— У меня были сходные видения. Расскажите о своих подробнее.
— Я не могу описать блестящие предметы, поскольку они не похожи ни на что земное. Тем не менее они двигались с величавостью огромных кораблей. Они расцветали белым огнем, который желтел, потом превращались в мерцание, затем — в блестящие облака осколков.
— Боевые корабли, возможно, сражающиеся в ночи. Я видел, как огромные толпы славят Ангелику. Произошла битва. Она была предводителем.
— Женщина-предводитель? Абсурд.
— Почему? В настоящее время молодая королева Виктория — монарх вашей огромной империи. В шестнадцатом веке вами правила королева Елизавета, и она была воительницей. У нас во Франции прославилась Жанна д\'Арк.
И снова мы сидели молча. Но теперь я уже обливался холодным потом, невзирая на ревущий в очаге огонь.
— По моему мнению, Ангелика спустилась откуда-то с очень большой высоты, — рассуждал вслух Норвен. — Возможно, из Тибета, областей, которые еще не исследованы. Я изучил все карты, какие только существуют. Я читал отчеты первооткрывателей Силбрука и Уэбба. Они упоминают горы пяти миль в высоту. Думаю, наши видения — о городах в тех горах. Там территория, размером с Францию, о которой нам ничего не известно… А трупы в видениях? Что вы о них думаете?
— Эпидемия. Ангелика бежала, спасая свою жизнь. Вниз — из прохладного, чистого воздуха. В плотную, насыщенную, теплую, усыпляющую атмосферу людей. Ее мозг одурманен плотным воздухом. Возвращение в горы исцелило бы ее, ведь на моем воздушном шаре, в четырех милях над гостиницей, где мы сидим, ее разум начинает проясняться.
— Никакая это не эпидемия, — возразил Норвен. — У меня было четыре года на размышления. Ангелика не бежала от болезни, ее изгнали. Случилась война. Она была их Наполеоном и потерпела поражение.
— Чересчур уж фантастично… — начал я.
— Гейнсли надеется узнать секреты оружия народа, слушая ее бессвязный бред. Едва разум проясняется, она посылает бредовые видения в сознание всех, кто ее окружает. Вот почему он держит вас на службе. Он хочет выведать секреты, способные изменить мир. Он сделал наброски машин и оружия, которых пока не понимает, но каждый полет позволяет ему собрать все новые фрагменты ее мыслей. Его беда в том, что он всегда должен иметь при себе воздухоплавателя, поскольку в разреженном воздухе подвержен приступам дурноты. Вот почему он убил остальных. Он не хочет, чтобы кто-то другой собрал столько же видений Ангелики. А вас он презирает, поэтому не боится.
Тут я рассмеялся.
— Нелепица! Что может знать Наполеон или Веллингтон про ковку металла, литье пушек, механизм ружейного замка или даже ткань для мундиров! Такое известно ремесленникам, а не генералам.
— Правда? Как изготовить порох?
— Ну, взять серу, уголь и селитру и смешать их в положенной пропорции. Шестьдесят процентов селитры…
Внезапно до меня дошел смысл его слов. Кое-какие важные секреты очень и очень просты.
— Один-единственный прорыв способен изменить мир, месье Паркс. Хватит и простых идей, чтобы их поняли даже генералы и монархи. Порох способен выиграть войну. Изобретите рынок ценных бумаг, и вам будет легче заниматься финансовыми операциями… А вы когда-нибудь задумывались, как изменило мир бухгалтерское дело? Или замена рулевого весла на рулевое колесо? Все это понятно идиоту… или политику.
— Но ведь не каждое открытие приводит к войне…
— Подумайте еще раз. Предположим, вы губернатор такой-то колонии, и до вашего сведения дошло, что кто-то обучает местное население отливать пушки и строить боевые корабли. Что бы вы предприняли?
— Ха, послал бы флотилию канонерок.
— Вот именно. Народ Ангелики не обрадуется, если мы освоим их науку. Не заблуждайтесь, они поставят нас на место, и ради этого уничтожат нашу цивилизацию… Доброго вам дня, месье Паркс.
Он встал, собираясь уходить.
— Подождите! Что вы предлагаете?
— Вам, сэр, я не предлагаю ничего.
— Тогда зачем было встречаться со мной?
— Ну как же, месье Паркс? Когда я сделаю то, что должен, я хочу, чтобы хотя бы один человек знал, что я поступал по зову чести.
* * *
Я не все рассказал Норвену. Ведь я первый воздухоплаватель на службе у лорда Гейнсли, который использовал альтиметр. Ни в одном другом полете Ангелика не могла указать на отметку восемь миль, потому что у моих предшественников такого прибора не было. Восемь миль. Большая часть Земли еще не разведана, но нам известно хотя бы то, что горы не поднимаются на сорок две тысячи футов. Если Ангелика приспособлена к подобной высоте, это означает, что некогда она жила на другом небесном теле. На Марсе, возможно. Планета маленькая, поэтому воздух там, вероятно, разреженный.
Я засел за книги. В середине семнадцатого века на Марсе были замечены полярные шапки и моря, а в 1665 году итальянский астроном Кассини произвел расчеты, показавшие, что день там не слишком отличается от земного. Как я быстро установил, эта планета похожа или была похожа на нашу. Тогда я обратился к литературе о фантастическом. «Человек на Луне» Гудвина был опубликован два века назад и познакомил нас с идеей о путешествиях между небесными телами, а великий Вольтер использовал ту же идею в «Микромегасе». Очевидно, планеты — это иные миры, возможно, обитаемые. Если можно построить подходящий корабль… а вдруг он уже построен?
Для меня вывод напрашивался сам собой: наша планета стала для Ангелики островом изгнания, ее Эльбой.
Мы поднимались на половину той высоты, которая для нее комфортна. Что же она вспомнит, когда совершенно придет в себя, когда ум ее уподобится свежезаточенной кавалерийской сабле? Восемь миль. Очень долгий путь наверх. Шар, возможно, его выдержит, а я нет. Во всяком случае, без моего нового аппарата кислорода, который прошел испытание только на уровне моря.
Нельзя было забывать и про лорда Гейнсли. Говорил ли Норвен правду? Лорд Гейнсли действительно расправился с прошлыми своими воздухоплавателями? И вообще, как быть с ним? Восемь миль — вдвое больше той высоты, на которой ему становилось дурно. Даже с чистым кислородом я опасно близко подойду к пределу моей выносливости. Гейнсли не место на воздушном шаре.
А если, как говорил Норвен, он опасен, я в следующий раз прихвачу с собой старый кремневый пистолет отца.
* * *
День начался превосходно. Воздух был тих, и шар величественно встал над газовым заводом. Предыдущие полеты совершались исключительно в уединении поместья лорда Гейнсли и проходили на разогретом воздухе. Наш первый полет на шарльере проводился без большой огласки и застал всех врасплох. На сей раз вокруг столпились зеваки, явились и газетчики. Гейнсли объявил публике, что будет подниматься один, поэтому на ночь меня и одетую мальчиком Ангелику спрятали в плетеной корзине. Мы прикорнули на дне, пока наполнялся шар и светлело небо.
Жители северного Лондона как будто вознамерились превратить полет в событие. Гейнсли заявил, что собирается определить свойства атмосферы на экстремальных высотах. Он станет замерять направление ветра, температуру, атмосферное давление, влажность и даже интенсивность солнечного света. Заиграл оркестр, собравшиеся закричали ура. Когда Гейнсли заговорил о значении науки и прогресса, я услышал, как двое рабочих сказали: мол, шар полон и шланг подачи водорода надо бы перекрыть.
Гейнсли велел, чтобы шар привязали к крыше газового завода. Один из его людей стоял наготове, чтобы отпустить рычаг, и тогда мы отправимся в путь. Только вот веревка проходила через днище плетеной корзины и крепилась к главному кольцу у основания баллонета. Никто не знал, что я пронес на борт мясницкий нож.
Удар перерубил связующую нить.
Шар прямо-таки прыгнул в небо. На несколько мгновений оркестр завел победный марш, но музыку перекрыли возмущенные крики Гейнсли. Большинство в толпе как будто решило, что запуск произошел по плану, и разразилось радостными криками. Я сидел, скорчившись, чтобы меня не увидели. Ангелика была как всегда безучастна.
Пока нам сопутствовала удача, и это тревожило. Я бы предпочел, чтобы неприятности случились в начале полета, а все хорошее — под конец. А вдруг разобиженный и разъяренный Гейнсли или его люди начнут по мне стрелять… но огромная толпа зрителей не оставила им такой возможности. Я следил за стрелкой часов и через тридцать минут встал на ноги. Альтиметр показывал, что мы поднялись на двенадцать тысяч футов и стремительно идем вверх. Глянув вниз, я увидел, что мы пролетаем над предместьем Лондона, но шар медленно сносит на северо-восток, к полям.
Первые четыре мили мы преодолели за пятьдесят минут. Ангелика снова начала проявлять интерес к происходящему и поглядывать за борт. Как и ожидалось, в голове у меня вспыхивали видения, но на сей раз я не обращал на них внимания. На пяти милях запустил аппарат кислорода. Его эффективность в разреженном воздухе оставалась неизвестной, и мне хотелось возможно дольше растянуть запас химикатов.
Теперь мы были на высоте пиков у северной границы Индии. Если Ангелика происходила оттуда — это наилучшая для нее высота. Однако, как я и ожидал, ее разум не прояснился. Ничего доброго подобное не сулило.
Я знал, что даже с кислородом не протяну долго. Мы находились на высоте, приспосабливаться к которой мне следовало неделями. Двигаясь как можно осторожнее, я старался беречь силы, но мое состояние определенно ухудшалось.
Возникли новые видения — явно не моего разума. Я стоял на балконе, и тысячи славили меня. Повсюду толпились лисы, украшенные золотыми галунами, клепаными ремнями, церемониальными мечами и поясами, которые сверкали крошечными огоньками. Кое-какие, очевидно, украсили свой мех зеленым, пурпурным, синим и желтым орнаментом.
Ангелика застыла возле альтиметра, все еще постукивая по отметке восемь миль.
Не с нашей планеты, теперь это очевидно. Без кислородного шланга она на большой высоте должна была потерять сознание, а такой оживленной и деловитой я ее еще не видел.
Чуждые образы все еще затопляли мой разум. Ангелика находилась в зале суда, мех заседателей был выкрашен черным. Многие лисы указывали на нее то угрожающе, то умоляюще. Не знаю как, но я понимал ход беззвучного разбирательства. Воздух Земли — тяжелый и перегруженный кислородом — стал ее темницей. Слишком много кислорода, слишком высокое давление, слишком жарко. На уровне моря она пребывала в ступоре: изощренное наказание, словно ты постоянно и безнадежно пьян.
Альтиметр указывал, что мы превысили порог в шесть миль, когда ее случайные мысли перестали захлестывать мой мозг. Явное облегчение, но теперь у меня возникли трудности с управлением аппаратом, который поддерживал мою жизнь. И опять-таки повезло, потому что устройство функционировало в точности так, как было задумано. Когда я в следующий раз проверил альтиметр, мы миновали семь миль.
Трудно передать ощущение безмятежности на семи милях над английскими полями. Здесь нет ни птиц, ни насекомых, даже верхушки облаков кажутся маленькими и далекими. Звуки, которые до меня доносились, приглушены разреженным воздухом. И очень, очень холодно. Хотя на мне подбитые мехом пальто и рукавицы, холод проникает сквозь одежду ледяными иглами.
Вот вам первый человек, увидевший небо с подобной высоты! Каждый вдох давался с трудом, хотя чистый кислород поступал мне в рот через трубку. Мысли Ангелики снова просочились в мозг. Уже не случайные обрывки воспоминаний, когда ее разум выходил из тумана на уровне моря, но отчетливые, сфокусированные образы. Она что-то пыталась мне сообщить. Струйка превратилась в поток.
Последний раз я глянул на альтиметр на восьми милях. Мы всё поднимались. Вероятно, где-то на сорок пять тысяч футов. Чужие мысли затопляли мой разум: спецификации, философия, постулаты, сопротивление материалов, законы, ограничения, битвы, почести, поражения. Ангелика теперь управляла аппаратом, а я съежился на дне корзины, прижав трубку ко рту.
Осталась одна, последняя, банка с перекисью водорода, когда Ангелика вдруг посмотрела на меня. Ее лицо словно бы оделось ореолом вспыхнувшего света, и вокруг нас затрещали пурпурные разряды. Только я успел подумать, не воспламенят ли электрические искры водород в баллонете над нами, как взорвалась вспышка самого яркого и чистого белого света, какой только можно вообразить.
* * *
Я открыл глаза под небом глубочайшей фиолетовости, на котором маленькое бледное солнце светило среди редких полупрозрачных облаков. В отдалении сиял город хрустальных шпилей, колонн, укреплений и арок, сам по себе казавшийся произведением искусства. Передо мной по заключенному в камень каналу бежала вода пурпурного оттенка. Прямой как стрела канал тянулся до самого горизонта. Поля по обе его стороны были засажены низенькими раскидистыми деревьями, на которых росли желтые плоды.
— Это не явь, — сказал я.
Рядом со мной возникла Ангелика.
— Конечно, нет. Мы в моем разуме.
— Тогда где мое тело?
— В корзине под воздушным шаром, в восьми милях над землей. Если мы не спустимся через минуту, ты умрешь, но в пространстве разума минуты можно растянуть на часы, так что не беспокойся.
— Ты умеешь говорить…
— Я просто вообразила, будто умею. Это поможет тебе сохранить рассудок.
— Тогда… о чем бы нам поговорить?
— О людях, которых я вижу в твоей памяти. Наполеон, Веллингтон, Цезарь, Александр, Ганнибал.
— Эдуард Норвен считает, что ты — Наполеон в изгнании на Эльбе. Он говорит: нельзя позволить тебе бежать, не то развяжешь новые войны и станешь причиной невообразимых бедствий.
— Он про Ганнибала не говорил?
— Нет. А должен был?
— Ганнибал мужественно и с умом сражался за свой народ Карфагена против Римского государства. После долгой и изнурительной войны он потерпел поражение — скорее, из-за глупости собственного правительства, чем благодаря превосходству римлян на поле боя. Он стал изгнанником. Рим разрушил Карфаген, уничтожил его народ, и целая цивилизация перестала существовать. Даже поля были отравлены, чтобы в том месте никогда впредь не построили город.
— Я читал об этом.
— Тогда вернемся на два тысячелетия вспять.
Ландшафт растворился, и мы очутились где-то на земле, ночью, в городке, напоминавшем мне зарисовки, сделанные в Египте. Я сидел за столом напротив внушительного и энергичного мужчины. Вид у него был усталый, даже изнуренный, но ни в коем случае не сломленный. Улыбнувшись, он поднял бровь.
— Ангелика? — спросил я.
— Для тебя Ганнибал. Позади меня — что ты видишь?
— Человека с двумя кружками на подносе. В одну он подсыпает какой-то порошок. Яд?
— Конечно.
Наемный убийца подошел к нам, поклонился и, поставив напитки, поспешил прочь. У него было лицо Норвена.
— Помни, я Ганнибал, — сказала Ангелика. — Если протянешь руку и выплеснешь содержимое моей кружки в песок, я, возможно, выживу и подниму новую армию врагов Рима. На сей раз я сумею его разгромить. Подумай, что будет приобретено, а что утрачено.
— Но Ганнибал покончил с собой, чтобы избежать позора.
— Ты так думаешь? Историю пишут победители. Кому, как не мне, это знать.
— При твоем правлении будет лучше? — спросил я.
— Хотелось бы думать. Карфагеняне были скорее купцами, чем завоевателями.
Ганнибал поднес к губам кубок с отравленным вином. Не вполне понимая, почему так поступаю, я выбил кружку из его руки.
Сцена растворилась, сменившись современной мастерской. Мы стояли у верстака, на котором лежала разобранной странная конструкция из поршней и клапанов.
— Приводимый в действие обычной паровой машиной, этот аппарат способен понемногу откачивать воздух из камеры размером с небольшую комнату. Он может снизить атмосферное давление до одной десятой того, какое имеется на уровне моря.
— До давления на высоте восьми миль?
— Да. Я могла бы жить в ней и в полной мере использовать свои способности.
— Ты хочешь, чтобы я это построил?
— Вопрос неверный, мистер Паркс. Вы хотите это построить? Я свое дело изложила, теперь вы мой судья. Каков же приговор?
И снова сцена начала растворяться, но на сей раз последовала темнота.
* * *
Мы были на высоте четырех миль, когда я пришел в себя. Дышалось с трудом, но струйка кислорода как будто все еще выходила из аппарата. Ангелика с отрешенным видом сидела на полу.
Когда до земли оставалось несколько ярдов, я выбросил якорь. Его лапа зацепилась за одинокое дерево, и корзина опустилась так мягко, что это была едва ли не лучшая моя посадка. Я помог даме выбраться из корзины и, задержавшись ровно настолько, чтобы сбросить тяжелые пальто и рукавицы, поспешил увести ее в ближайшую рощицу. Мы приземлились на поле недалеко от предместья Лондона и, по моим прикидкам, проделали не больше пятнадцати миль по горизонтали. Вскоре появятся Гейнсли и его люди, чтобы забрать Ангелику и расправиться со мной. Я намеревался спрятаться, пока не соберется большая толпа, ведь он не станет убивать меня при свидетелях.
Через несколько минут у сдувшегося шара появилась пара работников с фермы. Хотя поначалу они боялись махины из плотного шелка, но вскоре начали принимать разные позы на фоне плетеной корзины. Один даже надел мое меховое пальто, изображая воздухоплавателя.
Вот тут и появился Гейнсли, приехал верхом с дворецким, конюхом и двумя подручными. Мои худшие опасения подтвердились, когда он отдал приказ и все четверо его спутников достали ружья и выстрелили в человека в моем пальто. Бедняга упал на землю. Его товарищ поднял руки. Было очевидно, что Гейнсли принял работников за нас с Ангеликой, но вскоре осознал свою ошибку.
— Мужчина и женщина… где они? — заорал он, спешиваясь, хватая одной рукой уцелевшего работника за грудки, а другой приставляя к его лбу маленький американский капсюльный пистолет.
— Откуда мне знать, сэр, — ответил тот. — Я с Фергюсом… Мы тут шар нашли. Думали, постережем его, пока хозяин не вернется.
— Мой воздушный шар был украден человеком, которому принадлежит это пальто. Где он?
— Не знаю, сэр. Когда мы прибежали, пальто лежало на траве.
Искушение убить его, вероятно, было для Гейнсли чересчур велико, но к тому времени приблизился еще один всадник. Одну смерть можно списать на ошибку. Вторая отправит Гейнсли на виселицу, барон он или нет. Он приказал своим людям спешиться и перезарядить ружья, а всадник все приближался.
— Эй там! Сэр! Мы преследуем опасных преступников, укравших этот воздушный шар, — вот и все, что успел сказать Гейнсли, прежде чем всадник достал пистолет и выстрелил ему промеж глаз.
В это мгновение я узнал Норвена. Четверо подручных Гейнсли еще не успели перезарядить свои эйнфилдские ружья, поэтому попытались наброситься на него. Они не знали, что он вооружен одним из новых многозарядных пистолетов Коппера. Пистолет мог выпускать шесть пуль из шести стволов за несколько секунд. Еще двое были застрелены прежде, чем один из оставшихся ударом приклада вышиб Норвена из седла. Он упал, но, лежа спиной в траве, застрелил третьего. Уцелевший поднял руки.
— Пощады, сэр! — закричал он. — Вы же не станете стрелять в безоружного человека?
— А сколько пощады выказали ко мне вы, месье Гаррад? — спросил Норвен и застрелил его тоже.
К тому времени работник вскочил на ноги и улепетывал, что было мочи. Норвен спокойно снял с седла капсюльную винтовку, уверенно и ловко прицелился и выстрелил. Половина головы работника взорвалась, когда шарик в семь десятых дюйма сделал свое дело. Но даже с разделявшего нас расстояния я видел, как на щеках Норвена блестят слезы. Он был хорошим человеком, которого вынудили убивать.
Я лежал совершенно неподвижно. Верно, у меня был пистолет отца, но стрелок из меня неважный, и я, пожалуй, промахнусь по паровозу, стоя на платформе. Норвен убил шестерых шестью выстрелами, и еще одна пуля оставалась у него в пистолете. По всей очевидности, удовлетворившись, что убил Гейнсли и его подручных, и приняв мертвых работников за нас с Ангеликой, он сел на лошадь и ускакал.
Мы прятались среди деревьев, пока у шара не появились новые люди и не обнаружили бойню. Когда прибыли представители властей, я вышел и разыграл деревенщину, опоздавшего к месту событий, и, разумеется, Ангелика была вполне убедительна в роли деревенского дурачка. Нам не составило большого труда ускользнуть и пешком вернуться в Лондон.
* * *
Это случилось два года назад, и с тех пор я преуспел. У меня собственная мастерская, где день и ночь ухает паровая машина, поддерживая работу единственной на планете барокамеры. Она размером с небольшую комнату, и в ней живет Ангелика — при давлении таком, какое наблюдается на высоте восьми миль. В остальном комната удобно обставлена мебелью эпохи регентства, обитой красной с зеленым кожей, снабжена небольшим книжным шкафом, письменным столом, где Ангелика делает чертежи аппаратов, которые мне предстоит строить, и верстаком, за которым она собирает крошечные замысловатые механизмы, похожие на сказочных насекомых с крыльями из голубых и серебряных кружев. Еда и питье поступают к ней через камеру выравнивания, а наружу выходят по большей части чертежи.
Я строю корабль для путешествия в пустоте. Он напоминает обтекаемый паровой поезд без колес. Он, как кузнечик, присел на тонкие суставчатые ножки, работающие от золоченых поршней. Вместо паровозной будки у него сдвоенная воздухонепроницаемая камера с иллюминаторами. Одна сторона — для Ангелики, другая — для меня, и в них очень разное атмосферное давление. Мастерам, которые помогают в сборке, я говорю: дескать, это новый тип бронированного воздушного шара, и в своем невежестве они мне верят.
Детали были изготовлены в сотнях различных мастерских по всей Британии, континентальной Европы и даже Америки. Это красивый корабль с корпусом из латунных трубок, стальных шлангов, в его освещенных газовыми лампами блоках установлены механизмы на кристаллах и запаянные котлы, в которых ничто не кипит. Даже незавершенный, он поражает, когда приведен в действие. Прошлой ночью мы откатили раздвижную крышу мастерской, поднялись в ночь и смотрели на газовые фонари, на дымный туман Лондона с высоты восьми миль. Как легко передовой край превращается в обыденность. Ангелика мысленно говорила со мной, спрашивала, не хочу ли я слетать на Луну, но вчера я был к этому еще не готов. Как легкие, привыкающие к воздуху на больших высотах, мой разум требовал времени, чтобы приспособиться к таким чудесам.
В настоящее время я заказал четыре двигателя иного типа, новое добавление к нашему кораблю. На мой взгляд, смысла в них нет никакого, но Ангелика утверждает: они будут работать. Даровитый и работящий мистер Брунель получил контракт на изготовление некоторых деталей. Если бы он только знал, что на самом деле строит котел, в котором будет содержаться вещество чернее сажи и не имеющее существования в том смысле, в каком мы его понимаем. Фарадей поставляет нам многие из электромагнитных и электростатических приборов; ювелиры Пеннингтон и Бейли шлифуют кристаллы, которые проводят электричество, а часовых дел мастера братья Харли строят навигационные приборы, в которых ничего не понимают.
Прекрасный корабль из золотых трубок и железной брони сможет совершить путешествие к звездам, пусть даже мой разум лишь в самом общем смысле способен постичь расстояния, которые он преодолеет. Корабль будет снабжен емкостью, две секции которой сейчас собирают в мастерских Глазго и Шеффилда, сосудом, который однажды заключит в себе кусочек сердца звезды. С его помощью можно распылить боевой корабль с расстояния десяти миль, использовав не более тысячной доли мощности. Ангелика будет капитаном, штурманом и канониром, но какой двигатель способен работать без скромного кочегара и смазчика?
В каком-то смысле Норвен был прав. Ангелика — Наполеон невообразимо развитой расы, а планета Земля — Эльба, на которую ее изгнали. Норвен ее боялся, но тут он ошибся. Ведь распря у Ангелики произошла с мирами такими далекими, что и не постичь. В конце-то концов, зачем Наполеону завоевывать крошечную Эльбу, когда можно замахнуться на много большее?
Перевела с английского Анна КОМАРИНЕЦ
© Sean McMullen. Eight Miles. 2010. Печатается с разрешения автора.
Рассказ впервые опубликован в журнале «Аналог» в 2010 году.
Бад Спархоук
Папашино лучшее
Иллюстрация Евгения КАПУСТЯНСКОГО
— Я хочу пива, Томми. Я чертовски, позарез хочу пива!
Услышав эти слова через встроенную в шлем рацию и зависнув при этом в 200 тысячах километров над Юпитером, Аллен настолько изумился, что выпустил конец трехсотметровой распорки из сульфопластика, который пытался вставить в положенное место.
— Чего?
— Я сказал, что мне чертовски нужна пинта холодного пива, — рявкнул в ответ Ангус, его напарник и фигура в белом скафандре на другом конце распорки. — Ты там поосторожнее, Томми. Я и так еле держу эту проклятую распорку.
— Извини. — Аллен снова ухватился за распорку и стал направлять ее конец в нужную точку над анкером. — Знаешь, что меня удивило? Я сам об этом только что подумал — о кружечке легкого.
— А я о портере. Горьком, как шлюхина любовь. Но есть еще и эль, и даже пильзенское, и вообще любое пиво, которое делает жизнь стоящей. Я тебе вот что скажу, Томми: жизнь становится хреновой, когда человек не может иногда опрокинуть пинту-другую.
Аллен знал, что под «пинтой» шотландец скорее подразумевал кружку объемом в пол-литра, а не то, что ему подсказывала расовая память. Впрочем, какая разница, если он тут же представил высокий запотевший стакан с жидкостью цвета темного янтаря, и у него потекли слюнки.
Он работал возле Юпитера всего год и уже начал тосковать по дому. Но с этим он ничего поделать не мог, потому что до окончания его контракта с JBI оставалось еще три долгих года. Не имелось и никаких способов утолить его жажду по тому чудесному, хмельному и ароматному пиву, оставшемуся ныне лишь в воспоминаниях. Эти чертовы администраторы станции установили на ней полный сухой закон. «Слишком велика опасность пожара, испарений и нетрезвых работников», — заявили эти нецивилизованные чинуши. Индийцев-чаехлебов этот запрет, разумеется, ни капельки не волновал, упивающихся кофе американцев — тоже. А чем прикажете утешиться канадскому ирландцу в таком богом проклятом окружении?
В одной лодке с ним оказался и Ангус, потомок многих поколений суровых шотландцев, любивших выпить виски и помахать кулаками. «Рожден с жаждой и собираюсь помереть с грехами на душе», — не раз заявлял он. Аллен не сомневался, что его приятелю еще отчаяннее хочется добраться до честного хмельного напитка.
— Как думаешь, можно здесь добыть пивка? — рассеянно поинтересовался он. Подслушать их разговор по рабочему каналу связи не смог бы никто. В наполненных статическим радиошумом окрестностях Юпитера радио было настолько бесполезным, что во время работы они переговаривались по узконаправленному лазерному лучу.
— Ты о контрабанде, Томми? — мгновенно сообразил Ангус. — Слишком дорогое удовольствие. Да и не заказать нам столько, чтобы хватило утолить мою жажду. Если, разумеется, ты не знаешь нечто такое, что неизвестно мне.
— Увы, нет. Кроме того, стоимость перевозки ящика настоящего пива с Земли или даже той жалкой имитации пива под названием «Олимп» с Марса, пожалуй, переплюнет всю сумму на моем банковском счете.
— Тогда надежды нет, — скорбно проговорил Ангус. — Если только…
Распорка наконец-то переместилась на последний миллиметр и встала на место. Аллен быстро вставил анкерный болт в совпавшие отверстия в распорке и скобе и плотно закрепил его гайкой. Теперь они могли вернуться на станцию и скинуть вонючие рабочие скафандры.
— Если только что?
— Если только у нас не будет местного продукта, — медленно произнес Ангус. — Правда, можно попробовать сделать пиво самим.
Мысль Аллену понравилась, хотя он понятия не имел, что им для этого потребуется. Но идея принять холодного пивка, чтобы смыть воспоминания, о неистребимо въевшихся в скафандры запахах мочи и затхлого воздуха, была воистину замечательной.
— Ты всерьез думаешь, что мы сможем?
* * *
— Теперь о том, что нам потребуется, — негромко сказал Ангус, чтобы никто в общей комнате не смог их подслушать. — Нужны рецептура, ингредиенты и кое-какие приспособления.
Аллену тут же вспомнился двоюродный дядюшка, весьма скандального нрава, и его спрятанная в подвале незаконная конструкция из медных котлов, змеевиков и булькающих емкостей, исходящих горячим паром.
— И где, по-твоему, мы спрячем перегонный аппарат?
— Нам не нужен перегонный аппарат, тупица Томми. Моя любимая бабушка, да благословит Господь ее доброе сердце, показала мне, как делается отличное пиво. Необходимы всего лишь большая емкость, вода, хмель, сахар и еще кое-какие мелочи. Это легко. Бабуля варила по сто литров в месяц и почти все употребляла сама.
Аллен приободрился — ему почему-то казалось, что сделать пиво гораздо сложнее.
— Значит, решено. — Он опасливо огляделся и подсел поближе к Ангусу: — Так что, говоришь, нам нужно?
— Ну, если честно, я точно не помню. Но не волнуйся, я поищу рецепт в «Гугле». Большую часть материалов мы, наверное, сможем выпросить или слямзить.
Идея нравилась Аллену все больше, но кое-что не давало ему покоя:
— Ты сказал, нам понадобится емкость. Где мы ее спрячем? На станции просто не найти укромного уголка, за которым бы не следили камеры.
— А я не говорил, что емкость нужно обязательно держать на станции, — возразил Ангус и махнул рукой в направлении Вселенной в целом и Юпитера конкретно. — Можно спрятать ее снаружи: привязать к стыковочному кольцу или поднять к антеннам, где она будет смотреться еще одной загадочной хреновиной среди прочих. Ее трудно будет заметить, понимаешь? А нам останется лишь придумать, как держать емкость в тепле. Насколько я помню, для созревания пива нужно тепло.
— Солнце, — задумчиво произнес Аллен. — Да, точно. Мы сможем использовать идею «черного тела». К тому же если покрасить тару черной краской, ее нелегко заметить. С другой стороны, нам тоже до нее будет труднее добираться. Все же лучше держать ее в надежном месте на станции. Здесь мы сможем за ней приглядывать.
Ангус хлопнул ладонями по столу:
— Значит, решено. Знаешь, Томми, я буквально чувствую, какова на вкус наша первая бочка пива!
* * *
Пока Ангус занимался рецептурой и инструкциями, Аллен обшарил станцию в поисках чего-нибудь такого, что сошло бы за бродильный чан. Исходя из того, что он пока узнал, емкость требовалась довольно большая (литров сорок или пятьдесят — в самый раз) и с плотной крышкой, чтобы не дать пиву выкипеть и улететь в космический вакуум.
Свалка возле научной секции поначалу выглядела многообещающе, но оказалась бесполезной. Очевидно, местная ученая братия принципиально не могла допустить, чтобы даже хлам пропадал зря, и при постоянной нехватке оборудования и запчастей пускала в ход для своих проектов все, что плохо лежало.
Возле столовой ему повезло больше. Аллен наткнулся на две столитровые бочкообразные канистры из-под воды, которые только что заменили полными и выставили в коридор, где любой желающий мог их забрать. Аллен решил, что уж лучше он приспособит канистры для благородной цели, чем позволит ученым уволочь их для очередного бесполезного эксперимента.
Дальнейшие поиски в шкафчике для хозяйственных мелочей одарили его четырьмя рулонами изоленты и двумя баллончиками черной краски, предназначавшейся для проекта, которому обрезали финансирование.
Увидев канистры, Ангус не пришел в восторг:
— Нам ведь нужно наполнить этих поросят, Томми. При нашей норме пять литров в день на человека нам столько никогда не набрать. Люди заметят, если мы пару раз не примем душ.
— Я даже не удивлюсь почему, — принюхался Аллен. — Из запасов станции мы точно не сможем потихоньку ее сливать — за ними слишком внимательно следят. Нас поймают быстрее, чем мы успеем заполнить первую канистру.
— Я связался со своей бабулей, и она отправила нам посылочку, — сообщил Ангус. — Чудесный пирог из ячменного солодового экстракта, пакетика пивных дрожжей и полкило сушеного хмеля. Но сусло придется варить самим.
— Чего варить? — изумленно переспросил Аллен.
— Сусло. Это такая бурда, из которой получается пиво. Ее обычно варят из пророщенного зерна.
— И где нам здесь найти зерно? Единственное, что у нас тут есть, — та чертова соя, которую выращивает Сид.
Ангус задумался.
— Бабуля сказала, что дрожжам в принципе по барабану, из чего сварено сусло, лишь бы в нем хватало сахара. Так что я совершенно уверен: соя нам подойдет.
— Фу! — скривился Аллен. — Даже думать не хочу, какой вкус будет у этого пива.
— Наверное, как у тофу. Может быть, бабулин солод улучшит вкус. Я тоже не хотел бы связываться с соей, но куда деваться, когда одолевает жажда? Вряд ли оно получится намного хуже той легкой мочи, которую сосет большинство американцев.
Аллен поморщился. Как-то раз он ненадолго съездил в Штаты, где и отведал этой уникальной мерзости. К счастью, он обнаружил там и несколько мелких пивоварен, в которых преданные своему делу спецы все еще варили классический продукт.
— Тогда я поинтересуюсь у Сида, не найдется ли у него чего-нибудь, подходящего для нас, — решил он. — Как думаешь, сколько нам потребуется?
— Сид — противный парень, он все время подозревает, что кто-то плохо обращается с его растениями. Я раньше думал, что биологи оптимистичнее смотрят на жизнь. — Ангус вздохнул. — Ведра два чего-нибудь, содержащего крахмал и пригодного для сусла, должно хватить. Уж больно объемистые канистры ты раздобыл.
— А как быть с водой? Решил что-нибудь?
— Ну… — сказал Ангус, помедлив, — столько воды мы сможем добыть, немного расширив круг заговорщиков.
— Немного! И кому ты успел рассказать?
— Не будь таким жадным, Томми. Подумай лучше о пиве, которое мы будем пить. Ты ведь не обделишь других парней, которых жажда мучает не меньше, чем тебя? Особенно если они согласятся пожертвовать немного воды в интересах нашего проекта?
— Скольким, Ангус? — Чем больше заговорщиков, тем выше шансы на то, что их раскроют.
— Ну, сперва я поговорил — очень осторожно, заметь, — с парнями, которые занимаются регенерацией и очисткой воды. Понимаешь, работать возле конденсаторов очень жарко, все время хочется пить, поэтому они охотно согласились подбрасывать нам по нескольку литров — примерно половину того, что нам нужно, — в обмен на скромную компенсацию.
Аллен ощутил, как у него поднимается давление.
— Насколько скромную, Ангус? — медленно проговорил он.
— Десять литров, — ответил тот и очень тихо добавил: — С каждой партии.
— Не так уж и плохо, — согласился Аллен, прикинув, что каждая канистра даст им не менее пятидесяти литров пива. — Нам все же кое-что останется.
Ангус кашлянул.
— Потом я потолковал с ребятами из столовой — беднягам отчаянно хочется промочить горло. Поверь, Томми, я их жажду почувствовал, прямо как свою! Все они отличные парни. Они согласились спрятать наши канистры в надежном месте.
— Сколько? — уточнил Аллен, гадая, какую долю придется отдать парням из столовой.
— У них есть закуток между отсеками кухни. Там тепло и темно, и он неподалеку от внешнего кольца, где сила тяжести побольше, что поможет гуще осесть. А самое приятное, что они хотят всего литр. — Он помолчал. — Каждому.
— Только за укромный закуток?
— Еще они помогут нам сварить сусло, и каждый пожертвует немного воды.
— Так сколько пива нам придется отдать? — еще раз спросил Аллен, боясь услышать ответ. — Сколько там парней?
— Пять работящих и честных сынов прерии, Томми. Ты ведь не откажешь им в капельке удовольствия, верно?
Аллен быстро подсчитал. Пять литров в неделю, плюс доля с водоочистки, плюс их с Ангусом рационы… При таком раскладе канистры наполнятся за месяц, а то и быстрее. Значит, благодаря Ангусу они получат около сотни литров пива, из которых примерно тридцать нужно отдать. Как ни крути, это все еще будет вполне приличная прибыль с их инвестиций.
Но когда Сид потребовал литр пива за каждый килограмм обработанной сои, их доля существенно уменьшилась.
— Лучше полпинты, чем ничего, — решил Ангус, услышав эту скверную новость, — но и хоть что-нибудь тоже лучше, чем ничего.
* * *
Первую партию они замешали во время пересменки, когда почти все администраторы JBI спали. Ангус отвесил нужное количество проросшей сои, которую они обжарили, прокипятили и тщательно процедили, получив в результате сахаристое сусло. Разлив его по канистрам, он добавил в каждую щепотку дрожжей, чтобы запустить брожение, тщательно раздробленный хмель, порцию бабулиного ячменного солода и плотно завинтил крышки.
Аллен принюхался:
— А сусло-то попахивает. Вряд ли мы сможем вентилировать канистры на кухне.
— Может быть, газа получится не так уж и много. А крышка плотная, вонь не должна пробиться.
Для верности Аллен обмотал крышки изолентой. Затее придет конец, если администраторы почувствуют хотя бы легкий запашок с кухни.
— Теперь будем ждать недели две, от силы месяц, — сказал Ангус. — А потом отведаем первое пиво, сваренное возле Юпитера. Кстати, Томми, как ты назовешь наш продукт?
Аллен задумался. «Юпитер» — слишком очевидно, слишком просто. Не подойдут для пива и названия спутников папаши-Юпитера — Ио, Ганимед, Европа или Амальтея. Они годятся разве что для презренного утонченного вина, но только не для доброго честного напитка. И тут он заметил в иллюминаторе краешек Юпитера.
— А как насчет «Папашино»?
Ангус широко ухмыльнулся:
— Мне нравится. «Папашино» — правильное название для пива.
— Можно и круче. Давай назовем его «Папашино лучшее».
Ангус секунду подумал и согласился:
— Точно, так даже лучше. Ты гений, Томми.
* * *
Следующие несколько дней Аллен проверял температуру канистр, прикладывая к ним ладонь. На четвертый день он заметил, какими тугими стали стенки. Наверное, пивоварам следовало оснастить канистры воздушным клапаном.
Что ж, пожалуй, мысль здравая.
Проверив канистры следующим вечером, Аллен не сомневался: они раздуваются, как воздушные шары. Из удлиненных цилиндров обе превратились в объемистые бочонки.
— Это все чертов газ, который выделяют дрожжи, — заключил Ангус. — Если давление не сбросить, канистры могут взорваться.
На секунду Аллена охватила паника. Если выпустить бродильный газ в атмосферу станции, по запаху станет очевидно, чем они втихаря занимаются. Ему живо представилось, как разгневанное начальство выдворяет его на Землю, лишив заработанных денег. Такого он допустить не мог.
— Надо перетащить канистры в шлюз. Там мы сможем выпустить газ так, что запаха никто не почует.
* * *
Несколько часов спустя, когда горизонт очистился, а один из заговорщиков встал на стреме, они развязали крепежные веревки и вытянули ближайшую канистру из укрытия.
Разбухшая емкость едва пролезла в люк. Она шумно отскакивала от стен, пока ее катили к ближайшему шлюзу, и все это время Аллен благодарил небеса за то, что сейчас почти все начальство спит.
Пока Ангус закрывал внутреннюю дверь шлюза, Аллен закрепил внутри контейнер. Когда он чуть-чуть отвинтил крышку, чтобы сбросить давление, вместе с газом вырвалась и обильная пена, зато контейнер быстро сдулся и принял исходную форму. Запах стоял более сильный, чем прежде, но не такой неприятный.
Теперь осталось лишь вернуть контейнер в укрытие и притащить в шлюз другой. Пара пустяков, решил было он, начав поворачивать запорное колесо на внутренней двери.
И уже на последних оборотах он кое-что сообразил и остановился. Как только откроется внутренняя дверь, весь газ из шлюза — и, что еще хуже, запах — вырвется и попадет в вентиляционную систему станции.
Аллен отдернул руку от колеса и задумался. Имелось очевидное и простое решение. Нужно лишь открыть наружный люк, и газ улетит из шлюза. Единственный недостаток такого решения — вместе с газом наружу вырвется и воздух. А такое приключение Аллен вовсе не жаждал испытать.
Отчаянно жестикулируя, шевеля носом и изображая тонущего, он ухитрился донести проблему до Ангуса. Его лицо, с трудом различимое через крошечное окошко в стенке шлюза, отражало нарастающую тревогу, когда он поглядывал по сторонам, ожидая, что в коридоре вот-вот кто-то появится.
Аллен подумал, что ему надо лишь надеть дыхательную маску или скафандр. Но, оглядевшись, он понял: все маски остались снаружи, в раздевалке. И скафандры тоже.
Вот тебе и решение…
Ангус пантомимой посоветовал задержать дыхание. Такой вариант мог бы сработать, если бы на заполнение шлюза воздухом не требовалось больше времени, чем Аллен смог бы задерживать дыхание. Для проверки этой идеи он набрал в грудь побольше воздуха и отсчитывал секунды, пока не пришлось вдохнуть снова.
Нет, понадобится вдвое больше времени, чтобы закрыть наружный люк и восстановить давление в шлюзе.
Давление воздуха! Вот и решение. Если он выпустит из шлюза только часть воздуха, лишь бы понизить давление внутри, а воздух еще останется пригодным для дыхания, то можно будет открыть внутреннюю дверь, воздух из станции ворвется в шлюз, а он быстро выберется из него, закроет дверь и выпустит в космос проклятый газ вместе с запахом. Блестящая идея, решил он.
Все прошло гладко, как по маслу. Лишь пара хлопьев пены и легкий запашок прокрались вместе с ним внутрь. Аллен быстро развернулся, захлопнул внутреннюю дверь и нажал кнопку сброса давления. Получилось даже лучше, чем он планировал.
Но тут он сообразил, что контейнер вместе с половиной их запаса пива все еще находится в шлюзе. А если они откроют наружный люк, чтобы выпустить газ, плотно закрытый контейнер раздуется и почти наверняка взорвется.
Не колеблясь, он выключил сброс давления и начал восстанавливать в шлюзе нормальную атмосферу, чтобы они смогли забрать контейнер. И наплевать теперь на запах, решил Аллен, надеясь, что частичная продувка шлюза успела решить проблему.
Выпустить газ из второго контейнера было уже нетрудно.
* * *
Две недели спустя Аллен грустно покачал головой, разглядывая емкости с бурой жидкостью и толстым слоем осадка.
— Что-то мы упустили, Ангус…
— Не понимаю, — протянул приятель. — Не представляю, как выпуск газа мог так повлиять на брожение. Бабуля всегда выпускала газ через бродилку.
— Может быть, дрожжам перестала нравиться соя? — предположил Аллен.
— Да какая разница… Главное, что эту партию мы запороли. Придется начинать все сначала.
Аллен скривился:
— Нет. Пока не выясним, где допустили ошибку. Что скажешь, если мы спросим совета у кого-нибудь из биологов? Наверняка найдется парень, который не откажется поделиться знаниями. — «И возьмет еще один налог с нашей тающей доли», — мысленно добавил он.
* * *
— Похоже, ваши микроорганизмы перестали расти, потому что им просто не хватает сахара, — сказал биолог Фред, быстро исследовав принесенный образец.
— Может, соя попалась плохая? — предположил Ангус.
— Соя для этого не слишком подходит. В ней мало крахмала, который можно превратить в сахар.
— Зато мы уверены, что воздуха дрожжам более чем хватало, — заключил Аллен.
Фред ненадолго задумался:
— Возможно. Это анаэробный процесс, поэтому избыток кислорода может его замедлить. Лучше поддерживать концентрацию углекислоты высокой. Насколько энергично вы перемешиваете смесь?
— Каждые два дня выпускаем газ в шлюзе. Этого хватает для встряски?
— Ну, при нормальной силе тяжести мертвые дрожжи падают на дно, поэтому оставшаяся колония продолжает расти на обнажающейся поверхности. Однако при нашей пониженной гравитации этого может не хватить. К тому же это препятствует дальнейшему размножению дрожжей. Так что, парни, если хотите, чтобы ферментация прошла до конца, вам надо придумать, как аккуратно перемешивать смесь.
Аллена охватило смятение. Партнеры очень разозлятся, узнав, как бездарно они с Ангусом загубили общее дело.
— Значит, эту бурду нужно вылить и начать все сначала? — печально проговорил он.
— И где мы снова возьмем столько воды? — процедил Ангус.
— Пожалуй, подобное не потребуется, — заметил Фред. — В образце все еще есть живые дрожжи. Думаю, вам нужно лишь добавить щепотку сахара, чтобы снова запустить брожение. Кстати, за этот совет я требую дополнительную пинту.
Аллен застонал.
* * *
Заговорщики вернулись на тайную пивоварню, и Аллен бросил в первый бочонок несколько крупинок сахара.
— Думаю, он имел в виду порцию побольше, — заметил Ангус.
— Он сказал «щепотку». Столько я и добавил.
— А по-моему, он имел в виду гораздо больше, — возразил Ангус. — Пять крупинок на такой контейнер — это с гулькин нос.
Аллен почесал макушку:
— Гм-м… пожалуй, действительно маловато. Он насыпал в контейнер еще немного.
— Да что ты скромничаешь? Вечно у тебя полумеры, — не согласился Ангус. Он выхватил у Алена пакет с сахаром и щедро сыпанул в контейнер целую горсть. — Вот теперь достаточно, это точно!
— Что-то ничего не происходит, — усомнился Аллен, подождав несколько секунд, и энергично встряхнул бочонок. — Только немного пены.
— Пена из-за того, что ты его трясешь! И, наверное, поранил бедных малышек. Оставь их в покое. А мы посмотрим, заработал ли Фред свои две пинты.
* * *
На следующий день прибыл груз распорок, и босс пожелал, чтобы их немедленно пустили в дело. Аллен с Ангусом возражать не стали. Двойная оплата за сверхурочную работу устраивала, пусть даже работа эта была тяжела, и после возвращения со смены они вымотались до предела. Они едва успели проглотить пару кусков, как их одолела сонливость, и они блаженно рухнули на койки.
Аллен проснулся из-за того, что его энергично тряс напарник.
— Вставай, черт побери! — прошептал Ангус. — Надо немедленно заняться пивом. Кажется, из-за сахара у нас новая проблема.
Одну из работниц кухни встревожило то, как вспучились пластины пола над тем местом, где хранились бочки. Она испугалась, что администратор кухни обнаружит бочки, если заглянет туда.
* * *
Когда Аллен заполз в их укрытие, он не поверил своим глазам. Ближайшая бочка настолько раздулась, что уперлась боками в стенки. Пластик стал тугим, как кожа на барабане, а его наружная поверхность покрылась мельчайшими трещинками.
— Я ведь говорил, что ты кинул слишком много сахара, — крикнул Аллей через плечо. — Теперь надо опять сбрасывать давление.
— И как ты собираешься это сделать, умник? Бочки так выросли, что уже не пролезут сквозь люк. Надеюсь, ты не собираешься выпускать газ прямо здесь?