— Нет…

Окончательно сбитый с толку Мурыгин последовал за рассерженным Стоеростиным. На пне творилось нечто феерическое. Наросты, короновавшие спил, стали заметно выше, крупнее, вычурнее и, что самое удивительное, приняли разные цвета. Казалось, яркие пятна зазывно помигивают. Обман зрения, скорее всего.

— Ага… — злорадно проскрипел Костик. — Подлизывайся, подлизывайся теперь… — Присел на травянистый бугорок, обернулся к Мурыгину, добавил сварливо: — Имей в виду, он не только гладит, он еще, оказывается, за шкирку берет…

— За шкирку?..

Я вопросительно оглядел присутствующих, они заговорили охотно и разом, с каждой новой подробностью, новой деталью (многие из которых оказались потом созданными игрой воображения) втягивая меня в эту необычную историю.

— Ну не совсем за шкирку… Поперек туловища… Дрессировщик хренов!

Впрочем, к необычному я был готов. Все сошлось: одиночество и опустошенность, зимой мы наконец расстались с женой, я засел на даче, не писалось, не думалось, нежданно-негаданно попал в больницу — сломал левую руку, поскользнувшись на мокрых ступеньках крыльца, — и вот лежу теперь в палате номер семь. Номер шесть, хотелось бы сказать, слушая и созерцая сейчас своих соседей в ядовито-розовых пижамах, да не позволяет критический реализм. Да, прошу прощения, я писатель.

— Даже так?.. — осунувшись, пробормотал Мурыгин. Попытался представить, содрогнулся. — Слушай, — сказал он, присаживаясь рядом, — может, нам, пока не стемнело, в город вернуться?.. Давай решать.

Итак, я писатель и лежу в палате номер семь. Моя койка в углу у окна — кусты сирени и боярышника в предзакатном огне. Рядом через тумбочку расположился Василий Васильевич (бухгалтер из совхоза, под шестьдесят, перелом бедра). В углу по диагонали на доске, покрытой простыней, мучается Игорек (шофер, восемнадцать лет, два сломанных ребра в дискотеке). А прямо напротив лежит и смотрит мне в глаза тот самый старик.

Стоеростин не ответил. Ладно, пусть подумает. Тем более что и сам Мурыгин сильно сомневался в разумности своего предложения. Ну, допустим, вернутся… А дальше куда?

Я начал отходить от сладковатого наркотического дурмана: утром хирург Ирина Евгеньевна занималась моей злосчастной рукой. Мы втроем успели слегка познакомиться и слегка разговориться, и Василий Васильевич уже успел пройтись недоверчиво насчет моего писательского удостоверения, и я его предъявил — как вдруг старик открыл голубые глаза и сказал:

— Ну все… все… — расслабленно произнес Костик. — Помирились, отстань…

Была полная тьма… — Помолчал и добавил: — Полевые лилии пахнут, их закопали. Только никому не говори.

Сергей Арсентьевич неприязненно покосился на товарища. Стоеростин сидел с умиротворенно прикрытыми веками и блаженной улыбкой на устах. Потом за компанию погладили и Мурыгина.

Вот так он пугает каждого нового человека — именно этими словами, — отозвался Василий Васильевич на мой вопросительный взгляд. — Ноги кипятком обварил, кастрюлю с бульоном на себя опрокинул… Он, понимаете, не в себе.

С прискорбием надо признать, что принципиальностью Костик не отличался никогда. Упрямство — да, упрямство твердокаменное! А вот принципиальности ни на грош. Если ссорился с кем, то ненадолго, и, кстати, окружающие пользовались этим вовсю. Сколько раз внушал ему Сергей Арсентьевич: будь тверже, умей себя поставить! Это в советские времена страна была большой богадельней, а теперь с тобой никто нянчиться не будет. Демократия юрского периода! Сожрут и не подавятся. Оглянуться не успеешь — окажешься без денег, без дома…

— Нервный шок? От кипятка, что ли?

Не внял добрым советам — так в итоге и приключилось.

— Да что кипяток! Он совсем не в себе.

— Слушай!.. — не вынес Мурыгин. — Но это унизительно в конце концов — за шкирку! Ты еще мяукать начни, с бантиком на веревочке начни играть… А как же, прости за напыщенность, человеческое достоинство?

— Сумасшедший?

— Чего-чего?.. — не поверил своим ушам Костик. Оглянулся, уставился изумленно. — А когда из тебя долги вышибали, где оно было, это твое человеческое достоинство? За шкирку! Тебя там, думаю, даже и не за шкирку брали…

Можно, наверное, и так сказать, — Василий Васильевич поморщился. — А человек хороший тихий, никогда ни на что не пожалуется, все время молчит. Только вот мало что понимает и никого не узнает.

Мурыгин поперхнулся. О том, как из него вышибали долги, он бы предпочел не вспоминать вообще.

— Амнезия, — вмешался Игорек, — памяти то есть нет.

— Или вот работал ты в газете, — с неспешной безжалостностью продолжал Костик. — Был ласков с начальством. Редактору подмурлыкивал, заведующему отделом… Потом нашкодил не там, где положено, и вышвырнули тебя на улицу… Скажешь, не так?

— И слава Богу, — ответил на это бухгалтер.

— Не так! — сказал Мурыгин. — Я тогда на принцип шел!

— Вы считаете память наказанием? — разговор все больше занимал меня, а тут еще упорный взгляд, устремленный прямо мне в лицо.

Костик всхохотнул.

— Небось у каждого найдется какая-то гадость, о которой вспоминать неохота, правда?

— Ну да, ну да! Раз пострадал, то, значит, за правду… Знаешь, не удивлюсь, если выяснится, что кошки тоже шкодят из принципа. Ну, а как насчет Раисы свет Леонидовны?.. Она-то тебя за что вышвырнула? Тоже за правду пострадал или все-таки нашкодил?..

— Правда.

Мурыгин хотел встать, но Костик его удержал.

— А Матвеич пережил настоящую трагедию. В одну ночь жены и дочери лишился.

— Серый… — проникновенно молвил он. — Пойми, каждый из нас в какой-то степени кот… Вот ты, например, меня сегодня утром у колодца носом в пасту натыкал… Я ж не обижаюсь!

— Что с ними случилось?

Сергею Арсентьевичу стало неловко. Вставать раздумал.

— Убийство, дело темное.

— Что-то жрать хочется, — сообщил он, расстегивая сумку. — Ты как?

— Кто ж их?..

— На подножном корму, — с достоинством ответствовал Костик. — Полна миска деликатесов…

— Если б знать! Если б он знал, он, может, и не тронулся бы.

— Правда, что ль, деликатесы? — усомнился Мурыгин.

— Но убийц искали?

Стоеростин тут же сходил к пеньку, принес образцы для дегустации. Мурыгин, посомневавшись, принял из рук друга увесистый багровый отросток, пахнущий копченостями, отведал с опаской… Да. Это не пища. Это снедь.

— А как же! Из самой Москвы следователь приезжал. И собака бегала ученая. И по всем улицам ходили, со всеми разговаривали, вызывали. Ну, не нас, конечно, мы из совхоза, все-таки три километра от поселка… а поселок весь переворошили.

— Все на вкус одинаково?

— Когда же это произошло?

— Черное было все одинаково. Вроде отбивной… А подлизываться начал — сам видишь: и цвет разный, и вкус… Не знает уже, чем угодить. Малиновую попробуй…

Давно уж, несколько лет. Сколько лет, Игорек?

Мурыгин попробовал\'. Нет, малиновая, пожалуй, на десерт.

— Давно. Пять или три. А вы сами ничего не слышали? — обратился Игорек ко мне. — У вас дача в Отраде?

— Ладно, убедил. Только подожди минутку. Сейчас вернусь… — И Сергей Арсентьевич поднялся с пригорка, прикидывая, за которое дерево отлучиться.

— Я здесь недавно, с весны.

— Ящичек — там, — глуховато сообщил Стоеростин и ткнул пальцем куда-то в сторону осиновой рощи.

— Ну, тогда вы ничего не знаете. У них, говорят, золото было.

— Ящичек? — не понял Мурыгин.

— Золото! — Василий Васильевич усмехнулся. — Какой дурак будет на даче золото хранить?

— Туалет, — отрывисто пояснил Костик. Лицо его снова стало сумрачно, чтобы не сказать, угрюмо. — Горшочек. У рощи ложбинка, а в ней вроде как дымок такой по дну стелется… сероватенький… Вот только туда. И никуда больше.

— А может, они на даче и скрывали как раз.

— Да, Матвеич наш валютчик известный — врачом в больнице московской работал. Горы золотые. А вот, болтали, кто-то там к кому-то ходил… то ли к жене его, то ли к дочери… кто-то, знаете, со стороны…

Глава 6

Дверь отворилась, вошла медсестра, молоденькая, хорошенькая, во всем белом, шуршащем (Верочка — впоследствии мы с ней подружились). Верочка принялась менять повязку Матвеичу, обнажая багровую запекшуюся кожу. Она снимала бинты медленно и осторожно. Старик дернулся, побледнел и закрыл глаза, но молчал. Наконец экзекуция закончилась, медсестра направилась к двери. Я продолжил разговор:

Обед был изобилен и упоителен. Они гурманствовали, они выбирали отростки различных оттенков и сравнивали на вкус, они закатывали глаза и щелкали языком.

— А каким образом убили женщин?

— Мяу… — жалобно произнес кто-то неподалеку.

Верочка остановилась и взглянула на меня с некоторым ужасом.

Обернулись. В пяти шагах от палатки сидела склонная к полноте кошечка щучьей расцветки и взирала на них, словно бы вопрошая безмолвно: «Есть ли у вас совесть или хотя бы окорочок?». Приметная кошечка — с двумя рыжими подпалинами на загривке. Костик отломил и бросил.

— Вот, Вер, писатель интересуется, — пояснил Василий Васильевич, — как Матвеич наш семью потерял. Так вот, трупы не найдены, бесследно исчезли…

— Зря, — сказал Мурыгин. — Приучишь — повадятся. Весь пенек объедят…

— Василий Васильевич! — воскликнула Верочка. — Какие трупы не найдены? Вы ничего не знаете!

Изнемогающая от голода кошка понюхала угощение, брезгливо передернула шкуркой и негодующе потрясла задней лапой. Только что не прикопала.

— А вы знаете?

— Ну знаешь! — возмутился Костик. — Будешь тут еще… изображать… — Затем его осенило. — А-а… Жратва-то, выходит, растительная, если кошки нос воротят…

— Я все знаю! Я из самой Отрады. А вы правда писатель?

— А огурцы лопают, — возразил опытный дачник Мурыгин. — Прямо со шпалеры. Снизу подъедают. Приходишь утром — болтается пол-огурца. Как фрезой срезано… Знаешь что? У меня там консервы в сумке… Не отвяжется ведь!

— Да вроде.

Стоеростин сходил за банкой сардинок, принялся вскрывать. Киска обезумела и с жаждущим воплем полезла под нож. Она уже не мяукала, а блеяла. Пришлось ее отбрыкнуть. А по травянистой дороге, воздев хвосты, галопом неслись на звук зверей пять — вся банда.

— Детектив будете писать?

— Так… — сурово сказал Костик и, продолжая орудовать ножом на весу, двинулся им навстречу. Окруженный и чуть ли не увешанный кошками, он одолел треть расстояния до овражка и поставил банку на землю. На том месте, куда он ее опустил, вскипел мохнатый бурун.

— Ну что вы! Я их и не читал тыщу лет, — Верочка и Игорек посмотрели на меня с жалостью. — Просто пытаюсь понять, что же случилось с этим человеком.

— Порядок, — заверил Стоеростин, вернувшись. — Харчимся спокойно — миске нашей ничто не угрожает. Разве что коза какая-нибудь забредет…

— С Павлом Матвеевичем? А вот что. Его дочка Маруся познакомилась на пляже… ну на нашей Свирке… с одним типом. Она ему понравилась, понимаете? Он выслеживает, где они живут, ночью влезает в окно в ее комнату. И убивает. После этого мать, жена Павла Матвеевича, умирает. Но своей смертью — от инфаркта. А он сходит с ума.

— А вот интересно, — сказал Мурыгин. — Они его видят?

— Да-а, картинка, — Василий Васильевич покрутил головой. — За что ж он ее убил?

— Видимо, больной. Изнасиловал и убил.

— Кошки-то? Очень может быть… Есть у меня, Серый, такое чувство, что если мы посмотрим их глазами, то очутимся даже не на другой планете, а в другом измерении…

— И сколько дали?

— А он?

— А его не нашли. И труп не нашли.

— Что он?

— Так что ж ты нам голову морочишь? Она все знает!

— Как он к нам относится? Так же, как мы к ним?

— Я знаю то, что все у нас знают. Везде искали этого типа и всех расспрашивали.

Уловив в голосе Мурыгина трагическую нотку, Костик глянул искоса и рассмеялся.

— Значит, это была основная версия, — подал голос со своей доски Игорек.

— Дорогие мыши, — сказал он. — Как хотите, чтобы с вами поступали кошки, так и вы поступайте с ними… — сладко потянулся, зевнул. — Кстати, а не вздремнуть ли нам?.. После сытного обеда по закону Архимеда…

— Да ведь больше некому! Некому, некому! Что ее, сестра родная убила, что ли?

* * *

— А откуда вообще известно, что Маруся убита? — поинтересовался я.

Они вынули из палатки драный клетчатый плед, однако стоило возлечь, как под спины мягко подсунулось нечто невидимое — и оба оказались вознесенными на полуметровую высоту. Мурыгин от неожиданности охнул, дернулся, после чего ему успокаивающе огладили пузико.

— Ведь исчезла. Уже три года прошло, — Верочка села на табуретку возле койки Павла Матвеевича, и я услышал очень неполный и приблизительный рассказ о давно минувших событиях.

Нет, это уже слишком! Сергей Арсентьевич мысленно проклял себя и тот миг, когда он, поддавшись соблазну, принял угощение из миски. Стиснул зубы, скосил гневный глаз на Костика. Тот спокойно лежал на спине и глядел во влажно-синее мартовское небо.

— Знаешь такую легенду? — задумчиво молвил он. — Как кошка спала на плаще Магомета…

Дача Черкасских расположена на крайней улице поселка — Лесной. Эту улицу я знал. Сразу за домами начинается березовая роща, потом луга клевера и речка Свирка, точнее, один из ее рукавов, густо поросший деревьями, камышом и кустарником. Если же пойти от домов не прямо, а направо, можно той же рощей выйти к проселочному шоссе. Это шоссе соединяет Отраду с нашей больницей и далее с совхозом, стоящим на магистрали, что ведет к Москве. Именно таким путем прибывают в Отраду дачники на машинах.

Мурыгин буркнул, что нет.

Три года назад летом Павел Матвеевич с женой куда-то уезжали, на даче остались две сестры. Старшая Анна и младшая Маруся. В одно июльское утро Анна, заглянув в комнату сестры, обнаружила, что Маруся исчезла. Окно было распахнуто настежь, диван застелен покрывалом, постель убрана внутрь, как обычно убиралась на день.

— Магомет сидел, размышлял, а кошка спала. Ему уже уходить пора, а она все спит. Ну и, чтобы не будить кошку, отрезал он край плаща и так ушел…

— Сестры на ночь закрывали окна?

— И что?

— Конечно. Ведь они оставались на даче одни, и притом у нас комарья…

— И Анна ничего не слышала?

Ответ последовал не сразу. Устремленные в небо глаза Костика были почти мечтательны.

— Представьте себе — нет!

— Сильно подозреваю… — сообщил он как бы по секрету, — что кошка просто притворялась спящей…

— Значит, Маруся сама потихоньку вылезла в окно? Так получается?

Услышанная притча при всей своей многозначительности нисколько не обрадовала Сергея Арсентьевича.

Не так. Во-первых, вся ее обувь осталась в доме, вообще вся дачная обувь в доме нашлась, понимаете? Ну куда бы она ночью босиком отправилась! И потом: на окне никаких отпечатков пальцев милиция не нашла. Ни на подоконнике, ни на рамах, ни на стекле.

— Но гордость-то какая-то быть должна!.. — взвыл он.

— Отпечатки убийца стер, — вставил Игорек, — это понятно.

— Тебе есть, чем гордиться? — удивился Костик.

— А мне, например, непонятно, — заговорил Василий Васильевич. — Если ее в доме убили — как же сестра не слышала? Какую-нибудь муху прихлопнуть — и то шуму. А человека? Если же ее кто-то в окно живую тащил, отчего она голос не подала? Непонятно. Что-то ты, Вер, знаешь, да все не то.

— А тебе?

— Все точно так и было, честное слово! — закричала Верочка, покраснев с досады. — Отпечатки стерты и обувь на месте. И собака служебная только на Свирку милицию и привела. Туда сестры каждый день ходили, жарища жуткая стояла. Там у них место свое было в кустах. Собака привела, а ничего не нашли. Все берега облазили, и рощу, и луг, и кладбище наше… я уж не говорю о самой даче. Нигде ничего! Ее убийца куда-то далеко занес.

— Мне — нечем.

— Да убил-то он ее где? — перебил бухгалтер нервно.

— Вот что я думаю, — заявил Игорек. — Убийца был ее знакомым, иначе она бы шум подняла. Ночью у них свидание было назначено. Она открыла ему окно, он влез. Ну, конечно, все по-тихому, чтоб Анна Павловна не услыхала. Тут он ее усыпляет каким-нибудь наркотиком… может, они вино пили. Усыпляет, делает свое дело и убивает. Затем пугается и тащит…

— Ах нечем?.. — Мурыгин задохнулся. — Ладно… Твои проблемы! Юродствуй дальше… Но ты — человек! Стало быть, как ни крути, а представитель человечества! И вот уж тут, будь добр…

— Во нагородил! — восхитился Василий Васильевич. — Запомни, дружок, на будущее: если девушка ночью в спальню свою зовет, усыплять и убивать ее не надо. Она и так на все готова.

— Пожалуйста, другой вариант. Убийце стало известно, что на даче хранится золото…

Костик усмехнулся.

— У них вроде ничего не пропало, — вставила Верочка.

— Знаешь, — повинился он. — Если бы человечество не состояло из людей… я бы его уничтожил.

— Это они так сказали, а там еще неизвестно. Убийца знакомится с этой девицей на Свирке. Или до этого он знал, или она ему проболталась насчет золота. И убивает он ее как свидетельницу кражи, вытаскивает в окно и стирает отпечатки. Ну а потом отнес подальше и труп закопал…

Мурыгину пришлось сосчитать до десяти.

— Труп закопали, — неожиданно подтвердил Павел Матвеевич, открыв глаза и улыбнувшись.

— Это единственная причина, по которой ты его до сих пор не уничтожил? — сквозь зубы осведомился он.

— Он иногда чьи-нибудь слова последние повторяет, — нарушил Василий Васильевич внезапную и какую-то нехорошую тишину. — Золото и наркотики наш Игорек в боевиках видал. А вот вы как будто писатель, то есть не без ума. Что вы об этом думаете?

Я думаю об отношениях между сестрами. Верочка, вы были с ними знакомы?

— Нет, — с сожалением сказал Костик. — Но эта причина — главная… Сколько можно? Теракты, зачистки, Наполеоны, Тамерланы… Кого по отдельности ни возьми — хороший ведь человек, а как впишется в систему — сволочь сволочью… Де-ти!.. — слезливо-проникновенным голосом старушенции-училки призвал он вдруг. — Любите родную историю, это месиво грязи и крови…

— Придурок!.. — с отвращением бросил Мурыгин.

— Марусю не помню. Анну Павловну знаю, конечно. Она к отцу в больницу ходит.

Некоторое время парили молча. На воздушном океане. Точнее, на самом его мелководье. Почти полный штиль — так, колыхало иногда. Рядом плавали над землей бежевая куртка с черным плащом, две пары обуви, лыжная шапочка и кожаная кепка. А пригревало все сильнее. Загорать впору.

И ваше впечатление?

— Строит из себя… Анна Павловна! А сама почти моя ровесница…

— Ну, не знаю… — сдавленно произнес Мурыгин. — Не хочу я становиться чьим-то домашним животным.

— Учительница, — сказал Игорек со скукой.

— А куда ты денешься? — лениво отозвался Костик. — Собственно говоря, выбор у тебя сейчас один: либо вернуться в город и пойти в мышеловы к работодателю (если получится, конечно), либо остаться здесь, где от тебя ничего особо не требуют… где о тебе заботится некто незримый, таинственный… нездешний…

— Девушка с характером, — включился Василий Васильевич. — К ней и правда не подступись. Никто до сих пор и не подступился. Вдвоем с отцом живут.

Разморило Костика: вещал, засыпая. Потом ни с того ни с сего проснулся, приподнялся на локте.

Живут Черкасские в новом московском районе, почти на окраине. Каждое лето, как у Анны Павловны начинаются в школе каникулы, переезжают на дачу. Неделю назад, в отсутствие дочери, Павел Матвеевич опрокинул на себя кастрюлю с бульоном. В больнице за ним ухаживает здешняя санитарка Фаина, которую наняла дочь.

— Достал ты меня, Серый! — неожиданно ясным голосом объявил он. — Ну нельзя же верить всем и каждому! Тем более мне. Вот запали тебе в башку эти коты. Ну с чего ты взял, что коты?

— Старый друг к нему ходит часто. Человек интеллигентный, высокого полета, но душевный. Художник. Он приезжает…

Мурыгин растерялся.

Послушайте! — обратился вдруг ко мне Игорек в возбуждении. — А чего это вы насчет сестер намекали? Вы думаете, Анна Павловна ее прикончила?

— Но ведь… все же совпадает… Все!

— Потрясающе! — Верочка вскочила и всплеснула руками.

— Все совпадает со всем! — отчеканил Стоеростин. И еще раз — чуть ли не по складам: — Все на свете совпадает со всем на свете! Что за народ такой… — хмыкнул, распростерся. — Пришли коммунисты, сказали: Бога нет… Ура-а, Бога нет!.. Пришли православные, сказали: Бог есть… Ура-а, Бог есть!.. Пришел Костик Стоеростин, сказал: коты… Ура-а, коты!.. Думать когда самостоятельно станем?

Воистину: молчание — золото! Я сказал поспешно:

Ошеломленный внезапной тирадой друга Мурыгин моргал.

— Не думаю! Мы не знаем, какая атмосфера была в семье Черкасских, как они относились друг к другу. Не исключено, например, что Маруся покончила с собой. Или убежала из дому…

— Позволь, но…

— Босиком?

— Предположим… — безнадежно, с бесконечным терпением в голосе пропустил сквозь зубы Костик. — Согласился ты участвовать в ответственном эксперименте. Во благо страны. Или там, я не знаю, во благо фирмы. Заперли тебя в сурдокамеру. И чем же ты после этого не домашний кот? Заботятся, кормят, поят, на улицу гулять не выпускают, вынуждают делать что-то невразумительное… — снова взбрыкнул, привскинулся на локте. — А хочешь, я сейчас докажу, — предложил он в запальчивости, — что хозяин наш не кто иной, как Господь Бог собственной персоной? А то, что Он с нами проделывает, — десять заповедей в чистом виде! Хочешь?

— А вдруг она убежала с таким мужчиной, который мог одеть ее с головы до ног. Да мало ли какая случайность, какая нелепость…

Мурыгин заробел и сказал, что не надо.

Я говорил и сам себе не верил. Возможно, рассказы моих первых свидетелей были нелепы — а если нет? Тогда случайность исключалась. Окно не может открыться само по себе, и человек, открывший его, постарался почему-то замести следы. Из дому не убегают босиком, тем более ночью. После самоубийства остается труп, который в конце концов находят профессионалы с ученой собакой. И наконец: какая нелепая случайность могла привести к смерти матери и безумию отца? Полевые лилии в полной тьме.

— Да, но… зачем тогда… коты? — помолчав, спросил он в тоске. — Может, сменим терминологию, а?..

8 июля, вторник.

— Предпочитаешь Господа Бога?

День был поистине золотой, знаете, когда лето набирает силу… душная дымка, дрожащее марево и жасмин в цвету. Воздух можно пить. Мы собрались на прощанье и на новоселье одновременно. Девочки переселялись на дачу. Маруся только что на аттестат сдала, у Анюты ее первые учительские каникулы начались. А Павел с Любой улетали вечером в Крым, в санаторий… у нее сердце — вот и результат. Мгновенная смерть. И хоронили мы ее в другое воскресенье — в следующее! Вы представляете? Прошла неделя — и семья истреблена, сжита со свету, нет ее. Звучит напыщенно, но поневоле вспомнишь какой-то древний рок в какой-то древней трагедии. Но это было потом, а в тот золотой воскресный день…

— Нет, ну… это уж кощунство…

Дмитрий Алексеевич говорил с отчаянием и страстью, словно все случилось только что и милосердное время не успело смягчить боли. Со вчерашнего вечера я ждал встречи с ним и с Анной Павловной — Анютой — и готовил наводящие вопросы: все-таки сильно задела меня эта история. Он пришел первый — и никаких подходов не понадобилось. Едва Павел Матвеевич после долгого молчания закрыл глаза, старый друг, сидевший на его койке, отвернулся от больного и наши взгляды встретились.

— Какой ты все-таки, Мурыгин, ранимый, — заметил со вздохом Костик, освобождаясь от свитера. — Можно подумать, оптовым складом никогда не владел! Коты ему не понравились, видали?..

Тонкое молодое лицо. Наверное, некрасивое, слишком худое, нервное, темное, как будто внутренний жар сжигает его. Черные глаза при русых густых волосах и ни одной морщинки. Удивительное лицо — живописное. При этом высокий рост, современная стройность, современная элегантная небрежность. Одним словом — художник.

Сложно сказать, что случилось раньше: мгновенное приземление на драный плед или же пугающе знакомое «умб!..» на заливном лугу. По логике, он должен был сначала их скинуть, а потом уже кого-то шугануть, но это по логике… В сторону так называемого островка (проще говоря, небольшой плотной толпы верб) улепетывали трое мальчуганов, одетых скорее по-зимнему, нежели по-весеннему.

— Вот, Лексеич, — бухгалтер ткнул в меня пальцем; мой сосед простоват, да не прост: иронический ум и свои «подходы». — Вот тут писатель у нас интересуется насчет друга вашего: как, мол, довели человека?

— Откуда они тут? — не понял Костик. — Не из города же…

— Вы знаете? — спросил художник. — Вы уже слышали?

Мурыгин смотрел и неодобрительно качал головой. Дачник со стажем, он хорошо знал, кто это и откуда. Из Пузырьков. Так в просторечии именовалось брошенное на произвол судьбы отделение ликвидированного колхоза, вечная головная боль «Орошенца». Утративши связь с землей, жители Пузырьков промышляли теперь чем попало, в том числе и кражами со взломом. Работали по принципу семейного подряда: днем детишки высматривали объект, а взрослые приходили ночью.

— Я мало что знаю.

Поздновато пожаловали. Во-первых, середина марта, сезон грабежей, считай, кончился, а во-вторых… что теперь грабить-то? Мурыгин обулся, встал.

— Я тоже. Вот уже три года занимаюсь этим делом. Июль, — он задумался. — И полная тьма. Заинтересовались?

— Да… Скорее всего… — задумчиво молвил он.

— Очень.

— Что скорее всего?

— Ну что ж, я к вашим услугам. Человеку со стороны, наверное, виднее.

— Скорее всего, ты прав… Какой смысл брать с улицы двух старых ободранных котов? Берут обычно котят…

— Следователь был тоже человек со стороны.

— Ну, не всегда, — возразил Костик. — Мой, например, уже здоровый был, когда я его подобрал… по пьянке…

— У меня к нему никаких претензий. Наверное, сделал все, что можно. Однако вы писатель.

— Я не детективщик.

— И все-таки, согласись, странное предпочтение. Я бы на его месте пригрел кого-нибудь из этих пацанов. Такие же приблудные… во всяком случае, с виду…

— Тем лучше. Не соблазнитесь проторенными тропинками. А воображение — великая сила, правда?

— Не исключено, что у нас аура редкой расцветки, — предположил Костик. — С подпалинами…

— Правда. Коли оно есть.

Из-за вербного островка показался один из мальчишек. За ним явились и остальные. Осторожно двинулись к пустырю. Надолго нырнули в лозняк — должно быть, решили посовещаться…

Дмитрий Алексеевич засмеялся.

— Смотри-ка, мало показалось… — уважительно заметил Костик.

— Вот и себя, кстати, проверите: есть оно или нет. Согласны? Располагайте всеми моими данными.

Мурыгин выглядел более озабоченным.

Уговаривать меня не надо было, я спросил:

— Ну вот куда их несет? Опасно же! — Он обернулся к Стоеростину. — Прямо хоть в самом деле колючей проволокой обноси… по периметру.

— С чего бы вы начали?

— Пролезут, — заверил тот. — Погоди, еще экстремалы повадятся. Представляешь, кайф — пересечь пустырь все равно как под бомбежкой? Адреналину-то, адреналину! Веселая нас ждет жизнь…

— С воскресенья третьего июля. Мы в последний раз, как оказалось, собрались вместе в Отраде. Мы — это Павел и его жена, его дети, его зять, некий юный Вертер — Машенькин поклонник — и ваш покорный криминальный слуга: Дмитрий Алексеевич Щербатов, — он слегка поклонился.

— Но власти же должны какие-то меры принять?!

— Иван Арсеньевич Глебов, — в свою очередь представился и я. — О каком это зяте вы упомянули?

— Должны… — равнодушно согласился Костик. — Перечислить, что они у нас еще должны?.. Серый! Насколько я понимаю, навару с нашего пустыря — никакого. Ну а раз так, то кто этим сейчас будет заниматься? Ну, приедет какой-нибудь ученый безумец…

— Муж Анюты.

— Нет, позволь! — возмутился Мурыгин. — Как это никакого? Это ж, по сути, новое оружие в перспективе… Противотанковое, противопехотное…

— Значит, она замужем?

Судя по кислому выражению стоеростинского лица, восклицание Сергея Арсентьевича никого ни в чем не убедило.

— Была. Они развелись через полгода после случившегося.

Умб!..

— Интересно. Из-за чего?

— Ты знаешь, по-моему, им понравилось… — сказал Костик. — До вечера не уймутся…

— Анюта подала на развод. Больше я ничего не знаю. Итак, мы собрались в Отраде, обедали, пили чай с вишневым вареньем… стол в саду, самовар на кремовой скатерти, плетеные стулья и гамак… Много смеялись, купались, рощи и луга, и Свирка… присели на крыльцо перед дорогой, чтобы в последний раз взглянуть друг на друга, — и расстались навсегда, — он замолчал.

И оказался не прав. На третью попытку пацанва не отважилась — торопливо подалась через заливной луг к Пузырькам. Как бы они, чего доброго, взрослых не привели…

— Дмитрий Алексеевич, вы ведь, кажется, художник?

— Всю сиесту поломали… — С недовольным видом Стоеростин улегся на плед, пощупал бугристое твердое ложе. — Не понял!.. — в крайнем раздражении вопросил он окрестное пространство. — Так и будем теперь без подстилки?

— Красиво говорю? Это что — когда-то я был и вовсе неотразим.

И на глазах Мурыгина медленно всплыл над землей.

— Вы и сейчас хоть куда, — сказал я, и это была правда.

— Правда? Сорок шесть. Павел старше меня на четыре года.

— Да ну?! — дружно воскликнули Василий Васильевич, Игорек и я, и посмотрели на изможденного старика с крупной, породистой головой, сизо-белой гривой, волевым, что называется, подбородком и кроткими детскими глазами.

Глава 7

— А я вот все еще хоть куда, — Дмитрий Алексеевич усмехнулся горько… или едко. — Ладно, давайте без красивостей, по протоколу.

Вот список действующих лиц, который я составил после ухода художника (их данные к моменту преступления).

Вдалеке трижды прозвучал нетерпеливый автомобильный гудок. Упругий воздух под Сергеем Арсентьевичем дрогнул. Это лежавший рядом Стоеростин привстал поглядеть, а тот, на ком они покоились, наверное, уловил движение и шевельнулся.

Павел Матвеевич Черкасский — хирург, сорок семь лет.

— Кого еще там принесло? — спросил Мурыгин, не размыкая просвеченных солнцем век. — Никакого покоя от них…

Любовь Андреевна — его жена, музыкантша, не работала по болезни, сорок три года.

— Прибыл кто-то, — сообщил Костик. — Лежи-лежи… Я так думаю, что ничего интересного нам не покажут. Въезжать боится — за овражком тормознул… Из ваших, видать, из шуганутых уже…

Анна — его старшая дочь, школьная учительница (русский язык и литература), двадцать два года.

Вновь прозвучал троекратный вопль сигнала.

Мария — его младшая дочь, 21 сентября должно было исполниться восемнадцать лет.

— Черти его надирают! — сказал в сердцах Мурыгин и сел.

Борис Николаевич Токарев — муж Анны, математик-программист, тридцать лет.

Глаза навелись на резкость не сразу, округа плыла цветными бликами. Наконец смутное оливковое пятно за овражком собралось в хорошо знакомый «шевроле», возле распахнутой передней дверцы которого обозначилась женская фигурка. Опять-таки знакомая до слез.

Петр Ветров (юный Вертер — прозвище, данное художником) — бывший одноклассник Марии, ее ровесник.

Дмитрий Алексеевич Щербатов — друг семьи, художник, сорок три года.

— Боюсь, по мою душу… — Сергей Арсентьевич нахмурился, взял из воздуха итальянские ботинки на меху, принялся обуваться. — Ну вот какого ей рожна еще надо? Все уже вроде забрала…

Маруся с Вертером собирались поступать в МГУ на филфак. Анюта должна была готовить сестру к экзаменам и вообще опекать, пока родители находились в Крыму… Кстати, как Люба не хотела ехать в санаторий, будто что-то предчувствовала. Вечером того же воскресенья я отвез их во Внуково… у меня машина… заодно подбросив в Москву Бориса с Петей. Сестры остались одни.

— Неужто Раиса Леонидовна? — ахнул Стоеростин.

Место действия (из моего блокнота). Небольшая дача в саду. Вход с веранды. Коридор, куда выходят три двери. Налево комната Анюты, окно на улицу. Прямо — спальня родителей окнами на юг. Направо дверь в кухню, полутемную, поскольку единственное окно выходит на веранду. На кухне печка и люк, открывающий вход в погреб. Туда ведет лесенка, высота погреба около двух метров, электричество не проведено. За кухней комната Маруси — светелка, как ее называли, позднейшая пристройка. Окно в задней стене дома. Таким образом, Анюта ночью была отделена от сестры тремя дверями: своей, кухонной и дверью в светелку.

Мурыгин неловко съерзнул на грешную землю и, оставив вопрос без ответа, двинулся навстречу неизбежному.

Соседи. Слева и справа (юг и север) находятся соответственно дачи Нины Аркадьевны и Звягинцевых. Нина Аркадьевна, пенсионерка, живет на даче все лето, встает в шесть утра, ложится около девяти. С ее участка просматривается только небольшое пространство между калиткой и фасадом дачи Черкасских. Справа, с участка Звягинцевых (муж, жена и ребенок), можно сквозь зелень сада увидеть вход в дом, то есть крыльцо и веранду. В будни эти соседи бывают в Отраде редко. Однако в среду вечером, накануне исчезновения Маруси, Звягинцев после работы, в восьмом часу, приезжал полить огород. Он видел свет на кухне у Черкасских: свет падал из окна, выходящего на веранду. И Нина Аркадьевна и Звягинцев со среды на четверг ночевали в Отраде, они благополучно спали и ничего подозрительного не видели и не слышали. Никакими данными о причастности соседей к исчезновению Марии следствие не располагает.

— Понадобится помощь — кричи фальцетом… — сказал ему в спину Костик.

Раиса Леонидовна прекратила сигналить и теперь смиренно ждала приближения блудного мужа. Даже издали было заметно, что его очевидное нежелание прибавить шаг причиняет ей нестерпимую душевную боль.

Дом Черкасских расположен прямо напротив калитки, метрах в семи от нее и в тридцати — от заднего забора. В левом углу у того же забора уборная и сарай. Участок двенадцать соток. Под окнами родительской спальни — огород. Все остальное пространство густо заросло деревьями и кустарником: вперемежку липы, яблони, вишни, черемуха, шиповник, сирень, жасмин. Участок просматривается плохо, особенно густы заросли за домом, под окнами Маруси. Тут, на маленькой полянке меж липами, стоит стол, за которым обедали в хорошую погоду. Забор высокий, но просветы между досками довольно большие; на задах — сплошной, две доски отодвигаются и можно сразу выйти в березовую рощу, а оттуда через луг на Свирку, точнее, на тот ее рукав, где сестры облюбовали себе уединенное место. На пляж, обычно многолюдный, идти ближе поселком.

— Привет, — осторожно промолвил он и остановился, немного не дойдя до «шевроле».

Продолжаю мои блокнотные записи, сделанные тем же вечером, после ухода художника. Почти наверняка можно сказать, что преступник, если таковой существовал, воспользовался окном в светелке и проходом в заднем заборе. Иначе ему пришлось бы пройти мимо двери в комнату Анны. Кроме того, и калитка и крыльцо видны с соседних участков. Предположим, что преступник выбрался из Марусиного окна и, никем не замеченный в зарослях, пролез в дыру в заборе. Дальше он мог пойти либо на Свирку, либо на шоссе, а оттуда на отрадненскую станцию через поселок или на магистраль, ведущую в Москву. Но куда он дел труп и где наконец совершено убийство?

Она сняла очки, поглядела с упреком.

— Скажите, Дмитрий Алексеевич, по нашему шоссе вы обычно и приезжали из Москвы?

— Ты о дочери подумал?

— Да. Доезжал до совхоза, сворачивал с магистрали и мимо больницы ехал в поселок на Лесную. И Павел и Борис так же ездили.

— У них тоже машины?

Умение наводить оторопь первым вопросом, наверное, было у Раисы Леонидовны врожденным. Подумал ли Мурыгин о дочери? В данный момент или вообще? Да нет, наверное, давно уже не думал. Когда тут думать, в такой круговерти и свистопляске? Мурочка третий год училась в Москве, время от времени присылая эсэмэски, в которых либо просила денег, либо сообщала, что вскоре выйдет замуж. Имя избранника каждый раз прилагалось новое.

— Нет, я уговорил Павла сдать на права, а Борис потом подключился мечтал о машине. Но пока что они иногда пользовались моей.

— У нее что-нибудь случилось?

— Через березовую рощу можно подъехать к заднему забору дома?

Раиса Леонидовна не поверила услышанному. Цинизм бывшего супруга (знать бы еще, в чем он заключался!) просто потряс ее.

— Нет, исключено: там одни тропки.

— И ты спрашиваешь, что у нее случилось?! Беда случилась! У нее свадьба вот-вот!..

— У нее она всегда вот-вот…

— И в то воскресенье, третьего июля, вы ходили на речку через рощу?

— Нет, на это раз точно! Я дачу продать собиралась…

— Нет, на пляж, по поселку. Время было ограничено. Кстати, если это вас заинтересует: Маруся с Вертером там поссорились.