунду узнал в десять раз больше, чем обычно знают подростки его возраста, и не хотел меняться. С ним было все в порядке, каким бы странным это ни представлялось окружающим.
2. Предпоследний день охотничьего сезона. Вечер
Возможно, им повезло… с тем, в чем не повезло. Едва Фред нашел подходящее место для самоустанавливающейся палатки и запустил процесс ее разворачивания, как они вновь услышали — пока еще вдалеке, за пиками гор — рев турбин. К ним приближалась платформа, та же самая или другая, они не знали. Похоже, Фирма плотно патрулировала этот участок леса. На этот раз у них не было времени, чтобы спрятаться: палатка площадью в двадцать квадратных метров стала отличным ориентиром — едва ли ее можно не заметить с высоты. Разумеется, люди Мацушита заподозрят, что Фред и Герард браконьеры, но у них не будет доказательств.
Вся биосфера планеты, все, что можно было добыть и использовать, принадлежало Фирме. Все, из чего можно было изготовить лекарства, косметические препараты, катализаторы. Все, что приносило деньги. Большие деньги. Это знал каждый на Оранже. Продукция Мацушита продавалась на всех населенных планетах. Особенным успехом она пользовалась у тех, кто не доверял наномедицине. Кремы для беременных, безопасные для плода. Препарат «Виргиния 2.0», способный восстанавливать девственную плеву и спасавший ежегодно честь сотен тысяч женщин. Многие люди стали счастливее и активнее, используя препараты Фирмы, и это подарило человечеству миллионы часов продуктивной работы. Рецепт от Мацушита: просто насыпь порошок в кофе и будь весь день на пике работоспособности.
Однако у поселенцев было на этот счет свое мнение, и его лучше всех выразила мадам Кауфман, заявившая, что таблетки и порошки Мацушита — это «медицина для идиотов». Фред и Герард были с ней полностью согласны. Преданные клиенты фирмы явно поклонялись ложным идолам.
Человек Мацушита, спустившийся с небес в лагерь охотников, оказался на голову ниже Фреда. Однако три его телохранителя были достаточно высоки и мускулисты, чтобы внушить уважение любому. Это сам Накавага Исхитори — сэнпай, или, иначе говоря, главный управляющий префектуры, царь и бог здешних мест. «Он прекрасно знает, что, когда проект «Оранж» в один прекрасный день накроется, Фирма отдаст его на растерзание, — думал Фред, пока телохранители молча обыскивали палатку. — И потому спешит насладиться своей властью».
Когда обыск закончился, не принеся результатов, Накавага-сан поинтересовался, не видел ли Кауфман-анта чего-нибудь интересного в окрестностях. Фред знал, что любой японец оскорбился бы, услышав такое обращение, но предпочел казаться более невежественным, чем был на самом деле. Пусть Накавага воображает себя знатным самураем, беседующим с крестьянином — зачем доставлять ему удовольствие и показывать свое раздражение? Поэтому охотник ограничился парой невинных и бессодержательных замечаний о погоде, произнесенных тоном, полным неподдельного уважения к сэнсэю, удостоившему его беседы. Ирония такого рода была любимым развлечением поселенцев Оранжа.
Только Герард смотрел исподлобья. Он не желал принимать участия в этом спектакле. Фред почувствовал мгновенный укол страха. Если надутый индюк Накавага обратит внимание на парня, неприятностей не избежать.
— Скажите, а мальчик знает о вине своих родителей? Или вы не захотели смущать невинную детскую душу? — Тон Накавага был донельзя язвительным.
Герард сглотнул.
— Это был несчастный случай, — произнес он глухо.
Сэнпай только пожал плечами и снова обратился к Фреду:
— Мы встретили сегодня в зарослях охотников и обнаружили у них убитые экземпляры ценных животных. Фирма тщательно следит за соблюдением Конвенции и карает за ее нарушения, поэтому оба преступника были расстреляны на месте.
Фред кивнул. Фирма редко действовала так грубо и прямолинейно. Обычно тех, кому происходящее на Оранже не нравилось, прищучивали более элегантно, так что при всем желании никто ничего не мог доказать. Краем глаза он заметил, как напряжен Герард. Телохранители тоже это заметили и чуть сдвинулись, готовясь прикрыть своего шефа. Не дай бог мальчишка что-нибудь отмочит!
— Мне кажется, это очень жестокое наказание, — тихо сказал Фред.
— Такова политика Фирмы, — ухмыльнулся Накавага. — Семья Мацушита покупает у местных жителей все, найденное ими, по справедливой цене. Каждый новый вид растений или животных, любую информацию о метаморфозах. Поэтому нет необходимости заниматься браконьерством — на это их толкает только злая воля.
«Ну да, конечно, — подумал Фред. — А сама Фирма имеет миллиардные прибыли. И пока это так, никого не интересует, соблюдаются ли законы мирового сообщества на Оранже. Главное, чтобы полки магазинов не опустели. И ваш местный оракул где-то в глубинах космоса будет неизменно вещать, что люди могут позволить себе все, что захотят. И будет прав, черт подери!»
— Мы можем еще чем-то помочь вам, Накавага-сэнсэй? — в голосе Фреда звучала почти подобострастная вежливость, больше похожая на сарказм.
Он чувствовал, что перебарщивает, но ему внезапно стало все равно, что подумает о нем узкоглазый человек. Лишь бы поскорее убрался. Фреду хотелось вывести Герарда из-под огня. Немедленно.
— Безусловно, Кауфман-кисама, — произнес Накавага.
Это обращение было еще оскорбительнее, чем предыдущее, и Герард бросил быстрый взгляд на Фреда. «Пожалуйста, держи себе в руках!» — молчаливо ответил ему приемный отец.
— Мы зафиксировали в этом регионе повышенную активность вируса Оранжа, — продолжал японец. — Сегодня утром всего в нескольких милях отсюда был обнаружен инфицированный субъект. Поэтому будьте внимательны. Если узнаете что-нибудь о вирусе, воспользуйтесь каналами экстренной связи.
— О, непременно! — заверил его Фред.
— Ну что ж, спасибо за беседу, Кауфман-кисама, — Накавага небрежно кивнул и полез на платформу.
Телохранители последовали за ним, выразительно щелкнув на прощание затворами своих автоматов.
«Проклятье! — подумал Фред. — Зачем ты заговорил о вирусе, косоглазый? Мальчик не дурак, может сложить два и два».
Когда гудение платформы затихло вдали, Герард нарушил молчание:
— Значит, Ласка мертв?
— Нет, — покачал головой Фред. — Накавага говорил только о двух расстрелянных.
Ускользнуть от палачей — вполне в духе Джиламо. Но это означало, что платформа будет крутиться в квадрате по меньшей мере до темноты.
— А что это за вирус? — спросил Герард.
Фред мысленно застонал. Это должно было случиться! Когда-нибудь мальчик захочет узнать всю историю. Но почему именно сейчас, именно здесь, в дне пути от побережья? Должен ли он рассказать пареньку о вирусе, который хоть и очень редко, но все же поражает организмы, рожденные на Земле, и заставляет их претерпевать причудливые метаморфозы?
— Сначала мы должны укрепить палатку, — произнес Фред нарочито спокойно, однако взгляд Герарда сказал ему, что вопрос отложен, но не забыт.
Впрочем, установка над палаткой электрической сетки, которая должна была отпугивать мелких животных, и в самом деле заставила их отвлечься от разговора, поскольку требовала полной сосредоточенности. Посмотреть на работающих людей пришли звездные кошки. Некоторые из них все еще щеголяли своим пушистым, блестящим темно-коричневым мехом, другие перелиняли до голой кожи и были особенно пугливыми и агрессивными. В сезон дождей им лучше не переходить дорогу.
Некоторые люди брали летом в дом маленького звездного котенка: им нравилось, когда он шуршал в углах, скрывался в саду и неожиданно выскакивал из кустов, это казалось милым и занимательным. Но время шло, зверь подрастал и становился все более самостоятельным, быстрым, опасным. Тогда его обычно продавали в закупочную контору Фирмы. Из половых желез звездных кошек получался препарат, который замечательно снижал артериальное давление.
Дикие звездные кошки с началом сезона дождей сбивались в стаи и становились по-настоящему опасны. Настолько, что местные жители никогда не посещали острова, избранные кошками для гнездовий.
Герард укреплял электрическую сеть колышками. Он полностью погрузился в свою работу. На Оранже нет такого понятия «слишком осторожный». Здесь ты либо осторожный, либо мертвый.
— Медленно оглянись, — вдруг тихо приказал Фред. — Там, в зарослях, позади стаи.
Герард мгновенно понял, что имеет в виду приемный отец. Одна из звездных кошек отличалась от остальных. Ее хвост был короче, а тело и лапы массивнее. Ее глаза были большими и темными, зрачки — алыми. Но самое необычное — выражение глаз. В них читалась сосредоточенность, совсем не похожая на звериную. Что-то вроде злой воли, осознанной и сдерживаемой ярости. Герард невольно вздрогнул под этим взглядом.
— Что это? — спросил он одними губами: ему не хотелось, чтобы тварь слышала его голос.
Но Фред ответил спокойно:
— Иногда метаморфоз у звездных кошек заходит дальше, чем обычно. И появляется суперхищник. Королева кошек. Их зовут пальментирами — пальмовыми охотниками. Слышал о таких?
— Я думал, это сказки для малышей.
— Как видишь, нет. Эта дама вполне реальна. Они живут на водорослях-пальмах, могут очень далеко прыгать и убивают всех, кого встретят. Разумеется, только когда голодны.
Герард бросил быстрый, осторожный взгляд на кошачью королеву. «Надеюсь, она сегодня уже отужинала».
Фред улыбнулся:
— Не беспокойся. Она только начала превращение. По-настоящему опасной она станет через две-три недели, и тогда ее не сдержит даже электрозащита нашей палатки. Еще одна причина не уходить далеко в лес во время сезона дождей.
— Веская причина, — согласился Герард.
— Верно. Но сейчас мы можем спокойно ложиться спать — электрозащита сработает.
И Фред, пригнувшись, вошел в палатку. Герард еще раз посмотрел на пальментира, но не почувствовал страха. Казалось, им уже доводилось встречаться. Это было одно из тех странных дежа вю, к которым он уже привык за годы жизни с приемными родителями.
Позже, лежа в палатке, он спросил:
— Все животные на Оранже меняются. Все, кроме нас. Почему?
Фред что-то пробурчал под нос, но потом, после долгой паузы, ответил:
— Ты знаешь, что такое ДНК?
Герард кивнул:
— Это код, содержащийся в любой клетке. Он определяет, вырастет ли из зародыша водоросль-пальма или воздушный коралл. И все в таком духе.
— Правильно, — сказал Фред. — Все живые существа на Оранже могут претерпевать метаморфозы за счет того, что обмениваются ДНК. Для этого они используют вирус Оранжа. Он забирает ненужные гены из генома и встраивает новые. И тогда начинается превращение. Личинки превращаются во взрослых особей. Из коконов, висящих на пальмах, выходят голубые скаты. Это удивительно…
Он слышал ровное дыхание мальчика. Кажется, все в порядке.
— Поэтому Мацушита так следят за появлением новых растений и животных. Их интересует, какие новые медикаменты можно из них извлечь, — продолжал Фред, постепенно уводя разговор в безопасное русло. — Теперь пора спать, завтра будет длинный день.
Но Герард долго не мог уснуть. Ему было о чем подумать. Что если человеческая ДНК также способна принять в себя вирус Оранжа? Он ничего об этом не знал. Он только видел, как овчарка мадам Тибальт начала превращаться во что-то… Что-то необычное… Но что послужило причиной? Герард почти ничего не помнил о своей жизни до того, как он оказался у Кауфманов. Двенадцать первых лет словно утонули в густом тумане. Почему он больше не растет? Что произошло с ним? Мадам Кауфман всегда была против, когда Фред брал его в лес. Она любила своего приемного сына и беспокоилась о нем. Фред тоже о нем заботился, но на свой лад. С ним Герард всегда чувствовал себя в безопасности. Он уже засыпал, когда внезапно почувствовал колебание палатки. Мальчик подполз ко входу и отодвинул полотнище. На границе, обозначенной защитной сеткой, мерцали смутные тени. Слышались тихие шорохи. Герард ждал, повторит ли неведомое существо попытку. И вот оно снова осторожно дотронулось до контура электрозащиты. Вспыхнула маленькая голубая молния. Раздался громкий шорох, словно кто-то метнулся в сторону. И все стихло. В воздухе поплыл легкий запах корицы. Герард вернулся в палатку на свое место. В его снах этой ночью тоже пахло корицей и мелькали песчано-желтые силуэты — слишком быстро, так что он не мог ничего рассмотреть. Но это и не нужно. Каким-то образом он ощущал, что все в порядке, все как надо. Фред был рядом, и они занимались чем-то очень важным. Но Герард чувствовал, что у него особая задача. Он еще не знал точно — какая, но был уверен, что поймет это, когда придет время.
3. Последний день охотничьего сезона
Это было неблагоразумно — забираться так глубоко в чащу, так близко к отрогам гор. Не только из-за пальментиров и других опасных созданий. А потому что предстоял долгий обратный путь. Возможно, слишком долгий. В любом случае, сложно придумать правдоподобное объяснение этой экспедиции, которое устроило бы Фирму. Концерн Мацушита наверняка будет недоволен тем, что они находились здесь, а чем чревато такое недовольство, на Оранже хорошо знали.
Герард с тревогой наблюдал за приемным отцом. А вот Фред, казалось, совсем не беспокоился. Он напоминал довольного сытого зверя, который мечтает только о том, чтобы вернуться в свое гнездо и немного вздремнуть. Они хотели собрать почки воздушных кораллов до того, как растения начнут впитывать воду. Но Фред, казалось, забыл об этом плане. Он больше не заговаривал о том, какую цену дает за почки Фирма. Но и о том, что Супермозг Мацушита категорически запрещал поселенцам заходить в лес после окончания охотничьего сезона, больше не было речи. И еще… Фред уже не отвечал на вопросы Герарда. Казалось, у него в голове включился какой-то компас, и теперь Кауфман следует его указаниям, ни на что не обращая внимания. Герард не понимал, что занимает и вдохновляет его приемного отца.
Когда он спрашивал, почему папоротники вымахали на высоту четыре-пять метров, а их слоевища потемнели, Фред говорил ему, что растения тоже проходят через метаморфоз. Во время дождевого сезона они не пользуются хлорофиллом, переключаясь на энергию атмосферного электричества. Однако после этих коротких объяснений Кауфман снова замолкал и продолжал свой путь, словно невозмутимый дух дождевого леса. Герарда это беспокоило все сильнее.
Внезапно Фред забормотал что-то под нос. Герард мог разобрать только отдельные слова: «помощь», «ранен», «привет». Без всякого предупреждения Фред изменил направление, и мальчик последовал за ним, как нитка за иголкой. Они перебрались через неглубокий ручей, который спустя несколько дней превратится в бурный поток, продрались через заросли туманных деревьев, почти бегом преодолели участок, заросший водорослями-пальмами, которые осыпали людей облаком спор.
На вершине холма сидел человек. Подойдя ближе, Герард узнал Джиламо. Одежда охотника была измазана кровью, лицо искажено от боли, он громко стонал. Кауфманы скоро поняли в чем дело: Ласка угодил в клейкую сеть, тонкие нити которой едва заметно поблескивали на земле. Обычно разорвать такие сети для человека не составляло труда, но эта была необыкновенно большой и прочной. Над ее плетением, вероятно, трудились тысячи червей-многоножек. Они так и кишели в лесной подстилке, словно маленькие голодные запятые и тире. Ждали, когда жертва умрет, и они смогут попировать без помех.
Фред вытащил свой вибронож и перерубил волокна. После чего они с Герардом вдвоем оттащили Джиламо прочь от алчущих его плоти тварей. Вообще, холодное оружие было в лесу гораздо полезнее, чем пистолеты и ружья.
— Они выследили нас с платформы, — пробормотал Ласка, — и напали. Использовали зонд для проб. Там были ножи. Длинные, острые, как косы. Они протыкали насквозь…
Фред не отвечал, он осматривал раны. Серьезно, но не смертельно. Лучше, чем могло быть. Ножи из харалужной стали в шестьдесят три слоя не наносят поверхностных ранений, если этого не хочет их владелец.
— Если бы они собирались тебя убить, — сказал Фред, — они бы так и сделали.
Но Джиламо его не слышал. Он взахлеб рассказывал о своем героическом бегстве от платформы. Герард слышал в школе, что обычно такие патрули использовали пушки, в особых случаях — ракеты. Смертоносное вооружение, которое стоило Фирме очень дорого. Одна использованная ракета обходилась Мацушита в такую сумму, на которую семья колонистов могла жить месяц. Естественно, такие расходы не радовали многочисленных бухгалтеров Фирмы и, вероятно, приводили в бешенство знаменитый Супермозг.
— Я бежал, наверное, несколько часов, — продолжал Джиламо. — Все глубже и глубже в лес. Они меня преследовали, потом отстали.
«По крайней мере, это объясняет, почему он нас догнал», — подумал Герард.
Фред содрогнулся от отвращения, как будто заметил нечто на редкость неаппетитное. Герард оглянулся. Ничего особенного. Однако внезапно у него возникло ощущение опасности. Не раздумывая, он вытащил нож. В лесу звериные инстинкты слишком часто спасали людям жизнь, чтобы их можно было игнорировать.
— Это было ошибкой — помогать тебе, — произнес Герард.
Взгляд Джиламо метнулся в сторону, и мальчик проследил его направление.
Ага.
Там, в густом подлеске, под склонившимися до земли ветвями прятался маленький прибор. Рация.