Кир Булычев

Человек современный

Летом 1987 г. я был в Варшаве, на “Польконе” — Польском конгрессе любителей фантастики. Конгресс собрался в студенческом клубе “Стодол”, гулком, обширном, многоярусном сооружении, в которое студенческая фантазия преобразила какой-то колоссальный сарай или подобное не менее скучное помещение. С потолка там свисали стулья, а старые автомобили выглядывали из углов, словно громадные мухи, попавшие в невидимую канатную паутину. Это был мир молодого вызова условностям и грубой, но по-своему логичной эстетики. Кипение конгресса подчеркивало необычность обстановки: в большом зале не гас экран — фильм сменялся фильмом; во внутреннем дворике за столиками, тесно уставленными чашками с кофе, горячо спорили ценители изящной словесности, нехотя уступая место книжному аукциону; в фойе протянулись ларьки, где клубы торговали своими журналами и книгами; взмыленные организаторы носились по лестницам либо вдруг слетались кучкой, сближали головы и срочно обсуждали неотложные и неожиданные проблемы.

Когда я попросил показать мне публикации клубов, на столике через минуту выросла метровая стопа журналов, газет и бюллетеней. Десятки клубов, не только воеводских или студенческих, но и творческих союзов при воинских организациях, научных институтах, заводах (хотя в основном это движение студенческое) одержимы благородным желанием помочь своим членам напечатать их творения. Проблема графомана, который терзает редакции своими рукописями, утратила в Польше свою остроту. Хочешь напечататься, хочешь испытать свой талант читателем — рискуй! Читатель в Польше квалифицированный, он в курсе “фантастических” дел не только отечественных, но и зарубежных. И если государственное издательство не торопится перевести какой-либо нашумевший роман, эту задачу возьмет на себя клуб.

В Польше на душу населения фантастической литературы выходит в несколько раз больше, чем в нашей стране. Соответственно, условия работы польского писателя иные, нежели у нас: он находится в постоянном, ощутимом контакте с аудиторией, могучая общественная критика быстро откликается на любое новое произведение, оценивает его, рождая в писателях очевидное чувство ответственности за свой труд. В таких условиях исключена снисходительная и безответственная позиция: если фантастика — купят!

И второе: наличие активной инфраструктуры клубов и любительских органов печати способствует появлению новых имен и талантов. Этому же помогает и популярный ежемесячный журнал “Фантастика”, штаб национальной школы писателей-фантастов и поклонников этой не учтенной древними греками музы.

Журнал делит обширную, “буржуазную” квартиру в центре Варшавы с журналом польских кинологов. Если не ошибаюсь, там пять комнат, увешанных картинами и плакатами, и полное отсутствие табели о рангах, формальной солидности, деления на ведущих и ведомых. Главный редактор, сам писатель, Адам Голлянек, может, и похож статью на главного, и возрастом вдвое, а то и втрое старше своих сотрудников, но он не более чем первый среди равных. И Лех Енчмык, создавший еще много лет назад лучшие в свое время сборники фантастики “Пути в незнаемое”, большой авторитет в издательском мире, и другие, пусть немногочисленные, но знающие и, главное, все без исключения любящие свою работу и свою музу журналисты, переводчики и писатели, создают и берегут дух молодости в польской фантастике.

Эта фрагментарная и неполная картина состояния фантастики в Польше нарисована мною в попытке объяснить, почему столь богата именами и талантами польская фантастическая литература, причем именно литература современная.

Для наших читателей, как впрочем и для читателей английских, американских, японских или немецких, польская фантастика связана в первую очередь с именем Станислава Лема. Так уж получилось, что по уровню таланта и мировой славы он возвышается над своими коллегами. Как утверждает британская “Энциклопедия научной фантастики”, Лем “один из известнейших писателей-фантастов нашего века”. Но если для зарубежного читателя это имя в силу известного феномена, что наиболее активно переводится тот писатель, который уже известен, затмевает все прочие имена в польской фантастике, польский читатель никогда не согласится с исключительностью Лема. Для него национальная фантастика — это явление, поток, состоящий из многих ярких имен. Причем все это писатели послевоенного поколения.

По обе стороны поводка

Если мы обратимся к чешской фантастике, то обнаружим, что там знаменитые имена возникают сразу после первой мировой войны. Грандиозный социальный катаклизм, связанный с распадом Австро-Венгерской империи, которая сама по себе была фантастическим анахронизмом, дал толчок резкому росту национального самосознания и попытке осознать окружающий мир, вырываясь за рамки реальности. Почти одновременно в фантастику (в широком ее понимании) приходят Карел Чапек, Владислав Ванчура, Ян Вайс; по силе гиперболизации действительности как фантаста я воспринимаю и Ярослава Гашека. Творческий всплеск этих писателей оказал решающее влияние на развитие фантастической литературы во всем мире.

Сборник повестей и рассказов о собаках

Составитель О. Шимпф

Мне кажется, что уровень социального катаклизма времен второй мировой войны, когда судьба Польши оказалась наиболее трагической среди трагических судеб европейских стран, способствовал тому, что именно в послевоенные годы эпицентр развития европейской фантастики перемещается в Польшу. И там появляются несколько значительных писателей, старавшихся с помощью гиперболы отразить свои мысли и тревоги, отыскать пути в будущее.

Дитрих Росс

Фернандо, совсем необычный пес

Если традиции в польской фантастике и существовали, то не были явно выражены. Среди авторов начала века выделялся, пожалуй, лишь Ежи Жулавский с его знаменитой в свое время не только в Польше, но и в России трилогией. Так что корни феномена кроются не в прошлом, а в окружающем нас мире.

(быль)

Станиславу Лему, уроженцу Львова, поселившемуся с 1948 г., когда ему было двадцать семь лет, в Кракове, медику, пробовавшему силы в реалистической прозе, пришлось начинать фактически на пустом месте. Пустота, правда, была относительной. В послевоенные годы начинается бурный взлет фантастики в Соединенных Штатах. Именно тогда принимаются всерьез за перо такие нынешние корифеи мировой фантастики, как Азимов, Бредбери, Шекли, Саймак, Хайнлайн. Именно тогда определяются две главных темы в фантастической литературе конца сороковых—пятидесятых годов: социальная антиутопия и роман-катастрофа, повествующий о конце мира, вызванном атомной войной.

Фернандо, о котором повествует этот рассказ, не был героем. Утопающего ребенка из бурлящего потока не вытаскивал, не защищал своего хозяина при ночном нападении. Он не боролся с ядовитой змеей, угрожающей хозяйке в саду, не предвещал распространяющегося пожара, дабы спасти таким образом целую семью. Фернандо в своем коротком «быть» выполнял другое значительное задание. Он стал символом любви и дружбы для ста тысяч человек, живущих в дебрях первобытного леса на севере Аргентины в городе Ресистенсия, где к домашним животным относятся довольно прохладно.

Господство этих тем вызвано вполне очевидным фактом; ведь фантастика — самый актуальный род художественного творчества. Она способна быстро и остро откликнуться на те проблемы, что стоят перед обществом и индивидуумом, разглядеть их в зародыше либо представить себе их последствия. Если для литературы реалистической главной задачей всегда остается исследование человека среди людей, отношений между индивидуумами, то литература фантастическая более обеспокоена проблемой отношения человека и общества, человека и окружающего мира. Это не исключает, разумеется, обращения реалистов к жгучим социальным проблемам либо внимания фантаста к темам этическим.

В конце сороковых годов началась “холодная война”, началось роковое противостояние двух социальных систем. На это противостояние накладывалась живая и болезненная память об ужасе тоталитаризма, породившего вторую мировую войну. Страх перед повторением войны, страх перед возвращением фашизма накладывался на возникшее осознание того, что наука из блага, чему учил славный Жюль Верн, превратилась в чудовище Франкенштейна, готовое сожрать своего создателя. Рядом с людьми, еще не привыкшими “жить с атомной бомбой”, маячил призрак всеобщей огненной смерти. Именно эти настроения в обществе и нашли отражение в первую очередь в научно-фантастической литературе и кино. В романах фантастов повторялись образы Земли, опустошенной третьей мировой войной, картины жизни последних дикарей, в кино гремели фильмы на те же темы, вершиной которых стал “На Последнем берегу”. Крупнейшие писатели США и Англии старались заглянуть в будущее и видели его, как правило, в страшном свете: находящимся в мрачных тисках либо тоталитаризма, каким видел его Орвелл, либо религиозной нетерпимости, как рассказал о том Хайнлайн в романе “Это не должно повториться”, либо господства бесчеловечных галактических империй. Все эти писатели не пугали читателя, а лишь отражали его страхи. Но не видели выхода. Или, если видели, то относили его к далекому и абстрактному будущему.

Певец Фернандо Ортиц в сороковых и пятидесятых годах зарабатывал свой хлеб исполнением танго и других народных мелодий в ночных ресторанах севера Аргентины. Чаще всего он выступал в Ресистенсии, где у него было больше всего зрителей. Как-то утром, когда Фернандо Ортиц, довольный собой и всем миром, завтракал в кафе «Лос Банкос», к его столу приблизился, виляя хвостом, лохматый маленький песик. Тут же прибежал официант, чтобы прогнать назойливое животное. Ортиц, у которого пробудилось чувство симпатии к четвероногому, не позволил. Собака доверчиво подошла к Ортицу и разрешила себя погладить. Не отказалась она и от кусочка хрустящего печенья. Ортиц пожелал узнать, кто хозяин собаки и как ее зовут. «Не знаю, — ответил официант. — Она появилась здесь несколько дней назад, когда была сильная гроза. Так как она никому не мешает, может оставаться, пока ее кто-нибудь не возьмет. Мы зовем этого пса Неряхой, потому что он такой грязный».

И вот, в конце сороковых годов Лем пишет, а в 1951 г. публикует свой первый роман — “Астронавты”. В нем точно ощущается время. Там есть и угроза атомной войны и рассуждение об агрессии — в определенных аспектах “Астронавты” смыкаются с тематикой западной фантастической литературы того периода. И в то же время Лем ищет и находит жизнеутверждающее начало в процессе мирового развития и в метафорической форме утверждает оптимистический вариант эволюции человечества, альтернативу разума. Тема неизбежной победы добра, прогресса, веры в то, что человечество выйдет в космос ради гуманных целей, под новым углом раскрывается в следующем большом романе Лема “Магелланово облако” (1955 г.).

Ортиц расплатился и встал, Неряха тоже. Ортиц вернулся в гостиницу. Неряха следовал за ним по пятам. Ортиц пошел в свою комнату, Неряха за ним. Оба стояли друг против друга. Певец смотрел на пса, пес смотрел на певца. Союз дружбы был заключен без слов. Ортиц купил поблизости еду на обед, но уже на двоих. Потом оба проспали послеобеденную сиесту, как это принято в жарких регионах Аргентины, и Ортиц заманил своего подопечного в ванну для наведения чистоты. В этом отношении их точки зрения резко расходились, и только что заключенный союз мог распасться. В конце концов Ортицу все же удалось вымыть пса.

Значение работы Лема выходит далеко за пределы Польши. Я убежден, что, не будь его романов, развитие советской фантастической литературы было бы замедлено. Лем как бы преодолел психологический барьер, сделал шаг, позволивший иным писателям продолжить это движение вперед. Мне видится влияние первых романов Лема и на первую значительную советскую космическую утопию послевоенного периода — “Туманность Андромеды” Ивана Ефремова (1957 г.) и в какой-то степени на первый роман А. и Б.Стругацких “Страна багровых туч” (1959 г.).

Не нужно особо упоминать, что Неряха вечером провожал певца к месту работы. Очень заинтересованная всем происходящим собака терпеливо ждала, пока не кончилось выступление Ортица.

Еще большее значение имели пионерские работы Лема для развития польской фантастической литературы. Можно назвать по крайней мере три известных в стране имени, которые возникают на литературной сцене вскоре после появления “Астронавтов”. Это ровесники Лема — покойный Чеслав Хрущевский, а также Кшиштоф Борунь и Анджей Трепка. Творчество этих писателей, претерпевая изменения, развиваясь, продолжается и в современность. Крупнейший роман Хрущевского “Повторное сотворение мира” был опубликован в 1974 г., получившая признание читателей книга Боруня “Маленькие зеленые человечки” — в 1985 г.

Первую ночь друзья проспали вместе в номере гостиницы, но на следующее утро — скандал! Администрация гостиницы «Колоп» отказала Неряхе. Пока очень подавленный Ортиц все это принимал к сведению, Неряха решил проблему. Он нашел у входа в гостиницу защищенное, очень удобное углубление и с тех пор постоянно там ночевал.

Под определенным влиянием Лема развивалось и следующее поколение польских фантастов. Но говорить безапелляционно, что они — его ученики и последователи, было бы преувеличением. Талант и слава Лема способствовали развитию польской литературы, признанию ее, росту читательского интереса, но не подавляли индивидуальности иных авторов. Нельзя забывать о том, что писатели, родившиеся в тридцатые годы, пришли в литературу в шестидесятых, когда общая ситуация как в мире, так и в Польше изменилась. Западный пессимизм и прикладная убогость фантастики сменились новыми веяниями и новыми надеждами. Наконец-то люди вышли в космос, отступила “холодная война”, на первое место стали выдвигаться будоражащие воображение и внушающие беспокойство темы защиты нашей Земли от человеческого варварства, головокружительного развития генетики и ее возможностей, наконец, проблемы возможного межпланетного контакта. Так что почва для процветания новых польских писателей была плодородной.

Вскоре жители Ресистенсии привыкли видеть певца Фернандо Ортица в сопровождении маленькой белой собачки, которая повсюду следовала за ним. Кто улыбался доброжелательно, а кто и недобро, когда эта пара прогуливалась днем по улицам или сидела в кофейнях, а вечером выступала в ночных ресторанах. Певца часто спрашивали, какой породы его собака. «Трудно сказать, — сомневался Ортиц. — В лучшем случае белый жесткошерстный потомок шпица».

Как-то вечером, по окончании работы Ортиц встретился по привычке с несколькими друзьями в винном погребке, конечно в сопровождении своей собаки. Неряха считал совершенно нормальным занимать свое место на стуле. Такая наглость, по мнению посетителей, вызывала общий смех.

Среди крупнейших польских писателей-фантастов шестидесятых—семидесятых годов можно назвать имена Януша Зайделя и Конрада Фиалковского. Масштабы таланта — в литературе понятие условное. Рядом с этими писателями работали и работают многие другие авторы, которыми по праву может гордиться польская фантастическая литература. Достаточно назвать Эдмунда Внук-Липинского, Адама Вишневского-Снерга, Адама Голлянека, Яцека Савашкевича, Богдана Петецкого, список этот можно было бы и продолжить.

— Как зовут твоего пса? — захотел кто-то узнать.

Если говорить об известности в Польше, то, пожалуй, из бесед с любителями фантастики, с писателями и критиками приходишь к выводу, что на первое место сегодня выдвинулся Януш Зайдель.

— Честно говоря, нет у него имени. Когда я его взял, он назывался Неряхой, — ответил Ортиц удрученно.

Фантастика Зайделя в значительной степени — фантастика социальная, это литература предупреждения. Показывая альтернативы эволюции общества, Зайдель откликается на сегодняшние проблемы, вбирая в фокус изображения то, что завтра может стать реальной угрозой для человечества. Безответственные генетические эксперименты ставят под угрозу само существование земной цивилизации в мире, описанном в романе “Цилиндр Ван Троффа”. Неустроены и трагичны картины миров и в других романах и повестях Зайделя — он писатель, будоражащий воображение и взывающий к человеческому рассудку. Зайдель по сути своей автор очень современный и в своем творчестве отразил, и во многом предвосхитил, основные темы фантастики восьмидесятых годов — господство глобальных проблем, понимание того, насколько мал и хрупок мир Земли и насколько высока доля ответственности каждого из нас за ее выживание. Ввиду этого неудивительно обращение писателя к человеку как микрокосму, попытка через личность выйти к проблемам социума. Происходит как бы парадоксальное слияние детального изучения разума индивида и попытки понять человечество в целом. То, что Станислав Лем когда-то начал в “Солярисе”, на новом витке овладело умами писателей в разных странах. Достаточно обратиться к крупнейшим произведениям фантастики последних лет, и мы увидим, как эту проблему решают Стругацкие в “Миллиарде лет до конца света” и в романе “Волны гасят ветер”, как разрабатывают эту тему В.Михайлов и Филип Дик, В.Савченко и Урсула де Гуин. На второй план отступают иные вопросы, а привычные элементы космических далей сменяются земными интерьерами. А если и не сменяются, то остаются лишь внешним антуражем, фоном, на котором думают, мучаются, ищут истину наши с вами современники.

— Это же чепуха! Во-первых, он уже не грязный, во-вторых, он к тебе привязан, как ребенок, и принадлежит тебе, как сын, поэтому имеет право носить твое имя. Следовательно, теперь его зовут Фернандо.

В сборнике, который предлагается вниманию советского читателя, сделана попытка показать это направление в современной фантастике на примере польской литературы. Все три романа, включенные в сборник, созданы за последние годы, все ставят себе целью изучение человеческого индивидуума и его места в мире людей, во всех — на первом плане морально-этические проблемы. Более того, все три романа в той или иной форме рассказывают о раздвоении сознания или тела героя.

Под общее ликование последовала торжественная церемония крещения, вместо святой воды пришлось довольствоваться шипучкой с маленькой добавкой вина. И Неряха стал называться Фернандо.

Несмотря на очень душевные отношения между Фернандо и певцом Фернандо Ортицем, последний не мог себя считать единственным хозяином и властелином Фернандо. Пес имел очень ярко выраженный компанейский характер и мгновенно завязывал дружеские связи. Никогда он не был навязчив. Он умел, благодаря свойственному ему такту, вовремя исчезать до появления неприязни к нему. Детям дарил он особую любовь: завидев играющих ребятишек, он всегда радостно подбегал к ним и с удовольствием принимал ласки со всех сторон. Высшим наслаждением для него было, лежа на спине, подставлять живот для поглаживания. И к старым людям он был очень расположен.

В свое время мне пришлось увидеть составленный советским фантастом и методистом изобретательства, то есть человеком организованного мышления, С.Альтовым, таблицу, в которой были учтены все возможные темы и сюжеты фантастики. Не помню уж, сколько положено было фантастике иметь тем и сюжетов, а также подсюжетов и подтем, но главное, что меня испугало в таблице, — ее окончательность и безапелляционность, которая происходила от внешней убедительности расчетов. И в самом деле, я тут же отыскал в ней графы для каждого знакомого мне либо написанного мною рассказа. Потом, одумавшись, я успокоился. И попытался создать подобную, уже пародийную, таблицу для литературы реалистической. Оказалось, что это тоже возможно. Представьте себе: тема — неудачная любовь; подтема жена изменяет мужу; сюжет — неудачное завершение романа приводит женщину к самоубийству; подсюжет — женщина бросается под проходящий поезд. И вместо “Анны Карениной” мы имеем опус номер такой-то из графы такой-то.

В Аргентине пенсия выплачивается только лично и подпись получателя обязательно заверяется печатью банка, поэтому в первые дни месяца около банка часто образуется длинная очередь пенсионеров. К ним и присоединялся «Апостол Мира и Дружбы» — Фернандо — и помогал старикам скоротать время ожидания. Однажды утром, когда Фернандо составлял компанию пенсионерам в очереди перед банком, проходящий мимо видный сеньор бросил на собаку дружелюбный взгляд и сказал ему несколько ласковых слов. Это был директор банка. Когда швейцар открыл дверь, Фернандо беззастенчиво прошествовал за сеньором в банк. Даже табличка «Директор» не могла его остановить, и он вошел в помещение. Озадаченный и одновременно развеселившийся от такой смелости сеньор директор поглядел на маленькую собачку. За его многолетнюю службу в банке такого еще никогда не случалось! Но пока он принимал решение, Фернандо сел на задние лапки и стал служить, размахивая передними и глядя при этом особенно проникновенно и дружелюбно на своего двуногого друга. Короче говоря, директор банка нажал на звонок, и появившемуся слуге был заказан завтрак на двоих. Завтрак для Фернандо сервировался на лоточке на ковре, печенье предусмотрительно было замочено в кофе. Позавтракав, Фернандо растянулся на ковре, намереваясь основательно подремать.

Если принять подобную схему всерьез, то окажется, что три польских писателя, небогатые воображением, взяли сюжеты с одной и той же полки. И как разные инструменты в одном оркестре проиграли тему на свой манер. К счастью, ничего подобного не произошло и произойти не могло. Трудно представить себе столь разные романы, которых в самом деле объединяет лишь одно — актуальность.

Банковская деятельность директора и собачья дружба не очень хорошо совмещаются, поэтому директор был вынужден перед началом работы распрощаться со своим четвероногим другом. Фернандо один не мог или не хотел выбраться из банка, и директор лично сопровождал его до входной двери. Эта церемония теперь повторялась изо дня в день, даже когда не было очереди пенсионеров. Спустя некоторое время Фернандо дали понять, что ему придется признавать в качестве сопровождающего чиновника низшего ранга. Через несколько лет директор был переведен в другой город. Новый директор не питал особой любви к собакам, а завтрак Фернандо, к сожалению, не был предусмотрен в официальном протоколе банка Ресистенсии, так что пришлось собаке вычеркнуть эту часть дневной программы. Но пенсионерам Фернандо был и в дальнейшем верен во время их ожидания.

И первым среди трех стоит роман Станислава Лема.

Со временем популярность и известность Фернандо в городе очень поднялась, но вместе с этим появилось и множество общественных обязанностей. Особый нюх, можно даже сказать, шестое чувство было у него на свадьбы и праздники. Везде он был любимым гостем, даже талисманом. Говорили, что его присутствие приносит счастье молодоженам или полный успех празднику. Никогда Фернандо не появлялся раньше времени. Заставляя ждать, он удостаивался аплодисментов многочисленных гостей. Торжественной походкой, с гордо поднятой головой он шествовал мимо присутствующих прямо на кухню. Когда он чувствовал себя особенно хорошо в человеческом обществе, то садился на стул и снисходительно позволял себя баловать.

Повторюсь: все мы, работающие сегодня в фантастике, многим обязаны Лему. Осознание этого рождает особое чувство к нему, как писателю и человеку. Помню, несколько лет назад, будучи в Кракове, городе Лема, я зашел в магазин старой книги. Мой спутник сказал, что в этом магазине бывает Лем. И тут же обратился к жовиальному, разговорчивому владельцу магазина с вопросом: не заходил ли сюда сегодня пан Лем. Хозяин магазина сокрушенно сообщил, что пан Станислав уже несколько дней здесь не был. Наступила горькая пауза — эфемерная надежда встретить писателя испарилась. И чтобы как-то объяснить нашу печаль, мой спутник сообщил владельцу магазина, показывая на меня:

Фернандо всегда появлялся отлично причесанный, белая шерстка его блестела. Этим он был обязан одной даме, оставшейся неизвестной, которую он навещал всегда после обеда. Она была единственным человеком, от кого он терпеливо сносил купание и расчесывание, чтобы быть красивым оставшуюся часть дня.

Фернандо покидал празднества, когда считал нужным, к общему сожалению присутствующих. Как сознательный четвероногий гражданин города, часть своего драгоценного времени он посвящал политике. Он присутствовал на всех значительных событиях, сидел или стоял рядом с ораторами на трибуне. Последние были иногда в недоумении, кому адресованы аплодисменты — им или Фернандо. Политики видели в его присутствии хороший, а в отсутствии — плохой знак для предстоящих выборов. После победы на выборах Фернандо награждался бесчисленными вкусными кусочками. Что предпринимали побежденные, на митингах которых он тоже сидел на трибуне, в его истории не отмечено.

— А этот пан — фантаст из Советского Союза.

Особой страстью Фернандо было искусство, а именно музыка и театр. Он участвовал во всех важных мероприятиях: ложился около артиста, опустив голову между передними лапами, моргая глазами и навострив уши, следил за выступлением. Собака рядом с артистом — невероятно в Аргентине, где собаки считаются низшими существами. Только собак — поводырей слепых можно взять с собой в магазин или ресторан. Но Фернандо излучал что-то магическое! А кроме того, он не принадлежал одному хозяину, отвечающему за его действия.

Владелец магазина искренне обрадовался. Он протянул ко мне обе руки и воскликнул:

Но вернемся к Фернандо, к его присутствию на сцене. Публика следила за артистом и за собакой. Если Фернандо до конца концерта оставался на своем месте, артист мог рассчитывать на бурные аплодисменты. Если же собака вставала раньше и уходила, вслед за ней уходила и публика. Однажды — единственный раз — дошло и до такого: Фернандо встал во время концерта, спокойно поднял ногу у занавеса и исчез. Вся публика последовала за ним, разве только ножку никто у занавеса не поднял. Честно говоря, другого этот артист и не заслуживал.

— Здравствуйте, пан Стругацкий!

В другой раз знаменитый виртуоз давал концерт в Ресистенсии. Вскоре после начала выступления он заметил собаку на сцене. Он сделал недовольную гримасу, возникло опасение, что он прервет концерт, но постепенно его неудовольствие перешло в приветливую улыбку, когда он понаблюдал за игрой ушей и глаз собаки. У многих зрителей создалось впечатление, что артист с того момента играл исключительно для Фернандо: часто их взгляды встречались, и артист старался превзойти самого себя. По окончании концерта музыкант подошел к рампе и дважды поклонился. Первый раз восторженным слушателям, потом чуть в сторону — Фернандо.

Не увидев Лема, я не перестал перед ним преклоняться. Причем, как у каждого искреннего поклонника, отношение к Лему у меня ревнивое и порой даже капризное. Я радуюсь, когда открываю в Леме новое, сержусь, если мне кажется, что он меня разочаровал. А ведь Лем многообразен и никогда не перестает искать новые формы и способы выражения. Он далеко ушел от “Астронавтов” и “Магелланова облака”. Он пишет философские трактаты и порой превращает в их подобие свои повести и романы. Количество мыслей, идей, парадоксальных суждений в них таково, что они порой начинают оттеснять собственно литературу. Действие замедляется, а то и останавливается, ожидая, пока читатель освоит и впитает поток парадоксов и рассуждений. Мне кажется, что когда-то, уже давно, Лем придумал “Звездные дневники Ийона Тихого” не потому, что хотел рассмешить читателя, а потому что они позволяли делиться с читателем силой и богатством своего ума, обходясь одним персонажем, притом “маской”.

В Аргентине существует закон о борьбе с бешенством, предусматривающий отлов бродячих собак. Не придет владелец отловленной собаки в течение 24 часов — ее усыпят. В определенные дни недели ездят ловцы с фургоном по городу. Работа эта довольно презренная, поэтому им платят поштучно. Как-то утром Фернандо беззаботно прогуливался в Центральном парке. Не подозревая плохого, он, виляя хвостиком, доверчиво подошел к трем ловцам с петлями, мгновенно был окружен, что-то тонкое и жесткое обвило и беспощадно затянуло ему шею. Не помогли ни сопротивление, ни испуганный визг и кусание. Фернандо грубо потащили и заперли в фургоне.

И вот, через много лет я снова встречаюсь с Ийоном Тихим уже в романе. Есть здесь и мудрый профессор Тарантога, есть и иные действующие лица — какой же роман без действующих лиц? Но главное действующее лицо — сам Станислав Лем, который в списке персонажей не обозначен, но безраздельно господствует на его страницах.

Это насильственное похищение не осталось незамеченным. Толпа детей бежала за фургоном с громким криком и плачем: «Фернандо, они поймали Фернандо, помогите!» Через две улицы на углу кофейни «Сорокабана» стояло несколько человек, погруженных в очень важные, но бесполезные политические разговоры. Один из них, услышав имя «Фернандо» и увидев приближающийся фургон, поднял тревогу. Тут же, на углу, фургон был остановлен тремя мужчинами, среди которых был Татало Домингес, бывший аргентинский чемпион, боксер-тяжеловес, который причислял себя к друзьям Фернандо. Что было дальше — осталось невыясненным. По словам администрации, это была «дискуссия». Другой источник информации сообщает достоверно о неповторимых ругательствах боксера, вслед за которыми последовали его же кулаки. Документально доказано, что ловцы и возница трусливо уступили и не оказали сопротивления, когда боксер открыл дверь фургона. Первым выскочил маленький белый комочек, вслед за ним еще 12 представителей семейства Canis, или, проще, «собачье дворянство обыкновенное». Дверь в кофейню была случайно открыта, и вся собачья свора с ходу кинулась внутрь и спаслась под столами и стойкой. С тех пор городская администрация, а вернее «отдел по борьбе с бешенством», наказала Фернандо полным отсутствием внимания к его особе.

Порой литературное произведение можно уподобить пище. Вкусной конфетке, что быстро тает во рту, сочному куску мяса, скучному столовскому супу, который хочется поскорее проглотить и забыть. “Мир на Земле” — это пиршество для гурманов духа.

Пожалуй, давно я не встречал романа, который читался бы так медленно, в котором работала бы каждая фраза, в котором читателю не давали бы возможности пропустить страницу или несколько страниц просто так, для отдыха глаз и ума. Мне кажется, что никогда еще фантазия Лема не была столь богата, изобретательна и многообразна.

В Ресистенсии есть место, где по традиции встречаются артисты. В известном доме в большом саду избранные артисты создали клуб. Здесь занимаются музыкой и литературой, художники устраивают выставки. Новые народные мелодии звучат здесь в первый раз в сопровождении сверчков и запаха тропических цветов.

Да и сам Ийон Тихий в романе уже не тот комментатор парадоксов и наблюдатель, как прежде. Он почти перестал шутить. Он — часть человечества, достаточно неуверенного в себе и испуганного. Он путешествует не среди абстрактных звезд, а думает с нами вместе о главной проблеме современности — о войне и мире. Как бы отделаться от проблемы? Может, отправить оружие на Луну? Превратить войну в игру? А вдруг она обернется новым ужасом?

Два Ийона Тихого в одном, как два человека в каждом из нас, стараются решить проблему, которая силой лемовской гиперболизации теряет конкретность и становится проблемой не только социальной, но и этической. Как и тысяча других проблем, поднятых в романе либо лишь затронутых походя. И понимаешь — как богат писатель, если он мог так, между фразами, подарить нам сюжеты и темы десятков ненаписанных романов на страницах одного.

«Фогон» означает лагерный костер, место встречи. «Арриерос» называют аргентинских погонщиков скота. Это уникальное высокочтимое ремесло теперь почти исчезло из-за появления современного транспорта. Погонщики должны были быть очень опытными в общении со стадами, особенно с крупным рогатым скотом. Они имели высокое чувство ответственности, их обязанностью было сохранить как можно больше животных до конца многокилометрового пути, проходящего через джунгли и голые жаркие степи. Арриерос должны были хорошо знать страну, пастбища, места отдыха и водопоя, уметь защитить животных от хищников и от других неприятностей. Арриерос встречались со многими людьми, узнавали новости, обменивались мнениями и поэтому имели большой авторитет у местных жителей. Их с удовольствием принимали на кострах, где угощали «асадо» — так называют жареное на костре мясо с вином. На этих встречах всегда звучала гитара, создавая соответствующее настроение. Одним из постоянных гостей в «Фогон де лос Арриерос» был певец Фернандо Ортиц в сопровождении Фернандо, который чувствовал себя там как дома, сидел обычно, согласно его высокому положению, на стуле среди поэтов, певцов, художников и прочих одаренных людей. В течение этих ночных разговоров родилась идея еще при жизни поставить памятник Фернандо. Почему такая честь выпала маленькому уличному псу, не совершившему волнующего всех геройского поступка, приносящего ему признание людей? Потому что этот маленький уличный пес своей добротой и жизнерадостностью сумел разбудить в людях все хорошее.

Вселенский простак (но не Швейк) Ийон Тихий далеко не прост. Сила его в том, что он живет в каждом из нас и рассуждает вместе с нами. Правда, теперь он потерял какую-то долю своей наивности, он стал сложней. Впрочем, и наш мир за эти годы усложнился.

Если роман Лема — новинка в буквальном смысле этого слова (“Мир на Земле” вышел в Польше в 1987 г.), то роману Конрада Фиалковского “Homo divisus” уже скоро исполнится десять лет. Он переведен на многие языки, известен в разных странах. По признанию критики, этот роман — лучшее из того, что по сей день написано Фиалковским.

При появлении Фернандо совершенно незнакомые между собой люди подходили к нему, ласкали его и начинали беседовать. Так сближались люди, у которых иначе не было бы причины знакомиться. А при последующих встречах говорилось: «Помните? Мы познакомились у Фернандо?».

Конрад Фиалковский родился в 1939 г. Окончив факультет электроники Варшавского политехнического института, он посвящает Себя науке. На счету у ученого много серьезных научных работ. Он один из создателей проекта биомедицинского компьютера, ему принадлежит интересная модель возникновения мозга человека как побочного эффекта адаптации, никак не связанной с мышлением. Однажды на вопрос корреспондента, как получилось, что он, ученый с мировым именем, обратился к жанру научной фантастики, Фиалковский ответил, что для него это способ выражать мысли и идеи, которые иным способом выразить трудно. Это высказывание, пожалуй, может послужить ключом к “Homo divisus”.

Если жанр лемовского произведения определить трудно — роман здесь название условное, то Фиалковский пишет именно роман: столкновение характеров в рамках развивающейся интриги, позволяющей читателю найти свою позицию в этом конфликте, “выбрать сторону”.

В 1957 году президент Аргентины генерал Педро Евгенио Арамбуру посещал Ресистенсию. Все меры для охраны и защиты президента были приняты. На улицах и площадях, в правительственных зданиях — везде, где должен был прошествовать президент, военные и полиция заботились о его безопасности. Все входы и выходы были под контролем, и в самом зале находилась полиция в штатском. Когда после официальной части программы садились к столу — случилось… Явился Фернандо — по своему обыкновению ни минутой раньше, ни минутой позже, дошел до середины зала, и тут один из офицеров захотел его выгнать. Фернандо испуганно сжался, но начальник полицейской охраны, знакомый Фернандо, приказал офицеру пропустить собаку. Тот отошел, решив, наверное, что это причуда губернатора. Фернандо выпрямился и продолжал свой путь. Один из участников банкета увидел его, и все начали шептать: «Фернандо, Фернандо!» Президент удивленно ожидал прихода высокого чиновника. Наверно, он думал об испанском гранде в эмиграции — Фернандо ведь значит «королевский». Его удивление было безгранично, когда он увидел маленького белого лохматого пса, гордо шагающего прямо к столу.

У Лема Ийон Тихий раздваивается. Получаются два человека в одном, и возникает конфликт внутри одного характера. Фиалковский отдает тело погибшего молодого человека, скорее обыкновенного, чем выдающегося, в качестве хранилища для мозга великого ученого, одержимого идеей, оторванного от людей, использующего весь мир, до последнего человека, ради достижения своих, в общем благородных и нужных человечеству целей. Здесь возникает конфликт между двумя несовместимыми личностями в одном теле. Проблема этическая и решается именно как таковая. В конце концов понимаешь, что великий ученый мог заниматься не космическими проблемами, а, скажем, изобретением вечного двигателя: главный вопрос — это свобода личности. Отвергая как бесчеловечный девиз иезуитов “Цель оправдывает средства”, мы в прошлом многократно использовали его смысл, маскируя иными, звучащими более гуманно, лозунгами. Мир, в котором властвует Тертой, существует ради идеи, которая полагает себя вправе уничтожать людей. Вот почему авторской позицией предопределена победа Корна.

Губернатор, сам ошарашенный визитом Фернандо, поспешил объяснить извиняющимся тоном господину президенту удивительные привычки этой необычной собаки, присутствие которой на всех праздниках считается хорошим признаком. Последовало несколько характерных анекдотов, вызвавших у генерала добрую улыбку. Фернандо пока двигался медленно за стульями, принимая тайные кусочки с большим достоинством. В программе была предусмотрена речь губернатора. Когда тот поднялся и, привычно покашливая, обратился с величайшим уважением к президенту, Фернандо воспользовался случаем и прыгнул на стул. Смех ближайших участников прервал речь отца города, а тот, глядя поверх очков, искал причину веселья. Слуга прибежал, чтобы прогнать Фернандо со стула, но губернатор, не теряя самообладания, приказал не терпящим возражений тоном: «Фернандо останется на стуле, дайте мне другой!». Президент Арамбуру выразил благодарность губернатору за произнесенную речь, и они снова сели за стол. Фернандо, конечно, в середине, как и положено знаменитой собаке в Ресистенсии. Генерал Арамбуру сам лично занялся теперь божественным Фернандо, чтобы понять странное поведение людей. Он нагнулся к собаке и погладил ее по голове. Фернандо смотрел снизу на президента. В его глазах был странный блеск доброты и преданности, который произвел сильное впечатление на президента. Он долго не отводил взгляд от собаки. Знаменитый президент забыл на время свой высокий пост и сказал Фернандо: «Ты в своем мире действительно король. А мой удел — собачья жизнь!…»

Третий роман сборника принадлежит перу Богдана Петецкого. Петецкий родился в 1931 г., по образованию он ориенталист, но с 1976 г. занят исключительно писательским трудом. Ему принадлежат 16 романов, половина которых адресована юным читателям. “Взрослые” романы Петецкого в большинстве своем посвящены различным аспектам возможных контактов с внеземными цивилизациями. Это романы “Нулевые зоны” (1972), “Люди со звезды Ферье” (1974), “Рубин прерывает молчание” (1976), “Первый землянин” (1983). В отличие от них роман “Операция “Вечность”” (сокращенный перевод) посвящен гуманистическим проблемам развития нашей цивилизации и, хотя он написан ранее романов Лема и Фиалковского, подпадает под уже упомянутые нами законы развития фантастики. Бессмертие в романе достигается возрождением погибшего человека, генетически записанного до последней молекулы. Генетическая матрица ждет своего часа — случайной гибели человека от болезни или несчастного случая. И смерти нет — есть лишь повторение жизни с того момента, когда была сделана последняя запись.

Праздничный прием был окончен. Генерал Арамбуру поднялся, странное выражение было на его лице, когда Фернандо провожал гостей.

Шли годы, Фернандо старел… Он не потерял дружелюбия и доброты, но ноги его стали слабыми и глаза подслеповатыми. Его сшибла машина, сломала ему ногу. Недавно живущий в Ресистенсии ветеринар взялся его лечить и попытался отодвинуть старость. Пес все вытерпел спокойно, и дела его пошли на поправку. Но однажды Фернандо пошел, как обычно, к «Фогон де лос Арриерос». Не доходя до ворот, он упал без сил. Немедленно вызванный ветеринар сделал все возможное. Фернандо уложили в одном из залов. Пес стонал и вздыхал в страданиях. Он еще раз поднял свою лохматую голову, но взгляд его уже искал другой мир. Короткий хрип — и голова упала на лапы. Фернандо покидал этот мир, город Ресистенсию и множество своих друзей. Жители города не хотели смириться с тем, что Фернандо больше не будет шествовать по улицам, никогда больше не будет присутствовать на праздниках и политических трибунах. Его друзья с согласия городских властей решили его похоронить на пешеходной дорожке, там, где он делал свои последние шаги. И Фернандо — собака улиц Ресистенсии — был похоронен на улице. Бургомистр официально пригласил жителей города на похороны. Группа скаутов выкопала могилу. Улицы были наполнены людьми, прощающимися с Фернандо. Директор городского театра произнес растроганную речь, в которой выразил большую любовь и признательность Фернандо от всех почитателей необыкновенного пса, который сблизил и сделал добрее многих людей этого маленького городка.

Но герой романа не хочет бессмертия. Он саботирует эту розовую мечту людей. Он боится за судьбу бессмертного человечества, и в романе есть впечатляющий эпизод, когда, встретившись со стариком, не желающим, как и герой, быть бессмертным, он узнает, что теперь никто не ходит в горы, как когда-то ходили герой со своей любимой. Зачем напрягаться, если в том нет риска? Смерть, что караулила людей в моменты подвигов, свершений, дерзаний, теперь не страшна. Ее нет. И прогресс человечества, составной частью которого является борьба, победа которой не гарантирована, неизбежно замедлится и остановится.

Только одного человека не было на прощании — Фернандо Ортица! Певец был не в состоянии проститься со своим четвероногим другом, судьба которого была тесно связана с ним. Для него, да и для всех тех, кто любил это маленькое существо, он остался навсегда живым, как добрый дух и покровитель Ресистенсии.

Я не могу сказать, что герой Петецкого мне всегда симпатичен. Порой трудно отождествить себя с ним (важный принцип положительного литературного героя), потому что он капризен, иногда сварлив, отношения с собственными двойниками показывают его не в лучшем свете. Но на то авторская воля — именно такого человека создал Петецкий, потому что роман его также, несмотря на научно-фантастический антураж, — в первую очередь исследование этических проблем, наших, современных, волнующих.

Читателю предстоит познакомиться с несколькими разными людьми. Каждый из них столкнулся с проблемой раздвоения личности, в одном ли теле, в разных ли ипостасях. Каждый решал ее по-своему, но каждый оставался при том неотторжимой частицей человечества и его проблема была проблемой всех людей.

Джойс Стренгер

И нас, читателей этой книги.

Сирра и 700 ягнят

Кир Булычев

Плетка со свистом ударила раз, другой, третий. Собака скулила. Этот мучительный звук заставил Джеймса Хогга, табунщика, остановиться. Он обернулся и крикнул.

Погонщик скота был крупным мужчиной с угрюмым лицом и тяжелыми кулаками. Даже трезвый, он был отвратительным субъектом, а теперь еще был пьян и всю свою злобу вымещал на собаке бордер-колли, стерегущей стадо. Черно-белая шерсть колли вся была заляпана грязью, собака была очень худа. Она скалила зубы и рычала на погонщика, избивающего ее. Наконец тот ударил собаку ногой.

Джеймс Хогг уже много лет служил табунщиком на ферме Эттрика, и его имя имело добрую славу. Его стихи в будущем сделают его знаменитым, но пока они служили только развлечением для посетителей кабака, подносящих ему в качестве платы дармовую кружку пива. Кроме того, Джеймс Хогг был известен своей справедливостью и умением обращаться с овцами и собаками. Фермеры, у которых были менее способные помощники, завидовали Эттрику. Хогг умел обучить самого глупого пса, и поэтому многие присылали ему своих собак на воспитание.

Хогг смотрел на собаку погонщика. Ее ноги были покрыты шрамами, на теле во многих местах видны следы плетки, на бедре длинная гноящаяся рана. У табунщика был верный глаз, он видел породность собаки. Она была сокровищем, несмотря на грязь и изможденный вид. На конце замызганной веревки плелась собака, полная внутреннего достоинства.

С Джоном Май Кайем, погонщиком из Глазго, лучше было не связываться, но Хогг не стерпел жестокого обращения с животным. Он подошел к погонщику. Собака почувствовала сострадание подошедшего человека, она скулила и дергала поводок.

— Я куплю у вас собаку, — сказал Хогг. Погонщик уставился на табунщика, убежденный, что тот свихнулся. Собака не стоила и копейки — живая или мертвая. Но если этот дурень захотел заплатить, значит, имел в кармане больше, чем нужно на одну кружку пива. Собака была одно мучение и чума. Завтра же он сможет получить другую, способную помочь ему в перегоне скота. Ему все надоело — мучение, грязь, кровати, кабаки с клопами, улица. Вот когда он разбогатеет и заимеет собственный выезд… Винные пары подстегивали его фантазию. Он кинул веревку табунщику.

— Забирайте проклятую псину. Она не благодарна, я ее ненавижу, — погонщик взял полкроны, теперь совершенно убежденный в том, что табунщик сошел с ума.

К вечернему отчету у хозяина Хогг взял собаку с собой. Это была самая уродливая животина, когда-либо виденная фермером. Правда, в ней чувствовалась хорошая порода, но длинные худые ноги и гноящиеся раны выглядели отвратительно, а в шерсти копошились вши и блохи.

— Убери эту скотину, — сказал фермер брезгливо, — только дурачок мог купить такую псину. Я от тебя ожидал большего.

Хогг не ответил. Собака была уже три часа его собственностью, и он был потрясен ее умом. Воспаленные глаза собаки глядели дружелюбно и умно. Проходя мимо овцы, она повернула голову и осмотрелась. Это была добротная собака. Не обыкновенное животное, а собака, которая запоминается сразу, которая встречается раз в жизни — товарищ, лучше всех собак на свете. Хогг назвал ее Сирра. Он взял ее домой, вымыл ей лапы, дал глистогонное средство и накормил отдельно от других собак, потому что она была очень голодна. Сирра стала медленно поправляться.

Маленького роста, кареглазый, с темной кожей, выдубленной временем, проведенным на воздухе с овцами, Хогг как будто родился табунщиком. Он любил свою работу, любил пасти и гонять овец, любил стрижку, рождение молодняка. Больше всего ему нравилось выхаживать сирот, и он был счастлив, если находил суку, принимающую ягненка-сироту, или старую корову, которой безразлично, какое крохотное существо сосет ее вымя. Хогг постоянно воевал с воронами, орлами, лисами и куницами, способными напасть на больную овцу. Он воспитывал своих собак помощниками.

— Место, собачка, — и собака легла, не шелохнувшись, как птенец фазана при виде коршуна. Сирра хорошо поддавалась дрессировке. Такое у Хогга случилось впервые. Он работал с ней втайне от глаз и насмешек рабочих фермы, которые называли собаку дохляком и доходягой, но ни собака, ни табунщик не обращали на их выпады никакого внимания. Сирра быстро все поняла и следовала за хозяином по пятам.

Очень скоро мужчины в этой глухой провинции заговорили о Сирре как о чуде. Страна, где они жили, была бедная, гористая, скалистая, пастбища скудные, трава жухлая. Полудикие овцы бродили где попало, залезали на скалы, и ягнята всегда были в опасности. Однажды ягнята забрались на островок посредине реки, но обратно прыгнуть боялись. Воздух был наполнен блеянием ягнят, а Сирра лаяла, просила людей помочь.

Сирра научилась хорошо ориентироваться в горах. Она знала, где укрываются овцы от непогоды, куда хорошая овца прячет своего ягненка, где коричневая овца пасется высоко в горах и где снежные заносы могут загородить ей обратный путь. Собака жила только для своего хозяина.

Сирра была умной собакой. Она могла работать одна, без сигнала табунщика. Люди были убеждены, что они умеют обмениваться мыслями без слов. Однажды Сирра выкопала из-под снега коричневую матку и повела надежным путем обратно к стаду. Без нее овца погибла бы.

Весной, когда Сирре минуло 4 года, Хогг и мальчик-ученик пасли овец в горах — 700 красивых молодых животных, готовых к продаже, которая принесет фермеру маленькое состояние. Хогг осматривал их с удовольствием. В отличие от матерей они шли плотно друг к другу. Сирра шла сзади и старалась держать их всех вместе. Хогг насвистывал, мальчик жевал яблоко.

День был дурной. Толстые желтые облака, спрятанные за высокими горами, предсказывали снег. Хогг покрепче закутался плащом. Он был уже не молод и страдал ревматизмом. Сегодня болели все кости и намечался насморк. Слава богу, у него была Сирра — бесценный помощник! Опустив головы против ветра, овцы медленно плелись вперед. «Нам нужно сделать привал в углублении между скалами», — сказал Хогг. Ему пришлось кричать из-за сильного ветра. Мальчик понял и кивнул головой. Там, в углублении, можно укрыть молодняк, а рядом есть шалаш для ночевки. Они разведут костер и погреются, дров вдоволь, они разогреют суп из бидона. Мальчик дул на озябшие руки и мечтал об отдыхе и еде.

Ягнята капризничали и издевались над собакой. Сирра беспрестанно кружила вокруг них. Хогг давно уже перестал приказывать собаке: она сама знала, что надо делать. Небо над ними становилось все темнее, приближалась страшная непогода, завывал ветер. Быстро двигались мужчина и мальчик по мокрой траве. Внезапный раскат грома заставил их вздрогнуть. Ягнята в страхе разбежались — эхо обрушилось со всех сторон, отразившись от гор. В одно мгновение сделалось темно и начался снегопад. Снег прилипал к замерзшим телам. Это было похоже на конец света. Абсолютная темнота. Ягнята исчезли, будто их и не было. Хогг смотрел на побледневшего мальчика. Один бог знает, что теперь скажет хозяин. Растерянные ягнята в горах, где ямы, скалы, обледенелые выступы и снег. Сирра носилась как безумная. Она пыталась окружить овец, но безуспешно. С поджатым хвостом и грустными глазами она вернулась. В голосе Хогга была безнадежность. «Сирра, — сказал он, глядя на собаку, — Сирра! Это конец для тебя, меня и мальчика. Это уж точно». Сирра неуверенно виляла хвостом. Мальчик дрожал от холода и страха. Старик фермер был справедлив, но для него это была слишком большая потеря. Никогда еще ни один табунщик не терял овец всех сразу. Реакция была непредсказуемой.

«Мы ничего не можем сделать», — думал Хогг, но это было небольшим утешением… Если им повезет, они найдут шалаш. Он свистнул собаке. Сирра не пришла. Он засвистел еще раз, закричал. Ответом ему было эхо и дикое завывание ветра. Потеря собаки была так же страшна, как и пропажа овец. Хогг был расстроен и убежден, что Сирра убежала навсегда из страха перед наказанием. Он и мальчик боялись вернуться на ферму. Они провели мокрую, безнадежную ночь, в темноте шлепали через болото и лужи, лишь несколько звезд светилось на небе среди рваных облаков. Они искали следы овец, но их не было.

700 молодых ягнят — до стрижки единственный доход фермера — испарились, как облачко на летнем небе. «Сохрани нас бог, если мы не найдем их», — сказал Хогг. Мальчик молчал. От страха у него пересохло в горле. Старик фермер будет бесноваться от злости. Они тащились дальше, как побитые. И самое ужасное: без собаки нет никакой надежды даже утром собрать стадо. Один бог знал, куда разбежались обезумевшие животные в такую страшную ночь. Кругом только горы, и нет заборов, которые их удержат. Люди не смели позволить себе отдых. Они искали без перерыва, и только слабое мерцание звезд помогало им. От усталости и слабости мальчик заплакал. Хогг задумался, хватит ли у него смелости появиться перед хозяином. Может быть, самое лучшее — собраться и уйти? Но это тоже не решение.

Не слышно голоса ни одного ягненка. И нет следов на жестком каменном грунте. Земляные участки были покрыты снегом. Мальчик так устал, что ему трудно было идти дальше. Хогг подул на озябшие руки, он чувствовал себя разбитым. «Придется идти домой и все рассказать», — наконец проговорил он. На востоке чуть посветлело. Облачное небо обещало дальнейший снегопад. Слабый снег не мог поднять им настроение. Вокруг них — безнадежная пустота. Нигде ничего не шевелилось. Ягнята, наверное, далеко убежали. Над низиной кричали птицы. Журавль медленно летел над их головами к близкому ручью, где водилась форель и в зарослях прятались лягушки. Мальчик прислушался: «Стойте! — Глаза его блестели, он схватил Хогга за руку. — Да слушайте же!». Они слушали, смотрели друг на друга и не могли поверить.

Сирра работала всю ночь. Она видела убегающих ягнят и ослушалась приказа. Хогг мог бы звать ее бесконечно, но она не послушалась, она знала свою работу. Она всю ночь гонялась за ягнятами, окружала их и загнала большую часть в глубокое ущелье. Здесь они копошились, не смея вылезти. Кругом, все время ходили кругом, пока собака выбегала на поиски остальных. Одних она разыскала у скалы над водопадом, других пригнала по узкому мостику. Она работала всю длинную ночь и только сейчас, перед рассветом, нашла, наконец, последнего ягненка. Все были тут. Ни одного не пропало. Она работала до тех пор, пока слышалось жалобное блеяние ягнят в горах, пока не образовалось одно огромное стадо внизу, в ущелье. Только тогда она начала лаять, взывать о помощи, звать хозяина.

Хогг и мальчик услышали ее. Собака сильно устала, но продолжала лаять. Она говорила табунщику, что ягнята все здесь, в безопасности, пусть он приходит и заберет их. «Сирра!» — закричал Хогг и, забыв об усталости, побежал. Кроме лая были слышны и голоса овец. Мальчик тоже побежал. Лай звучал из глубокого ущелья. Там, почти охрипшая, лежала Сирра около собранного ею стада. Мужчина и мальчик не верили своим глазам.

Мальчик побежал на ферму за второй собакой. Хогг полез в ущелье. Сирра, обессиленная, еле махала хвостом и лизала руку хозяину. Хогг отдал ей два бутерброда, которые в эту ужасную ночь не смог съесть сам. Мальчик вернулся с двумя мужчинами и двумя собаками. Вместе пересчитали ягнят. Все были здесь, и ни одного раненого. 700 ягнят собраны! А вокруг протоптана дорожка. Протоптана ночью собакой, когда она делала бесконечные круги вокруг ягнят, собирая их.

Другая собака повела ягнят домой. Хогг шел сзади. Уставший, но довольный, с высоко поднятой головой он нес на руках свою собаку. Псина погонщика, полудикий щенок, из сострадания купленный за несколько монет, сторицей отплатил своему хозяину.

С этого дня она стала легендой. И до сегодняшнего дня нет большей чести для бордер-колли, чем сравнение его с Сиррой.

Дитрих Росс

Последняя охота Дея

Над песчаными пустынями Патагонии сильными порывами дул ветер, когда холодным сентябрьским утром 1966 года группа всадников собралась на охоту за крупной дичью. В группу входили два охотника-профессионала из США — Рид и Рикхоф и три опытных всадника — ковбои с фермы. Руководил группой Амадео Било, местный фермер, разводивший аргентинских догов — эта порода собак выведена в Аргентине после целого ряда скрещиваний. Эти большие белые собаки, блестяще приспособленные к охоте, всегда сопровождали Било в походах подобного рода. Сегодня стая состояла из Деле, Диабло, Пиллона и любимца хозяина Дея. В фургоне следовали два американских кинооператора. Они должны были снять ряд сцен для рекламной ленты по заданию североамериканского общества — это было главной целью охотничьего похода.

Группа медленным аллюром ехала по заросшей скудной травой степи к долине, где защищенный от вечного ветра рос низкий кустарник. Долина эта была излюбленным местом обитающих здесь животных, главным образом пумы — дикой американской кошки, неправильно названной горным львом. Кроме того, здесь водились дикие кабаны — потомки привезенных в свое время из Европы домашних свиней. Во время катастрофического наводнения кабаны разбежались и расплодились теперь на всей огромной территории страны. На севере Аргентины их быстро уничтожили из-за вреда, который они приносили людям. На юге же, где была только голая степь, пригодная для одних овец, их не трогали. Лишь иногда отстреливали несколько кабанов, чтобы хоть немного разнообразить еду, заменив вечную баранину.

Когда группа приблизилась к небольшому кустарнику, собаки начали возбужденно водить носами: они чувствовали добычу. Всадники, которые ехали за ними, обнаружили свежий след крупного кабана. Охотники и их помощники быстро окружили кустарник. Било дал собакам команду поднять и выгнать кабана.

Вскоре стал слышен возбужденный и громкий лай: собаки нашли кабана. Треск ломающихся веток указывал путь кабана, убегающего от преследователей. Два охотника держали наготове винчестеры. Било знаком попросил пока не пользоваться оружием. Он хотел показать киношникам своих собак в работе. Вдруг из кустов выскочил огромный черный кабан. У охотников захватило дух. Такого великана они никогда еще не видели. Большие, с сильным налетом зубы, оранжевые клыки показывали, что животное находится в расцвете сил. Кабан нагнул голову и стал рыть землю передними копытами, готовый к борьбе. Облако пыли скрыло его бока, короткий хвост возбужденно дергался. Очевидно, он хотел отвлечь на себя внимание, чтобы обезопасить стадо.

В эту минуту из кустов выскочили собаки. Деле попробовал решительно атаковать, но кабан приготовился к бегству. Деле, прыгнув ему на шею, был отброшен. Так же и Диабло, который попытался схватить его за бок. Сильным ударом копыт кабан подкинул его в воздух. Дей и Пилон, более опытные, на почтительном расстоянии справа и слева бежали рядом с убегающим кабаном и выжидали момент для нападения.

Несмотря на огромный рост, кабан легко бежал к спасительным кустам. Било, заметив его намерение, пришпорил коня, чтобы отрезать ему путь к спасению. Перед самым кустарником кабан понял, что путь отрезан, и стал крутиться на одном месте. С лаем его окружили собаки, пытаясь схватить. Не раз черная громадина стряхивала с себя смелых догов, которые хотя и были довольно крупными (рост 65 сантиметров и вес 45 килограммов), но казались смехотворно маленькими по сравнению с ним. Несмотря на раны от клыков собаки не отставали от кабана. Било понял бесполезность неравной борьбы. Надо было скорее кончать. Он забыл об охотниках и съемках и думал только, как бы помочь собакам. Он вытащил длинный охотничий нож и пришпорил коня, намереваясь атаковать кабана внезапно, но конь не послушался. Дрожа и фыркая, чувствуя опасность, он медленно приблизился к кабану. А тот, завидев всадника, кинулся на него. В последний момент Било рывком повода смог предупредить удар клыков в грудь лошади. Он осадил лошадь, готовясь к новой атаке на выжидающего кабана. Но на этот раз конь вообще не послушался. Он приподнялся на задних ногах, сбросил всадника и быстро умчался.

Било ударился о землю головой и плечом о камень. Охотничий нож выпал из руки. С трудом он попытался подняться и вдруг увидел нападающего кабана. Тщетно он старался дотянуться до лежащего невдалеке ножа. Он слышал топот ног своего смертельного врага, уже чувствовал его противное дыхание и понял, что конец близок. Теряя сознание, Било успел лишь увидеть что-то белое над ним и услышать хриплое злобное рычание. И еще ему почудился дальний выстрел. Перед глазами поплыли черные круги, и он впал в забытье.

Придя в себя, Било увидел перед собой лицо Рида. С усмешкой американец процедил сквозь зубы: «Будь все проклято! Это было уж слишком, парень!» Он подхватил Било под мышки, помог ему подняться, уверяя, что у него нет никаких серьезных ран. И вдруг Било увидел своего любимца, который подполз к нему и весь израненный упал у его ног. На вопросительный взгляд Било американец ответил: «Когда конь сбросил тебя и кабан на тебя напал, я сразу поскакал на помощь, но расстояние не позволяло стрелять прицельно. Черная громадина готова была обработать тебя своими клыками, и тут вдруг вступил в бой твой смелый пес. Он прыгнул и вцепился в шею кабана. Тот отстал от тебя и решил избавиться от нового врага. Пес сопротивлялся стойко, защищая тебя от острых клыков кабана. Я застрелил эту черную скотину, но слишком поздно для твоего храброго друга».

Било обнял Дея и не произнес ни слова, пока не перестало биться сердце собаки. Другие участники охоты держались в стороне из уважения к горю Било. Затем Било с трудом поднялся и подошел к своим друзьям. Все тело его болело, но самая большая рана была в сердце. Слезы текли по грязным щекам.

Охотники уложили Дея на кожаную куртку Рида и отнесли четвероногого героя в фургон. Молча двинулись они домой, а ковбои остались разделывать кабана.

Мысли всадников все время возвращались к храброму псу — аргентинскому догу, который, не задумываясь, отдал жизнь за своего хозяина.

А ураганный ветер все так же дул над песчаной пустыней Патагонии.

Бернхард Келлерман

Сэнг

В домике индуса близ тибетской границы я увидел впервые в жизни самых диких и впечатляющих собак. Это были тибетские доги, огромные псы, похожие на черных медведей: голова широкая, маленькие злые глаза близко посажены, острая морда… Не было ни малейшего желания слезать с лошади, пока они бегали на свободе и хозяин еще не утихомирил их. А когда они были привязаны, надо было наблюдать за длинной цепью и молить бога, чтобы она не порвалась. Это не собаки, а настоящие дьяволы, требующие к себе уважения.

Такой дьявол встретился мне однажды совсем неожиданно на одной из базарных улочек Леха. Это была улица мясников с тремя-четырьмя лавками, стоящими друг за другом, с тушами коз и овец, облепленными мухами. Отходами этой улицы питалась стая бездомных базарных собак разных помесей — настоящих бесстыжих попрошаек, бесхарактерных, привыкших к постоянным пинкам. Именно здесь я впервые увидел своего дьявола, которого до сих пор вспоминаю с болью, как друга, брошенного мной в далекой стране, и которого я никогда больше не увижу. Он зарычал на меня дико и угрожающе, как хищник, заставив отступить и искать палку или камень. Его налитые кровью глаза искрились зеленой злобой, выражая дикую ненависть к человеку. Глаза, так же близко посаженные, как у тибетских догов, что делает их похожими на медведей, но эти глаза были не маленькие и темные, а большие и светлые, как у волков. В общем, он был похож на породистых тибетских догов, но не черный, а, скорее, бурый. Медведи, тигры, волки — все хищники этих гор, казалось, смешали свою кровь, создав эту собаку ростом с теленка и с вечно оскаленными зубами. На базаре его звали Сэнг, по-тибетски «Тигр». Это был настоящий дьявол, но неописуемо дикой красоты. Никогда раньше я не влюблялся в животное с первого взгляда так сильно и так болезненно.

Сэнг лежал, прижавшись к земле, как тигр перед прыжком. Лопатки выделялись под густой шерстью, а на загривке шерсть стояла дыбом. Но он не прыгал. Он не мог. Это был несчастный калека, раздробленная кость его сломанной передней правой лапы, размозженной в борьбе с волками, торчала из-под кожи.

Когда-то он был караванной собакой. Еще недавно он провожал караваны из Яркенда через льды Каракорума, пока несчастье не унизило его до общения с этими недостойными псами базара. Теперь я понял его немыслимую злобу — этот протест против судьбы, столкнувшей его так низко.

СТАНИСЛАВ ЛЕМ

Сэнг хорошо понимал по-туркестански и по-тибетски, но все же я попробовал с ним побеседовать по-немецки. Я объяснил ему, что понимаю его несчастье. Его отвага не вызывает никаких сомнений — ведь волки нападают, как известно, только стаей. Я выразил ему свое уважение и сожаление. И Сэнг понял. Он слушал внимательно, жадно, так же как слушали любопытные, которые столпились вокруг и удивлялись, как это европеец не считает ниже своего достоинства разговаривать с псиной, покалеченной волками. А может быть, я умел говорить по-арабски? Во всяком случае мы — Сэнг и я — поняли друг друга очень хорошо. Злобный огонек в его глазах погас, вздыбленная шерсть разгладилась. Он еще показывал зубы, но постепенно превратился из кусачего дьявола в обыкновенную собаку. Когда я хотел к нему подойти, люди испуганно потянули меня назад.

МИР НА ЗЕМЛЕ

^{1}

Мясные лавки в это время были закрыты, но рядом находилась булочная. Я купил несколько хлебцев для Сэнга и предложил ему. Он подполз недоверчиво и неуверенно: вдруг я плохой шуткой решил сделать его общим посмешищем? Все же он съел хлебцы с благодарным взглядом, наблюдая за мной внимательно и немного озадаченно. Он хорошо понял, что мои действия были необычными и что в его жизни наступила какая-то новая эпоха. Отверженный и униженный, он вновь почувствовал уважение со стороны человека.



Почти ежедневно моя дорога пролегала через базар, и я часто видел там Сэнга, иногда даже дважды в день. Я угощал его хлебом или костями, взятыми с собой из бунгало. Иногда он спал в тени какого-нибудь дома, даже во сне сохраняя горестное выражение на морде и вздрагивая от боли в раненой лапе. Услышав мои шаги, он немедленно просыпался. Он знал мои шаги. Потом он стал отзываться на короткий свист, и всегда проходило всего лишь несколько секунд, когда он вдруг откуда-то выныривал. Он выражал свою благодарность и преданность, стоя передо мной, внимательно глядя и легко повиливая пушистым хвостом. Иногда он недалеко провожал меня, сначала неуверенно, нерешительно из опасения показаться назойливым. На базаре удивлялись нашей странной дружбе. Торговцы, сидящие в своих лавках, наблюдая за возрастающим доверием пса, подозревали во мне особенные чары. Таким образом, в глазах жителей Леха я стал кем-то вроде святого.

1. РАЗДВОЕНИЕ

Однажды случилось действительно необычайное: Сэнг появился вдруг у ворот бунгало. Мой друг следовал за мной незаметно, прихрамывая, по крутой тропинке. Между прочим, заживление лапы шло в последнее время очень успешно, и, хотя раздробленная кость превратилась в жуткий узел с кулак величиной, Сэнг уже иногда пытался наступать на больную ногу. Когда появилась его удалая широкая голова во дворе бунгало, среди моих слуг начался переполох.

Не знаю, что делать. Имей я хотя бы возможность сказать \"плохо мое дело\", это бы еще полбеды. Сказать \"плохи наши дела\" я не могу тоже. И вообще, о собственной особе я могу говорить лишь частично, хотя я по-прежнему Ийон Тихий. Со старой привычкой разговаривать вслух во время бритья мне тоже пришлось расстаться, потому что левый глаз все время мешал, ехидно подмигивая. Сидя в ЛЕМе, я еще не успел понять, что случилось перед самым отлетом. Этот ЛЕМ не имел ничего общего с американским треножником, в котором НАСА послало Армстронга и Олдрина за горсткой лунных камней. Он был так назван для маскировки моей тайной миссии. Сам черт меня впутал в нее. Возвратившись из созвездия Тельца, я никуда не собирался лететь по крайней мере год. Согласился только во имя блага всего человечества. Я понимал, что могу не вернуться. Как высчитал доктор Лопес, у меня был один шанс на двадцать и восемь десятых. Это меня не остановило. Я человек рисковый. Двум смертям не бывать. Либо вернусь, либо нет, сказал я себе. Мне и в голову не пришло, что я вернусь, однако вернусь не я, а вроде бы «мы». Чтобы объяснить это, придется раскрыть кое-какие сверхсекретные обстоятельства, но мне уже все равно. То есть частично. Ведь писать я вынужден тоже частично, с огромным трудом. Стучу на машинке правой рукой. Левую пришлось привязать к подлокотнику кресла, потому что она была против. Вырывала из каретки бумагу, ни на какие уговоры не поддавалась, а когда я попробовал поставить ее на место, подбила мне глаз. Все это следствие удвоения. У каждого из нас два полушария мозга соединены большой спайкой. По-латыни — corpus callosum ^{2}. Двести миллионов белых нервных волокон соединяют мозги, чтобы они могли собраться с мыслями, — у всех, только не у меня. Чик — и кончено. И даже чиканья не было, а был полигон, на котором лунные роботы испытывали новое оружие. Меня занесло туда совершенно случайно. Я уже выполнил задание, перехитрил этих мертвых тварей и возвращался к ЛЕМу, но тут мне захотелось пи-пи. Писсуаров на Луне нет. Впрочем, в безвоздушном пространстве проку от них никакого. В скафандре имеется специальный мешочек, точно такой же был у Армстронга и Олдрина. Так что можно где угодно и когда угодно, но я стеснялся. Слишком уж я культурный, или, скорее, был таким. Ведь неудобно же прямо так, при ярком солнце, посередине Моря Ясности. Чуть подальше торчала большая глыба, ну я и пошел туда, в ее тень. Откуда мне было знать, что там действует это ультразвуковое поле. Облегчаясь, я почувствовал что-то вроде тихого щелчка в голове. Словно бы стрельнуло — не в позвоночнике, как иной раз бывает, а выше. В самом черепе. Это как раз и была дистанционная каллотомия, причем полная. Нигде не болело. Я почувствовал себя как-то странно, но это сразу прошло, и я зашагал к ЛЕМу. Правда, мне показалось, что все теперь какое-то не такое, и сам я тоже, но в этом не было ничего странного после стольких приключений. Правой рукой заведует левое полушарие мозга. Потому-то я и сказал, что пишу сейчас лишь частично. Правому полушарию мое писание, как видно, не по душе, раз оно мне мешает. Все ужасно запуталось. Не могу сказать, что теперь я — только левое мое полушарие. В чем-то приходится уступать правому, не сидеть же с привязанной рукой вечно. Я пытался задобрить его чем только мог — впустую. Оно просто невыносимо. Агрессивное, вульгарное, невоспитанное. Хорошо еще, что прочесть оно может не все, только некоторые части речи, легче всего — существительные. Так обычно бывает, я это знаю, я ведь перечитал уйму книг о каллотомии. Глаголы и прилагательные ему не даются, а поскольку оно видят, что я тут выстукиваю, приходится изъясняться так, чтобы его не задеть, Удастся ли это, не знаю. Впрочем, никто не знает, отчего вся наша благовоспитанность засела в левом мозгу.

«Сахиб, Сэнг пришел!» — Это звучало так, как будто король Ладок удостоил меня честью своего визита. Я, очень обрадованный, поздоровался с Сэнгом и пригласил его войти, но он не двинулся с места. Что-то в его памяти сопротивлялось тому, чтобы войти в закрытое помещение. Повар принес ему лакомства, и Сэнг наслаждался угощением и хорошим приемом. Его визит длился долго, ему неудобно было спешить. Здесь впервые я посмел дотронуться до Сэнга. Когда моя рука приблизилась к его голове, он беспокойно покосился, зарычал, наморщив нос, возбужденно дыша через открытую пасть. Он хотел меня предупредить, потому что сам я не знал, что будет дальше. Но когда я спокойно с ним заговорил, он начал вилять хвостом и… свершилось! Видно, все-таки человеческая рука его касалась! Давно, давно такого не было. Вначале он был неспокоен, встревожен. Он не мог этого постичь, а дальше уже с удовольствием принимал ласку, ворчал, выражая благодарность, но иногда и рычал: в конце концов все имеет свои рамки. Впрочем, он ведь был караванной собакой, а не каким-то пекинесом, вывешивающим язык от счастья, когда чешут за ухом.

На Луне я должен был высадиться тоже частично, но в совершенно другом смысле — тогда, до несчастного случая, я еще не был удвоен. Сам я должен был обращаться вокруг Луны по стационарной орбите, а на разведку выслать своего теледубля. Такого пластикового, с сенсорными датчиками, чем-то даже похожего на меня. Так вот: я и сидел в ЛЕМе-1, а высадился ЛЕМ-2 с теледублем. Эти военные роботы страх как свирепы к людям. В любом человеке видят противника. Так, во всяком случае, мне объяснили. К сожалению, ЛЕМ-2 отказал, вот я и решил высадиться сам — посмотреть, что с ним, потому что связь была не полностью прервана. Сидя в ЛЕМе-1 и не чувствуя уже ЛЕМа-2, я ощущал, однако, боль в животе, который, собственно, болел у меня не прямо, а по радио: они, оказывается, разломали у ЛЕМа оболочку, извлекли теледубля, а затем и его принялись потрошить. У себя на орбите я не мог отключить этот кабель: живот, правда, перестал бы болеть, но я окончательно потерял бы связь с дублем и не знал бы, где его искать. Море Ясности, на котором он угодил в ловушку, по размерам почти как Сахара. К тому же я перепутал кабели (они, правда, разного цвета, но их черт знает сколько), инструкция на случай аварии куда-то запропастилась, а ее поиски с болью в брюхе так меня разозлили, что, вместо того чтобы вызвать Землю, я решил высадиться, хотя меня заклинали не делать этого ни при каких обстоятельствах: мол, мне оттуда не выкарабкаться. Но отступать не в моих правилах. Кроме того, хотя ЛЕМ — всего лишь машина, напичканная электроникой, мне было жаль бросать его на поругание роботам.

Сдается, чем больше я объясняю, тем темнее все это становится. Начну, пожалуй, с самого начала. Впрочем, каким оно было, не знаю, должно быть, я запомнил его в основном правой половиной мозга, доступ к которой отрезан, так что я не могу собраться с мыслями. Я не помню множества вещей и, чтобы мало-помалу их узнавать, вынужден правой рукой объясняться с левой по системе глухонемых, да только левая часто отвечать не желает. Показывает; к примеру, фигу, и это еще самая вежливая демонстрация ее особого мнения.

После моего ухода Сэнг еще полчаса сидел около двери бунгало, и никто не смел войти или выйти со двора. Потом он тихо заковылял прочь. Может быть, когда-то, в его молодости, был в лагере европеец, путешественник или охотник, и его привязанность ко мне этим и объясняется?…

Сэнг навещал меня несколько раз в день. В дальнейшем он даже осмелился дойти до веранды бунгало. Мои слуги почтительно избегали встречи с ним.

Трудновато одной рукой выпытывать что-то жестами у другой и в то же время поколачивать ее в воспитательных целях. Не стану скрывать ничего. Может, в конце концов я бы и задал взбучку собственной левой руке, но дело в том, что только верхняя правая конечность сильнее левой. Ноги в этом отношении равноценны, к тому же на мизинце правой ноги у меня застарелая мозоль, и левой это известно. Когда случился тот инцидент в автобусе и я силой засунул левую руку в карман, ее нога в отместку так наступила на правую, что у меня в глазах потемнело. Может быть, это признак упадка интеллектуальных способностей, вызванного моей половинчатостью, но вижу, что написал глупость. Нога левой руки — просто левая нога; временами мое несчастное тело словно распадается на два враждующих лагеря.

Близился час прощания с гостеприимным Лехом. Мне нелегко было расстаться с моими друзьями, но тяжелее всего было расстаться с Сэнгом. Садясь на лошадь во дворе бунгало, я думал, что лучше с ним не прощаться и избежать тяжелой минуты расставания. Это было бы самым удобным. Когда он придет в бунгало и не найдет меня, то поймет, что караваны приходят и уходят. Я нарочно поехал большим базарным путем, а не через улицу мясников, где обычно обитал мой друг. Я осмотрелся. Раннее утро, почти никого нет на улице, и вдруг я увидел Сэнга. Он спал рядом со стаей бездомных собак, выпрямив больную ногу с толстым узлом. Увидев его еще раз, я обрадовался, но надеялся проехать незамеченным. Стучали копыта лошадей, орали погонщики. Сэнг был караванной собакой, и такой шум пробудил бы его даже от глубочайшего сна. Даже умирая, он навострил бы уши и еще раз открыл глаза. И, конечно, Сэнг проснулся. Украдкой, с нечистой совестью, я повернулся в седле и увидел, как он рывком вскинул голову. Очевидно, он увидел мою лошадь, быстро поднялся, насколько позволяла больная нога, и начал меня высматривать. Я был уже довольно далеко от него, и, сделав вид, что не замечаю его, удалялся вероломно и предательски. Мне и сегодня еще стыдно, но это мне показалось лучшим решением в данной ситуации: зачем Сэнгу причинять ненужную боль? И, кроме того, у меня были и другие проблемы.

Мне пришлось прервать эти заметки, потому что я попытался ударить себя ногой. То есть левая нога — правую, а значит, я не себя хотел ударить, и вовсе не я, то есть не весь я, но грамматика в такой ситуации бессильна. Я было решил снять ботинки, но передумал. Даже в таком несчастье человек не должен превращаться в шута. Что же мне теперь — ноги переломать себе самому, чтобы узнать, как там было с аварийной инструкцией и с теми кабелями? Мне, правда, уже случалось бороться с самим собой, но при совершенно других обстоятельствах. Один раз — в петле времени, когда я, более ранний, дрался с более поздним; другой раз — после отравления бенигнаторами ^{3}. Дрался, не отрицаю, но оставался нераздельным собой, и каждый, кто пожелает, может войти в мое положение. Разве в средневековье люди не хлестали себя бичами покаяния ради? Но в теперешнее мое положение не войти никому. Это исключено. Я не могу даже сказать, что меня двое — рассуждая здраво, и это неправда. Меня двое, но частично я существую тоже лишь отчасти, то есть не в любой ситуации. Если вам угодно узнать, что со мною случилось, читайте без придирок и возражений все, что я напишу, даже если ничего не понимаете. Кое-что со временем прояснится. Не до конца, разумеется: до конца можно только путем каллотомии. Точно так же нельзя объяснить, что значит быть выдрой или черепахой. Если бы кто-нибудь, не важно как, стал черепахой или опять же выдрой, он все равно не смог бы ничего сообщить, ведь животные не говорят и не пишут. Нормальные люди, каким и я был большую часть своей жизни, не понимают, как это человек с рассеченным мозгом может по-прежнему оставаться самим собой, а так оно, похоже, и есть, раз он говорит о себе «Я», а не «МЫ», ходит вполне нормально, рассуждает толково, за едой тоже не видно, будто бы правое полушарие не ведало, что делает левое (в моем случае — пока речь не идет о крупяном супе); впрочем, кое-кто полагает, что каллотомия была известна уже в евангельские времена, ведь в Евангелии говорится о левой руке, которая не должна знать, что делает правая, — хотя, по-моему, это не более чем проповедническая метафора.

Я продолжал свой путь через ворота Леха, и моя лошадь осторожно ступала по каменистой тропинке, ведущей вниз, к безжизненной пустыне, разделяющей Непал и Индию. В пустыне собирается караван и начинает свой медленный путь, длящийся дни и недели. Добравшись до края пустыни, я обернулся в последний раз посмотреть на расположенный высоко в горах Лех. Как же я удивился, увидев вдруг появившегося наверху Сэнга! Он стоял с поднятыми ушами и смотрел вниз на меня.

Теперь было невозможно уйти, не простившись. Страстно хотелось мне еще раз посмотреть в его чистые дикие глаза, поговорить с ним. Я засвистел наш мотив и поднялся опять наверх. С трудом Сэнг приближался ко мне. Он, хромая как можно быстрее по скалам, спустился, посмотрел на меня с немым вопросом в глазах, возбужденно и быстро виляя хвостом. Я заговорил с ним, а он начал громко лаять, и я хорошо понял, что он хотел мне сказать. Он обличал меня в предательстве и неверности. Сколько раз он видел меня едущим верхом через базар и знал, что я приду. Но сегодня, увидев тяжело нагруженных лошадей, он понял, что они будут идти до самого вечера. На следующий день пойдут дальше. Где меня тогда искать? Нет и нет! Никогда я не вернулся бы, никогда! Горе морщило его лоб. Неужели у меня нет сочувствия? Вся моя дружба — ложь? Он хочет идти со мной куда угодно и охранять мою палатку. Тоска засветилась в его глазах, тоска по каравану, по шуму палаток, запаху лошадей, жизни лагеря. Идти с нами! Да, да! Как-нибудь, несмотря на хромоту, которая со временем пройдет.

Один тип преследовал меня два месяца кряду, чтобы выпытать всю правду. Он посещал меня в самую неподходящую пору и изводил вопросами насчет того, сколько меня на самом деле. Из учебников, которые я ему дал, он ничего не вычитал, как, впрочем, и я. Я снабжал его этой литературой, только чтобы он отвязался. Помню, я тогда решил купить себе ботинки без шнурков, с эластичной резинкой сверху; кажется, раньше их называли штиблетами. Дело в том, что, когда моей левой части не хотелось идти на прогулку, я не мог завязать шнурки. Что правая завязывала, левая тут же развязывала. Вот я и решил купить штиблеты и пару кроссовок — не для того, чтобы заняться столь модным ныне оздоровительным бегом, но чтобы дать урок своему правому мозгу, с которым тогда я еще не мог найти общий язык, а лишь набирался злости и синяков. Полагая, что продавец в обувном магазине — обычный торговый служащий, я что-то такое пробормотал в оправдание своего необычного поведения, а собственно, даже и не своего. Просто, когда он, с ложкой для ботинок в руке, опустился передо мной на колено, я ухватил его левой рукой за нос. То есть это она ухватила, а я начал оправдываться или, лучше сказать, валить все на нее. Даже если он примет меня за психа, думал я (откуда обыкновенному продавцу знать что-либо о каллотомии?), ботинки он мне все равно продаст. И псих не должен ходить босиком. На беду продавец оказался подрабатывающим студентом философии и прямо-таки загорелся.

«Будь умницей, Сэнг! Ну, послушай!» Все громче лаял Сэнг и бил хвостом. Нет, нет, он не хочет слушать. «Слушай, Сэнг, слушай меня. Что ты понимаешь в этом мире! Здесь, в горах, все, конечно, сойдет. А другие страны со своими законами, мореходное общество — что ты об этом знаешь? Так лучше для тебя и меня, я долго об этом думал, поверь мне, иначе я взял бы тебя с собой, на моей лошади. Сэнг, я клянусь!». Сэнг внимательно слушал, он не сводил своих глаз с моих губ. Он вилял хвостом, рычал, но стал спокойнее. Какая-то искра надежды светилась в его глазах. О, он меня не понял! Злой рок не дал нам понять друг друга. Не было переводчика между нами, и поэтому он не мог понять меня. Но когда я еще раз к нему нагнулся и повернул коня, он все понял. Рухнула его надежда! Он стоял не шелохнувшись. Он окаменел, поняв неотвратимость… Он захромал сзади меня. Я погнал лошадь, чтобы догнать караван, который уже далеко-далеко полз по бесконечной каменной пустыне.

— Клянусь здравым смыслом и милосердием Божьим, господин Тихий! — кричал он в моей квартире. — Ведь логика утверждает, что вы либо один, либо вас больше! Если ваша правая рука натягивает штаны, а левая ей мешает, значит, за каждой из них стоит своя половина мозга, которая что-то там себе думает или по крайней мере желает, раз ей не по сердцу то, что по сердцу другой. В противном случае передрались бы отрубленные руки и ноги, чего они, как известно, не делают!

Тогда я дал ему Гадзанигу. Лучшая монография о рассечении мозга и вытекающих отсюда последствиях — книга профессора Гадзаниги \"Bisected Brain\" ^{4}, выпущенная еще в 1970 году издательством \"Appleton Century Crofts\" (Educational Division in Meredith Corporation), и пусть у меня мозги никогда не срастутся, если я говорю неправду, если я выдумал этого Микеля Гадзанигу и его родителя (ему-то и посвящена монография), которого звали Данте Ахиллес Гадзанига и который даже был доктором — M.D. ^{5}. Кто не верит, пусть немедля бежит в ближайшую медицинскую книжную лавку, а меня оставит в покое.

Так вот, этот тип преследовал меня, чтобы вытянуть показания насчет моей сдвоенной жизни, но ничего не добился, а только довел до бешенства оба моих полушария сразу, если уж я схватил его обеими руками за шкирку и вышвырнул за дверь. Такие временные перемирия в моем сдвоенном существе порою случаются, но для меня это как было темным делом, так и осталось.

Сэнг быстро отстал. Он начал лаять, хрипло и ужасно. Я видел, как сотрясалось его мощное тело. Свое разочарование, горе и отчаяние он выкрикивал в пустыню, свое обвинение, укор!… Моя дружба была ему утешением и радостью, а теперь он оставался одинокий, без всякой надежды. Нет, нет, вернись! Боль терзала его мужественное сердце. Я еще долго слышал его лай, хотя уже не было видно и скал.

Философ-недоросль звонил мне потом среди ночи, полагая, что спросонок я выдам свою невероятную тайну. Он просил меня прикладывать трубку то к левому уху, то к правому и не обращал внимания на красочные эпитеты, которых я для него не жалел.

Я не забыл ни одного из тех слов, которые он кричал мне вслед в безлюдной каменной пустыне.

Мой друг, учитель из Леха, сопровождал меня несколько суток. Через много недель я получил от него письмо. На обратном пути он встретил Сэнга недалеко от монастыря Спиттуг, что в трех часах езды от Леха. Сэнг всё еще хромал вслед за мной. Сколько же времени он, прихрамывая, шел по каменной тропинке, пока не понял всю безнадежность и не повернул назад?…

Он упорно стоял на том, что идиотизмом следует считать не его вопросы, а состояние, в котором я нахожусь, ведь оно противоречит антропологической, экзистенциальной и всей вообще философии человека как существа разумного и сознающего собственную разумность. Он, должно быть, только что сдал экзамены, потому что в разговоре сыпал гегелями и декартами (\"Мыслю, следовательно, существую\", а не \"Мыслим, следовательно, существуем\"), атаковал меня Гуссерлем и добивал Хайдеггером, доказывая, будто происходящее со мной происходить не может, поскольку идет вразрез со всеми толкованиями духовной жизни, которыми мы обязаны не недоумкам каким-нибудь, но гениальнейшим умам человечества, мыслителям, которые целые тысячелетия, начиная с древних греков, занимались интроспективным познанием нашего «Я»; а тут приходит какой-то чудак с рассеченной большой спайкой мозга, с виду здоров как бык, но правая рука у него не ведает, что делает левая, с ногами та же история, к тому ж одни эксперты утверждают, что сознание у него только с левой стороны, а правая — всего лишь бездушный автомат, вторые — что сознаний два, но правое поражено немотой, поскольку центр Брока расположен в левой височной доле, третьи — что у него два частично автономных сознания, и это уже верх всего. Раз нельзя частично выскочить из поезда, кричал он, или частично умереть, то нельзя и частично мыслить! За дверь я его уже не выбрасывал — как-то мне его стало жаль. С отчаяния он попытался меня подкупить. Он называл это дружеским презентом. Он клялся, что 840 долларов — это все его сбережения на каникулы с девушкой, но он готов отказаться от них и даже от нее, лишь бы я поведал ему как на духу, КТО мыслит, когда мыслит мое правое полушарие, а Я не знаю, ЧТО оно мыслит; когда же я отослал его к профессору Экклзу (стороннику сознания с левой стороны, полагавшему, что правая вообще не мыслит), он отозвался об этом ученом непристойными словами. Он уже знал, что я помаленьку научил свое правое полушарие языку глухонемых, и требовал, чтобы к Экклзу пошел я и объяснил ему, что он заблуждается. По вечерам, вместо того чтобы посещать лекции, он рылся в медицинских журналах; он уже знал, что нервные пути устроены крест-накрест, и искал в самых толстых компендиумах ответа на вопрос, за каким чертом это понадобилось, чего ради правый мозг заведует левой половиной тела, и наоборот, но об этом, понятно, нигде ни единого слова не было. Либо это помогает нам быть человеком, рассуждал он, либо мешает. Психоаналитиков он изучил тоже и нашел одного, утверждавшего, будто в левом полушарии помещается сознание, а в правом — подсознание, но мне удалось выбить у него из головы эту чушь. Я, по понятным причинам, был куда начитаннее. Не желая драться ни с самим собою, ни с юношей, снедаемым жаждой познания, я уехал, или, скорее, бежал, от него в Нью-Йорк — и попал из огня в полымя.

Джеймс Турбер

Я снял крохотную квартирку в Манхэттене и ездил, на метро или на автобусе, в Публичную библиотеку; там я читал Хосатица, Вернера, Такера, Вудса, Шапиро, Риклана, Шварца, Швартца, Швартса, Сэ-Мэ-Халаши, Росси, Лишмена, Кеньона, Харви, Фишера, Коэна, Брамбека и чуть ли не три десятка разных Раппопортов, и по дороге едва ли не всякий раз случались скандалы, потому что всех хорошеньких женщин, а блондинок особенно, я норовил ущипнуть пониже спины. Занималась этим, разумеется, моя левая рука (и притом не всегда в толкучке), но попробуйте объясните это в немногих словах! Хуже всего было не то, что я раз-другой получил оплеуху, но то, что обычно эти женщины вовсе не считали себя обиженными. Напротив, они усматривали в моем щипке приглашение к небольшому романчику, а о романчиках мне думалось тогда меньше всего. Насколько я мог понять, оплеухами меня награждали активистки women\'s liberation ^{6} — крайне редко, однако, так как хорошеньких среди них раз, два и обчелся.

Собака, которая кусала людей

Видя, что самому мне не выбраться из моего кошмарного состояния, я связался со светилами медицинской науки. И они мною занялись, а как же. Я был подвергнут всевозможным анализам, рентгеноскопии, стахистоскопии, воздействию электротока, обмотан четырьмястами электродами, привязан к специальному креслу, был вынужден часами разглядывать сквозь узкую смотровую щель яблоки, вилки, столы, гребешки, грибы, сигары, стаканы, собак, стариков, голых женщин, грудных младенцев и несколько тысяч других вещей, которые проецировали на белый экран, после чего мне сказали (хотя я и без них это знал), что когда мне показывают биллиардный шар так, чтобы его видело лишь мое левое полушарие, то правая рука, опущенная в мешок с различными предметами, не может вынуть оттуда такой же шар, и наоборот, ибо не знает десница, что делает шуйца. Тогда они признали мой случай банальным и потеряли ко мне интерес, так как я ни словечка не проронил о том, что учу свою безъязыкую половину языку глухонемых. Я ведь хотел узнать от них что-нибудь о себе, а пополнять их профессиональный багаж было не в моих интересах.

Вообще одному человеку в течение жизни не надо иметь столько собак, сколько имел я. Правда, собаки приносили мне больше радости, чем неприятности, за исключением одной из них — эрделя по имени Маггс. От него больше печали, чем от всех остальных собак, вместе взятых.

Если говорить точно, то это был не мой лес. Летом я приехал домой на каникулы и выяснил, что, пока меня не было, мой брат Рой купил эрдельтерьера. Это был крупный, сильный и коварный пес. Он вел себя так, как будто не считал меня членом семьи, а надо сказать, что это было все же маленьким преимуществом — быть членом семьи, потому что своих он не кусал так часто, как чужих. Все же за те годы, которые он у нас провел, он укусил каждого из нас, кроме мамы, хотя однажды он попробовал укусить и ее.

Потом я пошел к профессору С.Туртельтаубу, который со всеми остальными был на ножах, но он, вместо того чтобы просветить меня относительно моего состояния, стал мне жаловаться, какая это клика и мафия, и поначалу я слушал его в оба уха, полагая, что он поносит коллег из высоконаучных соображений. Туртельтауб, однако, не мог им простить, что они похоронили его проект. Когда я последний раз был у господ Глобуса и Заводника или, может, еще у каких-то светил — они у меня путаются, столько их было, — то, узнав, что я хожу к Туртельтаубу, они поначалу даже обиделись, а потом заявили, что он исключен из сообщества ученых по этическим соображениям. Туртельтауб, оказывается, хотел, чтобы убийцам, приговоренным к смерти или пожизненному заключению, предлагали замену наказания на операцию каллотомии. Мол, до сих пор ей подвергали исключительно эпилептиков, по медицинским показаниям, и неизвестно, каковы будут последствия рассечения спайки у обыкновенных людей; и каждый, не исключая его самого, будучи приговорен к электрическому стулу, допустим, за убиение тещи, наверняка предпочел бы рассечение corpus callosum, но тогда член Верховного суда на пенсии Клессенфенгер постановил, что, даже если оставить в стороне этику, дело это опасное: ведь если бы оказалось, что, приступая к умерщвлению тещи, с заранее обдуманным намерением действовало лишь левое полушарие Туртельтауба, а правое ничего не знало — или даже протестовало, но уступило доминирующему левому и после внутримозговой борьбы дело дошло-таки до убийства, — возник бы кошмарный прецедент, ибо одно полушарие надлежало увести в тюрьму, а второе, полностью оправдав, освободить из-под стражи. То есть убийца был бы приговорен к смерти на пятьдесят процентов.

Это случилось тогда, когда у нас появились мыши, а Маггс категорически отказывался обращать на них внимание. Ни у кого никогда не было такого количества мышей, как у нас в тот месяц. Мыши вели себя как ручные, прямо-таки дрессированные! Они были такие доверчивые, что однажды вечером, когда должны были прийти на ужин члены клуба, в котором мама с папой состояли уже 20 лет, маме пришлось поставить в кладовой на полу множество маленьких тарелочек с кормом, чтобы мыши не прибежали в столовую, а сидели бы в запертой кладовой. Маггса оставили вместе с мышами. Он лег на пол и порыкивал иногда, но не из-за мышей, а из-за множества людей, находящихся рядом в столовой, которых он с удовольствием бы укусил.

Спустя какое-то время мама пошла в кладовую проверить, как там дела. Там все было в порядке! Маггс лежал, не обращая внимания на мышей, которые уже поели и бежали навстречу маме. Мама очень рассердилась и шлепнула Маггса. Он бросился на нее, хотел укусить, но передумал. «Ему сразу стало жаль, — сказала мама. — Ему всегда жаль, когда он кусает», — говорила она, но мы не могли понять, откуда она это знает. В конце концов, не было для этого никаких доказательств.

Не имея возможности получить то, о чем он мечтал, Туртельтауб поневоле довольствовался обезьянами (очень дорогими, в отличие от убийц), а дотации ему все урезали и урезали, и он горевал, что кончит крысами и морскими свинками, хотя это вовсе не то же самое. Вдобавок активистки Общества охраны животных и Союза борьбы с вивисекцией регулярно били у него стекла, и кто-то даже поджег его машину. Страховая компания не хотела платить; дескать, нет доказательств, что это не сам он спалил собственный автомобиль, рассчитывая убить двух зайцев сразу: привлечь к суду защитниц животных, а заодно материально обогатиться, ведь машина была старая. Он меня до того замучил, что я решил переменить тему и упомянул о языке знаков, уроки которого моя правая рука давала левой. Лучше бы я этого не делал. Он тут же позвонил Глобусу, или, может, Максвеллу, и объявил, что продемонстрирует в Неврологическом обществе случай, который сотрет их всех в порошок. Видя, как повернулось дело, я выбежал от Туртельтауба не прощаясь и поехал прямо в свою гостиницу, но те уже подстерегали меня в холле. Увидев их возбужденные лица и глаза, горящие нездоровым исследовательским энтузиазмом, я сказал, что так уж и быть, я пойду с ними в клинику, только сперва переоденусь у себя; пока они ждали внизу, я сбежал с двенадцатого этажа по пожарной лестнице и на первом же такси помчался в аэропорт. Мне было, собственно, все равно, куда лететь, лишь бы подальше от этих ученых, а так как ближайший рейс был в Сан-Диего, я туда и отправился; там, в маленькой скверной гостинице — это был настоящий притон, кишащий темными личностями; — даже не распаковав чемодан, я позвонил Тарантоге, чтобы попросить у него помощи.

Каждый год к рождеству мама посылала коробку шоколадных конфет тем, кто был укушен Маггсом. В специальном перечне было более сорока фамилий. Никто не мог понять, почему мы не хотим расстаться с ним. Я тоже, вообще-то, не мог понять почему, но мы его оставили. Мне кажется, кто-то, возможно, пробовал его отравить: иногда он вел себя, как отравленный. Старый майор Моберит стрелял в него рядом с гостиницей Сенеца на Ист-Бродулице из служебного револьвера, но Маггс дожил почти до 11 лет. И даже когда от старости его уже пошатывало, он укусил члена Конгресса, который пришел к моему отцу по делам. Мама всегда недолюбливала этого джентльмена. «Знаки его гороскопа показывают, что ему нельзя доверять. С таким человеком я не хотела бы иметь дела, — говорила она. — Маггс видел его насквозь, читал, как в открытой книге». Но к следующему рождеству мама послала конгрессмену коробку конфет. Он их тут же вернул, считая, что над ним подшутили. Мама сама себя убеждала в пользе этого укуса, хотя отец и лишился важной деловой связи.

Тарантога, к счастью, был дома. Друзья познаются в беде. Он прилетел в Сан-Диего ночью, и, когда я рассказал ему все, возможно ясней и подробней, решил мною заняться — как человек доброй души, а не как ученый. По его совету я сменил гостиницу и начал отпускать бороду, а он тем временем отправился на поиски такого эксперта, для которого клятва Гиппократа важнее, чем возможность прославиться за мой счет. На третий день мы едва не поссорились: он пришел, порадовать меня хорошими новостями, а я проявил благодарность лишь частично. Его вывела из себя моя левосторонняя мимика — я все время по-идиотски ему подмигивал. Я объяснил, правда, что это не я, а лишь правое полушарие моего мозга, над которым я не властен, и он уже стал успокаиваться, но потом принялся упрекать меня снова. Дескать, что-то тут не в порядке: даже если меня двое в едином теле, то по ехидным и саркастическим минам, которые я наполовину строю, видно как на ладони, что я уже раньше — по крайней мере, частично — питал к нему неприязнь, которая и проявилась теперь в форме черной неблагодарности, а он полагает, либо ты целиком друг, либо не друг вовсе. Пятидесятипроцентная дружба не в его вкусе. Все же в конце концов мне удалось его успокоить, а когда он ушел, я купил себе повязку на глаз.

Мы кормили Маггса по очереди, надеясь заслужить его благосклонность, но это не всегда нам помогало. У Маггса никогда не было хорошего настроения. Никогда никто не знал, что с ним такое. Но что бы это ни было, он был просто злюкой, особенно утром. Брат Рой тоже чувствовал себя с утра неважно, особенно перед завтраком. Однажды, спустившись вниз и увидев изжеванную газету и угрюмого Маггса, Рой ударил его грейпфрутом прямо в морду. Пытаясь спастись на обеденном столе, он раздавил посуду, пролил кофе. Прыгнув, Маггс пролетел через весь стол прямо в железную ширму перед газовым камином. Но он тут же сориентировался, поймал Роя и укусил за ногу. На этом он успокоился. Маггс кусал только один раз. Мама всегда напоминала об этом для его оправдания. Она говорила о его, правда, немного вспыльчивой, но не злопамятной натуре. Она всегда его защищала. Я думаю, мама его любила и жалела потому, что он чувствовал себя не очень хорошо. «Он не очень сильный», — сочувствовала она ему, но это было неточно. Возможно, у него действительно было плохое самочувствие, но он был невероятно силен.

Специалиста для меня он отыскал далековато — в Австралии, и мы вместе полетели в Мельбурн. Это был профессор Джошуа Макинтайр; он читал там курс нейрофизиологии, а его отец был сердечным приятелем отца Тарантоги и чуть ли даже не дальним родственником. Макинтайр внушал доверие уже своим видом. Высокий, с седой шевелюрой ежиком, удивительно спокойный, толковый и, как заверил меня Тарантога, добросердечный. Так что можно было не опасаться, что он захочет использовать меня в своих целях или стакнется с американцами, которые лезли из кожи, стараясь напасть на мой след. Тщательно обследовав меня, что заняло три часа, он поставил на письменный стол бутылку виски, налил мне и себе, а когда атмосфера стала совершенно приятельской, заложил ногу за ногу, помолчал, собираясь с мыслями, и произнес:

Однажды мама пошла в гостиницу «Циттенден» к одной даме, преподающей в Колумбусе «гармонические движения». Она хотела узнать, можно ли применять это учение для собак. «Он большой рыжий эрдель», — объяснила мама. Дама сказала, что она еще никогда не лечила собак, но рекомендовала маме концентрировать мысли: «Он не кусает и не будет кусать». Мама попробовала концентрировать мысли на следующее утро, и тут же Маггс укусил продавца льда. Но мама считала, что продавец виноват сам. «Если бы Вы не думали о том, что он Вас укусит, он этого не сделал бы,» — сказала она продавцу. Он же, ужасно «негармоничными движениями» ухромал из нашего дома.

— Господин Тихий, я буду обращаться к вам на «вы», — но лишь потому, что так принято. Можно считать установленным, что мозолистое тело рассечено у вас от comissura anterior до posterior ^{7}, хотя на черепе нет и следа трепанационного шрама…

Как-то утром, когда Маггс меня слегка куснул — так просто, мимоходом, — я схватил его за хвостик-обрубок и поднял в воздух. Это была глупая затея, и когда я последний раз видел маму полгода назад, она сказала, что так и не поняла, что в меня тогда вселилось. Я этого тоже не знаю, только я был очень зол, и, пока держал его за хвост, он меня не мог укусить. Маггс дергался и рычал. Я понял, что долго мне его не удержать, и отнес его на кухню, бросил и успел закрыть дверь в тот момент, когда он на меня кинулся. Но я забыл про заднюю лестницу. Маггс взбежал по ней наверх, потом по другой лестнице спустился вниз и поймал меня в гостиной. Я только успел прыгнуть на каминную полку, но она рухнула подо мной на пол вместе с мраморными часами и несколькими вазами. Маггс был так напуган шумом, что исчез, пока я выбирался из-под обломков.

— Так я же и говорю, профессор, — перебил я его, — никакой трепанации не было, а было поражение новейшим оружием. Это, наверное, оружие будущего: не надо никого убивать, достаточно подвергнуть вражескую армию дистанционной церебеллотомии ^{8}. С отсеченным от остального мозга мозжечком любой солдат сразу рухнет на землю, словно парализованный. Так мне сказали в том ведомстве, называть которое я не имею права. Но по случайности я встал к тому ультразвуковому полю боком, или, как выражаются медики, саггитально. Хотя и это не наверняка — тамошние роботы, видите ли, орудуют скрыто, и механизм воздействия этого поля не вполне ясен…

Мы его нигде не могли найти, хотя и свистели, и кричали, пока вечером после ужина не пришла старая мисс Детвейлер. Маггс однажды уже укусил ее за ногу. Он вошла в гостиную только тогда, когда мы ее уверили, что Маггс исчез. Мисс Детвейлер села на стул, и тут же послышалось рычание и Маггс с большим трудом вылез из-под письменного стола, где он тихо прятался. И конечно же он опять укусил старую даму. Мама осмотрела укус, смазала его йодом и успокоила мисс Детвейлер: «Он Вас только ударил». Но мисс Детвейлер покинула наш дом в очень скверном настроении.

— Неважно, — сказал профессор, глядя на меня своими добрыми, умными глазами сквозь золотые очки. — Внемедицинские обстоятельства нас в данную минуту не интересуют. Что же касается количества сознаний в подвергнутом каллотомии человеке, тут к настоящему времени существуют восемнадцать теорий. Поскольку каждая из них имеет экспериментальное подтверждение, понятно, что ни одна не может быть ни совершенно ошибочной, ни совершенно истинной. Вы не один, но вас и не двое, о дробных числах тоже говорить не приходится.

Многие жаловались на нашего эрделя в полицию, но у отца в то время была влиятельная работа и хорошие отношения с полицией. Все же полисмены приходили несколько раз: то он укусил миссис Руфус Стургевайт, то губернатора Мэллоя. Но мама мне всегда говорила, что это вина не Маггса, укушенные виноваты сами. «Когда он на них бросается, они кричат, — объясняла она, — а это его раздражает». Полисмены советовали привязывать пса, а мама сказала, что его это унижает и тогда он не будет есть.

— Так сколько же меня, собственно, есть? — спросил я удивленно.

Необычным зрелищем было кормление Маггса. Он кусался, когда мы нагибались, поэтому мы ставили миску на кухонный стол и подвигали скамейку. Он стоял на скамейке и ел. Я помню, как мамин дядя Горацио был вне себя, когда увидел собаку за столом. Он сказал, что не боится никаких собак в мире, и сам захотел поставить миску на пол. «Дайте ее сюда, дайте сюда миску, я сам поставлю этой сволочи миску на пол», — кричал он. Рой очень хотел дать дяде шанс, но отец был категорически против. Он говорил, что собаку уже накормили. «Я его еще раз накормлю», — вопил дядя. Нам с трудом удалось его успокоить.

— Нет хороших ответов на плохо поставленные вопросы. Представьте себе двух близнецов, которые от рождения только и делают, что пилят двуручной пилой дрова. Они трудятся в полном согласии, иначе не смогли бы пилить: если забрать у них эту пилу, они уподобятся вам в вашем нынешнем состоянии.

Свой последний год жизни Маггс провел в основном на улице. Почему-то он не хотел находиться дома. Может быть, неприятные воспоминания? Во всяком случае было очень трудно его заставить войти в дом. Следовательно, ни мусорщик, ни продавец льда, ни посыльный из прачечной не могли приблизиться к дому. Мы вынуждены были тащить мусор до угла, сами относить и забирать обратно белье, а продавца льда встречать подальше от дома. Через некоторое время нам это надоело. У нас появилась гениальная идея, как заставить пса войти в дом, где его можно было хотя бы запереть, когда приходил кто-нибудь. Маггс боялся только грозы. Гром и молния ужасно пугали его. (Я думаю, и тогда, когда я свалился с каминной полки, он решил, что это начало грозы.) Когда начинается гроза, Маггс летит в дом, чтобы спрятаться под кроватью или в шкафу. Теперь мы смастерили «громовую машину» из железного листа с деревянной ручкой сбоку. Эту штуку мама трясла, когда надо было заманить Маггса в дом. Конечно, гроза получалась отличная, но все же это была очень трудоемкая система и маме приходилось очень много и сильно ее трясти.

— Но ведь каждый из них, пилит он или не пилит, обладает одним-единственным сознанием, — разочарованно заметил я. — Ваши коллеги в Америке, профессор, рассказали мне множество подобных притч. О близнецах с пилой тоже.

— Ну, ясно, — сказал Макинтайр и подмигнул левым глазом; я даже подумал, не рассечено ли и у него что-нибудь. — Мои американские коллеги беспросветно темны, а такие сравнения курам на смех. Эту историю с близнецами, выдуманную одним американцем, я привел нарочно — как пример ошибочного подхода. Если изобразить работу мозга графически, у вас она выглядит как большая буква «Y», поскольку сохраняется единый ствол мозга и средний мозг. Это — основание игрека, а полушария у вас разделены, как его верхняя часть. Понимаете? Интуитивно это можно легко… — Профессор запнулся и вскрикнул, получив от меня удар по коленной чашечке.

За несколько месяцев до смерти Маггс начал видеть призраки. Он медленно поднимался, тихо рычал и угрожающе топал на негнущихся ногах на… никого. Иногда бывал этот «никто» справа или слева от какого-то посетителя. Однажды продавец щеток дошел до истерического приступа: Маггс приковылял в комнату, как Гамлет за духом отца. Его глаза смотрели чуть левее продавца щеток, который стоял на месте до тех пор, пока Маггсу не осталось три маленьких шага до него. Тогда продавец дико закричал. Маггс глухо зарычал и, как лунатик, прошел мимо него по проходу. Но продавец продолжал орать. Маме, чтобы успокоить орущего, пришлось опрокинуть ему на голову миску холодной воды. Нас в детстве она успокаивала так же, когда мы дрались.

— Это не я, это моя левая нога! — поспешно объяснил я. — Извините, честное слово, я не хотел…

Маггс умер неожиданно ночью. Мама хотела его похоронить в семейном склепе под мрамором и надписью вроде: «Небесные хоры поют для твоего покоя», но мы смогли ее убедить, что это против закона. В конце концов мы похоронили его около тропинки в саду и на доске над могилой сделали надпись: «Cabe Canem» («Берегись собаки»). Мама очень довольна классической простотой и достоинством старой латинской эпитафии.

Макинтайр понимающе улыбнулся (но в этой улыбке было что-то фальшивое, как у психиатра, всем своим видом показывающего, что сумасшедший, который его укусил, — человек нормальный и симпатичный), встал и отодвинулся вместе со стулом на безопасное расстояние.

— Правое полушарие обычно гораздо агрессивнее левого, это факт, — сказал он, осторожно ощупывая колено. — Вы, однако, могли бы держать ноги сплетенными. Да и руки, знаете, тоже. Так нам будет легче беседовать…

Китти Ритсон

— Я уже пробовал — затекают. А потом, позволю себе заметить, ваш игрек ничего мне не говорит. Где начинается в нем сознание — под развилкой, в развилке, еще выше или — как там еще?

— Совершенно определенно сказать нельзя, — ответил профессор, продолжая покачивать ушибленной ногой и усердно ее массируя. — Мозг, любезнейший господин Тихий, состоит из множества функциональных подсистем, которые у нормального человека взаимодействуют по-разному при выполнении разных заданий. У вас подсистемы самого высокого уровня полностью разъединены и потому не могут взаимодействовать.

Тури и его конь

— Об этих подсистемах я тоже уже наслышался, разрешите заметить. Я не хотел бы выглядеть невежливым — во всяком случае, могу вас заверить, профессор, что этого не хочет мое левое полушарие, которое сейчас обращается к вам, — но я по-прежнему ничего не знаю. Ведь живу я нормально — ем, хожу, сплю, читаю, только приходится следить за левой рукой и ногой — они затевают скандалы без всякого предупреждения. КТО подстраивает эти фокусы? Если мой мозг, то почему Я ничего об этом не знаю?

— Потому что полушарие, виновное в этом, безгласно, господин Тихий. Центр речи находится в левом полушарии, в височной до…

Туман стелился над улицей. Дик Престон вышел из машины и потянулся. Он был совсем разбит и сделал несколько освежающих упражнений. Вспомнив о маленькой собаке в корзине, он решил выпустить ее немного погулять. Открыв крышку, он посмотрел в корзину и крепко выругался: корзина была пуста, а в боку ее виднелась небольшая дырка.

На полу между нами лежали мотки проводов от разных аппаратов, при помощи которых Макинтайр меня обследовал. Я заметил, что моя левая нога исподволь начинает играть этими проводами. Она намотала себе на щиколотку толстый кабель в черной блестящей изоляции — чему я особого значения не придал — и вдруг, рванувшись назад, дернула кабель, который, оказывается, обвивал ножку профессорского стула. Стул встал дыбом, а профессор грохнулся на линолеум. Я мог убедиться, однако, что передо мною опытный врач и выдержанный ученый; поднимаясь с пола, он произнес почти совершенно спокойно:

Дик помотал головой, стараясь припомнить, где мог исчезнуть пес. Потом вспомнил: полчаса назад он останавливался проверить мотор. Ему не пришло в голову, что пес может прогрызть корзину и вылезти из машины. Дик не знал, с какой собакой имел он дело.

— Ничего, ничего. Ради Бога, не беспокойтесь. Правое полушарие заведует ориентацией в пространстве; неудивительно, что оно ловчее в такого рода делах. Но я просил бы вас еще раз, господин Тихий, сесть подальше от стола, от проводов и вообще от всего. Это облегчит нам беседу и выбор подходящей для нашего случая терапии.

В это время Тури — финский шпиц, хвост колечком, острые уши, цвет лисицы — сидел на траве и осматривал окрестности. Ему было 4 месяца. Его темные глаза с любопытством, но без особого беспокойства разглядывали новую местность. Большинство молодых собак боится одиночества, но финский шпиц не знает слова «страх». Он всегда очень осторожен и при этом очень самоуверен. Только сегодня его взяли у заводчика. Дик Престон купил его в подарок своей невесте. Тури решил, что корзина довольно неудобная, и мгновенно прогрыз ее. А уж выскочить из машины не составило труда, пока голова мужчины была под капотом. Тури не видел особой причины оставаться с этим человеком.

— Так где же мое сознание? — спросил я, сматывая провод с ноги, что давалось мне нелегко — та словно приросла к полу. — Ведь это, казалось бы, я дернул стул, а в то же время у меня не было такого намерения. КТО это сделал?

— Ваша левая нижняя конечность, управляемая правым полушарием. — Профессор поправил съехавшие очки, отодвинул стул чуть подальше, но после некоторого раздумья не сел, а остался стоять, ухватившись за спинку стула. Я подумал — каким из полушарий, не знаю, — уж не борется ли он с искушением перейти в контратаку?

Спустя четверть часа Тури вошел под защиту леса. В своей короткой жизни он не слишком часто бывал среди дикой природы и поэтому не знал, что нужно стараться быть незаметным. Добравшись до зарослей, он потратил несколько минут на чистку лап и шерсти. Потом поймал мышь, съел ее, свернулся калачиком и заснул. Разбудил его голос Престона. «Иди же, хороший, маленький, иди ко мне», — заманчиво звучало где-то неподалеку. Тури выследил своими черными глазами мужчину, но не пошевелился. Не было никакого повода подчиняться этому голосу, ничего не значащему для него. Он очень хорошо знал, где его дом, несмотря на более чем двадцатикилометровое расстояние до него. Потом он повернет свой черный нос на родину, но пока он был совершенно счастлив.

— Так мы можем толковать до Судного дня, — заметил я, чувствуя, как напрягается левая сторона моего тела. На всякий случай я сплел ноги и руки. Макинтайр, внимательно наблюдая за мной, продолжал дружеским тоном:

Дик звал, кричал, ходил взад-вперед, потом выругался. Немигающими глазами собака наблюдала за ним. Глаза у нее такие же, как у ее родственников — лапландских лаек. Даже нос собаки не двигается. Наконец мужчина ушел. Он был взбешен: он заплатил за собаку большие деньги — это редкая порода в Англии, — но что было делать?

— Левое полушарие доминирует благодаря центрам речи. Разговаривая с вами, я разговариваю, следовательно, с левым полушарием, а правое может лишь прислушиваться к нашей беседе. Речью оно почти не владеет.

Тури полежал еще немного. Глубокий покой струился над миром, миллионы звезд высыпали на небе, и Млечный путь — индейский «волчий след» — выглядел бледной серебряной полосой. Начали шевелиться лисы. Прошла лисица с двумя лисятами, она увидела собаку, но не обратила на нее внимания. Тури распрямился, он почуял огонь, а костер пробуждал в нем инстинкт предков. На маленьких рыжих лапках он легко двигался через лес, пока не увидел отблеск огня. И еще пахло едой. Тоска по родине беспокоила его, но прежде чем окончательно двигаться домой, надо было осмотреться.

— У других — пожалуй, но только не у меня, — возразил я, на всякий случай придерживая правой рукой запястье левой. — Оно у меня действительно немое, но я, знаете ли, обучил его языку глухонемых. Сколько здоровья мне это стоило!

Добравшись до края леса, Тури осторожно принюхался и тихо пополз дальше. Там, у фургона, были люди, но это его не беспокоило. Тепло костра манило его. Он был умен, но он был еще только щенком и не заметил присутствия сторожевой собаки. Собака же выскочила, схватила его и молча затрясла, и лишь счастье Тури спасло его шею от перелома. Щенок завизжал так громко, что цыган подскочил и в две секунды спас Тури. Впрочем, это был не цыган, а скорее безработный, бродящий по улицам и живущий на подаяния. Он погладил малыша, свернувшегося в красный комочек, и Тури быстро успокоился.

— Не может быть!

«Ты выглядишь, как лиса», — проговорил мужчина, но тем не менее не принял шпица за лису, как это делают многие. Он дал Тури кусок мяса, который тот целиком проглотил, и забрал его в фургон. Там воздух был замечательно густой и теплый. Тури уютно улегся — нос под хвостом — на куске мешковины. Ни одно настоящее дитя природы — человек или животное — не уважает ночной воздух, это любят скорее городские обитатели.

В глазах профессора появился блеск, который я уже видел у его американских собратьев; я пожалел о своей откровенности, но было поздно.

Следующее утро предвещало прекрасный июньский день. Мужчина с интересом рассматривал Тури. «Ты странное существо», — сказал он, но понял, что перед ним породистый пес. Маленькая собачка ему очень понравилась, но таким, как он, бродягам нельзя иметь что-то ценное, даже приобретенное самым честным путем. Поэтому он решил, что будет умнее потерять Тури. Он его больше не кормил, но все же привязал свою собаку под фургоном, чтобы она на трогала маленького шпица. Мужчина не знал, что он ехал в том направлении, где был дом Тури. Поэтому Тури довольно долго семенил рядом с фургоном. Порой он исчезал на несколько минут, а однажды появился, волоча за собой молодую курочку. Она была еще жива, мужчина быстро осмотрелся и прикончил ее. Он усмехнулся: «Тебя еще обучать надо, малыш. Охотишься хорошо, но убивать и приносить добычу надо тайно, не среди белого дня. Из-за тебя у меня будет куча неприятностей, мне нужно от тебя избавиться».

— Да ведь оно не владеет глагольными формами! Это доказано.

Когда они проезжали мимо больших каменных ворот, Тури захотел заглянуть туда. Мужчина воспользовался случаем и кинул камень в щенка. Такого финский шпиц никогда не забудет. Тури посмотрел на мужчину суженными черными глазами и опустил хвост, а потом засеменил дальше.

— Ну и что? Можно и без глаголов.

— Тогда, пожалуйста, спросите его, то есть себя — то есть его, хочу я сказать, — что оно думает о нашей беседе? Сможете?

За крутым поворотом дороги Тури оказался у других ворот, через которые шли верховые лошади. Тренер, сидя на своем коне, наблюдал за ними. Сначала шли взрослые, более спокойные, потом молодые лошадки с конюхами. Молодые тоже были достаточно спокойные и смирные, кроме одного крупного красивого жеребца, глаза которого были темными, как у Тури. Он крутился и поворачивал голову, пугался и потел. Билл Турмер, его тренер, вздохнул. Этот двухлеток — лучшее животное завода, но он пуглив, как и его мать, и невозможно раздражителен. Вот так всегда!… Не успеешь получить обнадеживающие результаты, как начинаются капризы — и все пропало!

Я с неохотой взял свою левую руку и начал ласково поглаживать ее правой (это, я знал, хорошо помогает), а потом стал подавать условные знаки, дотрагиваясь до левой ладони. Вскоре ее пальцы зашевелились. Я следил за ними какое-то время, после чего, стараясь скрыть злость, положил левую руку на колено, хотя та и сопротивлялась. Разумеется, она тут же чувствительно ущипнула меня за бедро. Этого следовало ожидать, но я не хотел устраивать представление, сражаясь с самим собой на глазах у профессора.

Конюх повис на поводе двухлетки, а когда лошадь поднялась на дыбы, повернулся и стал смотреть ей в глаза. «Не смотри на него! — раздраженно кричал Билл Турмер, — ничего другого не можешь сделать?!». Лошадь попятилась, фыркая и потея. Билл Турмер тихо выругался.

— И что же она сказала? — спросил профессор, неосторожно высовываясь из-за стула.

Тури, на которого никто не обратил внимания, понравился запах лошадей, поэтому он беззаботно перешел дорогу и сел по-особому, так, как садятся только финские шпицы, когда они рассматривают «жизнь». Его темные глаза не мигали, только дрожал носик. Конь увидел щенка, остановился и посмотрел на него в упор. Тури не шелохнулся, пока не прошли все лошади, а потом побежал за жеребцом, который забыл все свои капризы и спокойно шел дальше.

— Ничего интересного.

— Что это? — удивился Билл Турмер, — Лиса?

— Но я отчетливо видел — она подавала какие-то знаки. Или они были не координированы?

— Не знаю, сэр, скорее похоже на собаку.

— Нет, почему же, прекрасно координированы, только это — глупость.

— Ладно, иди дальше, жеребец в него влюбился, кто бы это ни был.

— Так говорите! В науке глупостей нет!

Когда дошли до тренировочной площадки, Турмер сказал трем конюхам:

— Она сказала: \"Ты задница!\"

— Только не гоните. Слушайте: медленный галоп!

Профессор даже не улыбнулся, до того он был увлечен.

— Да, сэр.

— Нет, правда? Тогда спросите ее, пожалуйста, обо мне.

— Как вам будет угодно.

Тренер наблюдал за молодняком, следовавшим за старой лошадью, потом опять выругался, когда заметил Тури далеко впереди, и облегченно вздохнул, увидев исчезающего в кустарнике пса. Он не любил собак на тренировке: они нервировали молодых лошадей.

Я снова взял левую руку и пальцем указал на профессора; мне даже не пришлось ее особенно уговаривать — она ответила моментально.

Лошади галопом двигались мимо него. О боже! Как хорош молодой жеребец Санбрайт! Он шел ровными длинными шагами, насторожив уши, со спокойным взглядом. Его шерсть действительно светилась, как солнце. Ведь «Санбрайт» означает «яркий свет». Что-то было в нем особенное. Если бы только судьба была благосклонна к нему!

— Ну, ну?

Конь прошел через луг до конюхов и заметил Тури: маленький гном в тени кустарника! Пес потопал через газон, а Санбрайт вытянул ему навстречу голову и заржал.

— \"И он задница\".

— Отведите их домой! — приказал Билл, — и если эта штучка захочет с ним уйти — пусть. Дайте ему что-нибудь поесть. Санбрайт действительно влюбился в него!

— Прямо так и сказала?

Лошадей отправили в конюшни, и Тури шел рядом с Санбрайтом. Не было ни следа усталости в гордо поднятом хвосте, хотя в нем еще не было той пушистой красоты, как у взрослой собаки. Песик стоял посреди двора, пока конюхи работали, а потом прошествовал в денник Санбрайта, улегся в углу и свернулся клубочком на золотой соломе, цветом так похожей на его шерсть. Скоро он заснул. Санбрайт почуял корм, повернулся к нему и начал есть. Когда конюх вернулся, корма не было, Санбрайт стоял спокойно.

— Да. Глаголы ей действительно не даются, однако понять можно. Но я по-прежнему не знаю, КТО говорит, хотя бы и жестами. У меня в голове есть и Я, и какой-то ОН? Если есть ОН, то почему я ничего не знаю о нем и вообще не ощущаю его — ни его переживаний, ни эмоций, вообще ничего, хотя ОН в МОЕЙ голове и составляет часть МОЕГО мозга? Ведь он не снаружи. Ладно бы еще обыкновенное раздвоение сознания, если бы все у меня там перемешалось — это я еще мог бы понять. Так нет же! Откуда он взялся, этот ОН? Что, он тоже Ийон Тихий? А если так, почему мне приходится объясняться с ним окольным путем, через руку, и получать ответы тоже окольным путем, скажите на милость? Он — или оно, если это полушарие моего мозга, — не на такое еще способен. Если бы он хоть был — или оно было — не в своем уме! Ведь оно то и дело впутывает меня в скандальные истории.

— Нет, не может быть, — сказал конюх. — Что с ним случилось?

Не видя больше нужды таиться от профессора, я рассказал ему об инцидентах в автобусе и метро. Он был вне себя от любопытства.

— Значит, только блондинки?

Обычно Санбрайт был невероятно капризен, обнюхивал корм и привередничал так, что у тренера и конюхов разрывалось сердце. Парень доложил первому конюху радостную новость, и тот пошел убедиться сам. В это время Тури проснулся, потянулся, сел и стал смотреть на Санбрайта. Тот нагнул голову, фыркнул на пса. Тури чихнул, но не шелохнулся.

— Да. Пусть крашеные, это не имеет значения.

— Да… — сказал старый Билл, выразив свои чувства коротко и ясно. — Слышал я о лошадях, помешанных на козах или еще на ком-нибудь. Но кто же мог подумать такое о Санбрайте? Ладно, накормим эту штучку. Если он что-то вроде талисмана, то надо его кормить. Он полулиса, скажу я вам.

— А что-нибудь еще оно себе позволяет?

Что бы ни думали о происхождении Тури, все, начиная с Билли Турмера, благословляли его. Они кормили его самым лучшим, но он ел мало. Его шерсть закраснела и стала густой, хвост стал восхитительным, загнулся вперед и прижался к желтоватому боку. Пес еще не достиг полного роста, но ежедневно подрастал. Его монгольские раскосые глаза были очень красивы. Разве он не был «Тури Респоспойка», что значит «Тури, сын Респос»? Разве за ним не стоял ряд предков, таких же гордых и красивых, как и предки Санбрайта? Разве не охотились они в дремучих финских лесах и не рисковали жизнью в борьбе с могучим медведем? Он был «Тури-красавец», даже если его в конюшне звали «фокси».

— В автобусе — нет.

— А в другой обстановке?

Единственным человеком, возможно, имевшим представление о ценности Тури, был Билл Турмер. Через неделю после появления пса он прочитал в трех газетах объявление, из которого понял, что джентльмен Дик Престон жаждет выяснить местонахождение шпица. Было еще объявлено о большой награде. Однако Билл Турмер мечтал о более значительном вознаграждении, потому что после появления Тури Санбрайт изменился в лучшую сторону. Он не принюхивался к корму, а ел! Пока Тури был рядом, конь на тренировке становился послушным и ручным, но если Тури исчезал хоть на день, ну, например, он отправлялся на охоту, то Санбрайт отказывался от еды, видел тени там, где их не было, пугался, повергая всю конюшню в отчаяние.

— Не знаю, не пробовал. То есть я не давал ему такой возможности. Или ей, если угодно. Если вам так интересны детали, добавлю, что несколько раз я получал за это пощечины и был вне себя от ярости и смущения, ведь никакой вины за собой я не чувствовал; и в то же время мне было почему-то весело. Но однажды я получил оплеуху по левой щеке, и тогда мне было совсем не смешно. Я над этим задумался и решил, что могу объяснить, в чем тут дело.

Большие надежды Билл Турмер возлагал на Санбрайта. Лишь бы только удалось переломить его характер! Радужные мечты Билла о большом выигрыше на осенних скачках в Донкастере от одной мысли о потере Тури мгновенно тускнели. Он сжег газеты с объявлением, обещал сам себе в случае победы назначить Дику Престону такую сумму, которая заставила бы его забыть о воровстве Билла Турмера.

— Ну конечно! — воскликнул профессор. — Левый Тихий получал оплеухи за правого, и именно это правого забавляло. А вот когда правому досталось за правого, это вовсе не показалось ему забавным, ведь он получил, так сказать, не только за свое, но и в свою часть лица.

Шло время, и с ним уходили тяжелые думы о Дике Престоне. Тури все время находился рядом с Санбрайтом или носился неподалеку в дюнах. Он никогда не путался под ногами, но и не уходил далеко и, словно маленькая нянька, сидел рядом, пока Санбрайт ел.

— Вот именно. Значит, какая-то связь вроде бы есть в бедной моей голове, только скорее эмоциональная, чем рациональная. Эмоции он тоже, как видно, испытывает, хотя я о них ничего не знаю. Допустим, они бессознательные, но возможно ли это? В конце концов этот Экклз с его теорией бессознательных инстинктов плетет чушь. Высмотреть в толпе миловидную блондинку, маневрировать так, чтобы приблизиться к ней, поначалу неизвестно зачем, встать за нею и так далее, — тут ведь целый продуманный план, а не какие-то там инстинкты. Продуманный, а значит, осознаваемый. Но КЕМ? КТО тут обдумывает? КТО обладает этим сознанием, если не Я?

Однажды Тури появился в домике Билла Турмера во время чаепития. Он устроился на ковре и решил вздремнуть. Билл предложил ему печенье. Прежде всего Тури тщательно его обнюхал, поиграл в «мышку», потом «убил» ее и только после этого съел. Но он не попрошайничал. С этого дня чайные визиты к Биллу стали ежедневными. Это было в послеобеденные часы, когда Санбрайт дремал в своем деннике.

Проходили недели, и надежды Билла возрастали. Санбрайт окреп, несомненно подрос, перестал раздражаться по пустякам. Как хотелось бы победить в Донкастере! Одна победа повлечет за собой другую. А самое главное, что счастье пока еще ни разу не улыбнулось Турмеру. У него было много хороших лошадей, но всегда чего-то чуть-чуть не хватало или в последнюю минуту случалось что-то непредвиденное. Он рисковал всем, что у него было, и без боя не сдавался. Но существует предел, когда даже самый сильный человек теряет надежду на победу.

— Ах, знаете, — сказал все еще заметно возбужденный профессор, — это можно в конце концов объяснить. Пламя свечи легко различить в темноте, но не днем, при солнце. Может быть, правый мозг и обладает каким-то сознанием, но слабеньким, как свеча, незаметным на фоне сознания левого, доминирующего полушария. Это вполне вероя…

Санбрайт был в форме, точно в форме. Но кто знает, как сохранить эту форму в самый ответственный момент. На всю конюшню легла атмосфера напряженного ожидания.