— Вот она!

— Сможем мы уйти от них? — занервничала Сэйко.

Нанги сложил руки на рукоятке своей трости, выполненной в виде головы дракона, и спокойно произнес:

— А на кой черт нам это нужно?

Сэйко взглянула на него с любопытством. Ее рука нажала на дверную ручку.

— Мы останавливаемся?

— Совершенно верно, — ответил Нанги и открыл дверь, даже не дождавшись полной остановки «БМВ». — Вероятно, теперь мы начнем получать какие-то ответы.

Белая «тойота» остановилась перед «БМВ» под таким углом, чтобы своим корпусом загородить проезд для других машин. Нанги высунулся из «БМВ» вовремя, чтобы увидеть, как высокий худой человек выбрался из-за руля белой «тойоты». На нем был темный костюм из акульей кожи и большие черные очки, что делало его похожим на какое-то насекомое. Он остановился так, что его отделяла от Нанги открытая дверца машины. Нанги мог заметить, что под его курткой спрятан пистолет. Якудза!

Показав рукой, чтобы Сэйко оставалась на месте, Нанги поставил конец своей трости на дорогу и вылез из «БМВ».

Передняя дверца «тойоты», где сидел пассажир, медленно открылась, и появился дородный человек с рябым лицом, резко очерченным ртом и глазами, которые обшаривали все вокруг каждые пятнадцать секунд.

Он поклонился, отдав уважение в официальной для якудза форме, назвав свое имя, место рождения и клан, к которому он принадлежит.

«Ямаучи, — подумал Нанги. Он встречался с Томоо Кодзо, оябуном, только однажды. — Что этот человек хочет от меня?»

Дородный мужчина поднялся и сказал:

— Пожалуйста, отправьте эту женщину с вашим водителем. Сегодня вы поедете в нашей машине.

Шофер Нанги сделал движение, и мгновенно человек-насекомое выхватил пистолет.

— В этом нет необходимости, — заявил Нанги.

— Мне даны инструкции привезти вас, — настаивал толстяк. — Как это будет сделано — целиком зависит от вас.

Нанги кивнул. Он наклонился и что-то сказал водителю, затем захлопнул дверцу своей машины.

Сэйко высунулась в окошко.

— Нанги-сан...

— Поезжайте домой, — прервал он ее, — со мной ничего не случится.

— Как вы можете верить им?

Но Нанги уже шел, прихрамывая, к белой «тойоте», опираясь на свою трость сильнее, чем это было необходимо. Когда он приблизился к машине, человек-насекомое открыл для него заднюю дверцу. Он забрался внутрь, дородный мужчина присоединился к нему на заднем сиденье. Насекомовидный устроился за рулем, включил зажигание, и белая «тойота» отъехала.

Нанги сидел, уперевшись спиной в матерчатое сиденье. Его руки охватывали резную ручку трости.

— Куда вы меня везете? — спросил он.

Толстяк повернул к нему изрытое оспой лицо.

— Сегодня не вчера, — заявил он с ухмылкой. — Вашего защитника может уже и не быть в живых. — Он блеснул своим золотым зубом. — Микио Оками исчез.

* * *

Челеста пронзительно кричала. Она очнулась, и все ее тело от головы до кончиков пальцев ног содрогалось, как от грубого насилия. Ей казалось, что переход от забытья к сознанию произошел из-за вцепившейся в нее когтистой лапы. Она кричала, сидя на кровати и защищая скрещенными руками лицо от нападения.

Николас подошел и отвел ее руки от лица, с тем, чтобы она его видела. Всей силой воли он пытался избавить ее от кошмарного образа чудовища с острыми зубами и хвостом, похожим на бритву, который вышел на болота ее подсознания и плавал перед ее взором.

«Челеста».

Он обратился к ней через свое сознание, пытаясь успокоить ее. Вслух говорить было бесполезно, так как из-за своего крика она все равно бы ничего не услышала. Но, как это ни странно, она пришла в еще большее неистовство.

Николас отпустил ее руки и, когда убедился, что она смотрит на него, отошел от кровати. Он остановился в стоял совершенно неподвижно, медленно дыша, пока она не пришла в себя и ее сознание, затуманенное от перенесенного шока, не освободилось от кошмара.

Когда Челеста успокоилась, он взял трубку телефона и спокойно сказал дневному администратору, что у них все в порядке, что мадемуазель была возбуждена, так как такси чуть не сшибло ее, что сейчас она чувствует себя нормально. Николас добавил, что, вероятно, не плохо бы ей выпить настоя мяты, чтобы окончательно прийти в себя.

Он положил трубку и обратился к Челесте.

— Все в порядке. Теперь вы в безопасности.

Но она покачала головой, ее пугало черное пятно, расширяющееся перед ее глазами.

— Нет, не все в порядке. Вы все еще здесь.

И тогда Николас все понял.

— Челеста, пора вам рассказать мне о себе, — сказал он.

Она отвернулась к стене.

— Вы не можете скрывать это от меня, понимаете?

Она обвила себя руками, чтобы согреться и как бы защититься.

— Челеста, я не враг вам.

— Все — враги.

Он понимал, почему она так думала.

В дверь постучали. Николас подошел, открыл ее, взял у официанта поднос в поставил его на стол. Затем он подписал чек и закрыл дверь в комнату.

Когда Челеста приняла от него чашку с чаем из мяты, Николас обратился к ней.

— Это все так просто, не так ли? Вы знали, какое ужасное время я пережил здесь несколько лет тому назад, и вы знали также, что причиной этому была женщина.

Челеста не проронила ни слова, поднесла чашку к губам. Она не смотрела на него, но это теперь не имело значения.

— Более того, вы предвидели появление адепта Мессулете в Марэ. Ошибочно вы только назвали улицу.

Чашка выпала из безжизненных пальцев Челесты, и горячая жидкость разлилась по покрывалу кровати. Казалось, что она не воспринимает ничего, кроме звука его голоса. Он направил свое психическое поле на нее, чтобы закрыть и защитить ее, но Челеста ускользнула с криком:

— Не трогайте меня!

Ее голос звучал как скрип напильника.

— Мы оба одинаковы, не так ли?

Челесту охватила дрожь.

— Боже мой! Какая злая ирония, что я обратилась именно к вам за помощью!

— Вы ошибаетесь, — сказал Николас.

Что-то в его голосе заставило ее повернуть к нему голову.

— Вы и я совершенно разные, — продолжил он. — Таланты, которыми мы обладаем...

— Таланты! — В уголках ее глаз заблестели слезинки, а се тело стало ритмично подрагивать под воздействием серии едва заметных спазмов. — Вы называете это талантом, это...

Челеста вновь задрожала и, впервые посмотрев вниз, заметила чашку и грязь на смятом покрывале прямо перед собой на кровати. Ее глаза устремились на Николаса.

— Значит, вы поняли, что я не рассказала вам всей правды о своей матери?

Она вновь опустила глаза на мокрое пятно, потому что не могла смотреть на Николаса, когда ее сознание вновь ушло в прошлое.

— Она умерла, когда мне было шесть лет. У нас были... как лучше выразить это... трудные взаимоотношения. Она и мой отец постоянно ссорились, или это мне так казалось в то время. В то время. В этом-то все и дело, не так ли? Оглядываясь на прошлое с позиций сегодняшнего дня, я понимаю, каким невыносимым ребенком я была, как жестоко я к ней относилась. Но это сейчас, а не тогда. Тогда я знала только, что она делает больно моему отцу и что за это я должна делать больно ей.

Наступила длительная тишина. Николас слышал ее дыхание, вероятно, догадывался о том, что происходит внутри нее, но предусмотрительно удерживал в себе свою психическую энергию.

Наконец Челеста глубоко вздохнула и закрыла глаза. Когда она заговорила вновь, то произносимые шепотом слова звучали как исходящие от привидения.

— Я видела, что должно было случиться с ней: пожар, ее смерть, все. Я видела все это в своем воображении, как если бы смотрела фильм, и я ничего никому не сказала, не сделала ничего, чтобы помочь ей.

Она смотрела на него. В ее глазах было чувство страха, а сами они казались увеличенными от заполнивших их слез.

— Я могла спасти ее. Почему я не сделала этого? Так вот в чем заключается правда — она не только боялась себя, но и испытывала гнетущее чувство вины.

— Вы были слишком молоды, — заметил Николас в ответ на ее ищущий взгляд. — Посмотрите на себя, Челеста, — добавил он. — Вы все еще слишком молоды, чтобы понять свой талант, не говоря уже о том, чтобы взять его под свой контроль.

— Опять это слово!

Она закрыла глаза и вздрогнула.

— Нельзя взять под контроль дар, которым наделил вас дьявол. Он просто существует.

— Чем бы это ни было, — произнес он мягко, — это частица вас.

Николас подошел и сел на край кровати.

— Вам было шесть лет, Челеста. Можете ли вы сказать совершенно честно, знали ли вы тогда, что перед вами открывается будущее, что именно подобное должно случиться с вашей матерью? Или вы могли думать, что это было просто ваше скрытое желание?

— Желание? Да, я...

Слова застревали у нее в горле, она начала захлебываться. Николас притянул ее к себе и только тогда смог разобрать едва слышные фразы, с трудом слетающие с ее губ.

— Но, может быть, это было не пустое желание, минутная фантазия, а... греховное желание, которое... обладая этой штукой, этой силой... я сама заставила осуществиться.

Она начала всхлипывать. Николас укачивал ее, крепко прижав к себе, страх и напряжение стали покидать ее по мере того, как ее сердце раскрывалось и она выплескивала на себя весь тот мрак, который удерживала в себе все эти долгие годы.

— Челеста, послушайте меня, — прошептал он ей на ухо, — никто, ни вы, ни я или даже Мессулете, повторяю, никто не может создавать будущее. Вам было всего шесть лет. Челеста, вы были маленькой девочкой. Подумайте. Если бы вы побежала к своему отцу и рассказали ему то, что вам представилось, разве он поверил бы вам? Почему он должен был поверить? Вы должны признать тот факт, что в шесть лет вы были бессильны помочь вашей матери.

— Но я и не хотела помогать ей.

Ее голова покоилась на его плече, и она снова была ребенком.

— Что же касается ваших чувств, то они реальность. — Николас продолжал поглаживать ее волосы. — Но это совсем другое дело.

— Я не хочу прожить оставшуюся жизнь, ненавидя ее.

Дыхание Челесты замедлялось по мере того, как она успокаивалась.

— Я хочу любить ее.

— Тогда вам надо простить ее... и простить себя.

Челеста заснула, свернувшись клубочком. Ее лицо было повернуто к окнам, через прозрачные занавески просачивались последние лучи заходящего солнца, освещавшего зеленое море крыш. Николас надел легкий хлопчатобумажный черный пиджак и выскользнул в дверь.

* * *

Маргарита ехала очень быстро, обгоняя легковые и грузовые машины. Кроукер был рад, что пристегнул себя ремнями безопасности. Он хотел бы узнать, чем она так сильно расстроена.

Она въехала в ворота своей усадьбы, кивнула двум стражникам, которые расположились вблизи, покуривая и стараясь согревать свои руки на случай, как полагал Кроукер, если им понадобится быстро схватиться за оружие. Она, не тормозя, проскочила последний поворот к дому, оставив позади шлейф из гравия, покрывавшего дорогу.

В тишине, которая наступила после того, как Маргарита выключила зажигание, до Кроукера донесся громкий лай ротвейлера. Стал виден охранник с собакой. Она стояла на задних лапах с раскрытой пастью и высунутым мокрым языком. Как только Маргарита вышла из машины, собака опустилась на все лапы, фыркнула и стала рваться на привязи.

Кроукер смотрел через низкий борт открытого автомобиля, как Маргарита вытащила Франса и поставила ее рядом с собой.

— Я хочу забрать Франси из этого окружения немедленно. Я вижу, что Тони и я губим ее. У меня есть друг в Коннектикуте, у которого она может остановиться.

— Тони это не понравится, — предупредил Кроукер.

— Плевать мне на Тони, — заявила она. Дочь обхватила ее за талию. Поцеловав Франси в голову, Маргарита спокойно обратилась к ней. — Дорогая, войди в дом и попроси Мики помочь тебе уложить вещи. — Однако девушка не решалась покинуть их. — Иди, солнышко, — поторопила ее мать.

Франси пристально смотрела на Кроукера. Помолчав, она спросила:

— Я увижу вас снова?

— Обещаю тебе.

Она бросила на него последний взгляд, повернулась и вбежала по лестнице в дом.

— Ротвейлер должен отправиться в Коннектикут вместе с ней, — заявил Кроукер.

— Зачем это? — спросила Маргарита. — Он уже убил одну собаку и сделает это снова, если ему нужна будет Франси.

— Я не хочу, чтобы с ней что-нибудь случилось.

Она одарила его ироничной улыбкой.

— Какие экстраординарные вещи вы говорите, мой детектив.

В дверях дома показался охранник.

— Вы хотите, чтобы Франси собрала свои вещи, миссис Д.?

— Совершенно верно, Мики. Сделайте это сейчас, до того как прядет домой мистер де Камилло.

Охранник, казалось, колебался, затем он кивнул головой и вернулся в дом.

Какое-то время Маргарита молчала, пребывая в нерешительности. В ее глазах отражалась происходившая в ней внутренняя борьба. Наконец она произнесла:

— Что мне делать, Лью? Он был здесь. Он убил двух моих стражников и Цезаря.

Кроукер почувствовал, как сильно забилось его сердце.

— Но это еще не все, что он сделал, не так ли, Маргарита?

— Нет, — ответила она хриплым шепотом. — Он пошел за Франси, грозил убить ее. Он бы сделал это. Я видела по его глазам. Боже мой, неудивительно, что она в таком состоянии.

Усадьба погрузилась в сверхъестественную тишину, такую, в какой опытное ухо улавливает первые разряды электрической энергии, предшествующие большой буре.

— Он потащил Франси, подвесил ее за ноги в ее комнате, чтобы показать мне, что не шутит. — Она глубоко вздохнула и передернулась. — Потом мы сели и ждали, когда зазвонит телефон. Он сказал мне, что мне должен позвонить Дом и что я обязана устроить встречу с ним без его подручных из ФПЗС. Это было не трудно, так как того же хотел и Доминик, когда позвонил. Ему сказали, что Тони избивает Франси.

Янтарного цвета глаза Маргариты светились, как зеркала.

Было ясно, что она не может продолжать. Тогда Кроукер пришел ей на помощь.

— Затем Роберт заставил вас отвезти его к вашему брату — весь путь до Миннесоты?

Маргарита опустила голову.

— О, Господи, что он сделал со мной! — Ее затрясло от воспоминаний. — Он сделал меня своей сообщницей в убийстве моего собственного брата!

* * *

Гаунт дожидался в маленьком баре около Чайнатауна. Перед ним стоял стакан виски «Джек Дэниелс», а сам он чувствовал себя так, как если бы бросился в воды Потомака. Существует ли такое понятие, как смерть от загрязнения окружающей среды? Конечно, такое случается каждый день: смерть от радона, плутония, радарного оружия, микроволн, даже высоковольтных электролиний. Кто сказал, что жизнь в провинции более здоровая, чем в городе?

Гаунт, устроившись в одном из закутков в глубине бара, глядел не отрываясь на янтарное кукурузное виски и раздумывал над своим нынешним положением. Оно напоминало ему табличку «Выхода нет!».

Ему было известно достаточно о проекте «Ти», чтобы не испугаться того, что сообщил ему инспектор из Пентагона Дэвис Манч. Проект «Ти», вероятно, все еще находился на стадии разработки. Но это могло означать что угодно, начиная с того, что они ничего не достигли, и кончая тем, что они готовы наладить серийное производство, начиная с воскресенья, и победить всех конкурентов. Он также подозревал, что технология «Ти» грубо повторяет технологию компьютера «Хайв» компании «Хайротек инкорпорейтед». А Николас, оценив ситуацию, как всегда, правильно, занялся своим собственным проектом, когда стало ясно, что его попытка приобрести компанию «Хайротек» будет блокирована. Из ограниченной информации, имевшейся в компании «Сато-Томкин», Гаунт сделал вывод, что компьютер «Ти» будет выше на несколько ступеней по сравнению с технологией компьютера «Хайв».

В это послеобеденное время бар был переполнен. Запахи пива, табачного дыма проникали всюду, приглушали все краски, все чувства времени и пространства. Это была как раз та атмосфера, которая привлекала любителей подобных питейных заведений. В нынешнем состоянии Гаунт чувствовал себя здесь совершенно по-домашнему.

Удалось ли Николасу каким-то образом выкрасть соответствующие элементы компьютера «Хайв» или кто-то ловко пытается подвести его под следствие Комиссии по экономическому надзору сенатора Рэнса Бэйна? Возможно, это был сам сенатор или у Бэйна просто существует план действий, затрагивающий, естественно, и Николаса?

Мужчины в деловых костюмах, женщины в юбках и в брюках слонялись праздно по бару, напоминающему по форме бумеранг, перебрасывались замечаниями, которые заглушались взрывами лошадиного хохота, покачивались из стороны в сторону, сильно и беспечно, как это могут делать только заядлые пьяницы. Гаунт смотрел на них ревностным взглядом, стараясь изо всех сил не вспомнить о матери.

Он знал, что, какой бы из вариантов его размышлений ни оказался правильным, Макнотон был прав, когда уговаривал его порвать с «Сато-Томкин» и с Николасом. Конечно, он фактически уже оказался в неприятном положении, получив вызов на слушание в Комиссии, но он был не новичок в политике и мог расшифровать ход мыслей Макнотона. Если он сейчас порвет упомянутые связи, Макнотон все еще может спасти его. Пока у него есть еще некоторое время, чтобы размять свои политические мускулы до того, как Комиссия соберется на свою первую сессию в начале следующей недели. После этого Гаунт должен будет рассчитывать только на себя. Как только Комиссия возьмется за него, не будет такой спасительной веревочки, за которую Макнотон мог бы потянуть. Гаунт, как сказал Макнотон, потонет вместе с кораблем.

Хотя Гаунт внимательно следил за входной дверью, он не заметил этого человека до того, как тот уже появился в его закутке.

— Для таких людей, как я, делаются пожарные выходы, — произнес человек.

— Тимоти Делакруа?

— Да, я.

Усевшись с правой стороны от Гаунта, он не подал своей руки, не сделал этого и Гаунт. Это был человек приблизительно лет сорока пяти, с волосами песочного цвета, который получил в свое время большую дозу солнца и ветра, чем было ему положено. В результате кожа на его носу, щеках и лбу, очевидно, постоянно лупилась, была красной и прорезанной глубокими морщинами, как если бы ей много раз наносили раны, которым не давали полностью затянуться. Глаза Делакруа казались бесцветными. Он все время облизывал губы. Его лицо свидетельствовало о сильном характере, как лицо Т.Э. Лоуренса[31]. Оно не было суровым, но на нем отчетливо просматривались следы опасных и трудных приключений.

— Вы — друг Манча, — заявил он.

— Мы знакомы.

— Как бы то ни было, он велел вам позвонить мне, а это означает, что вы, должно быть, находитесь в дерьмовом состоянии.

На полпути в Вашингтон у Гаунта вновь стала кровоточить десна, и он вытащил из кармана носовой платок, который раньше дал ему Манч для того, чтобы остановить кровь. Что-то вывалилось и упало на пол автомашины.

У него не было возможности свернуть с автострады в остановиться до того, как он въехал в город. Только тогда он нагнулся и обнаружил клочок бумаги, на котором были написаны номер телефона и имя Делакруа. Надо же, подумал он, инспектор более сентиментален, чем он это показывает.

— Ладно, — промычал Делакруа, постукивая указательным пальцем по не особенно чистому столу и облизывая пересохшие губы. — Я получаю призывы о помощи, подобно вашему, семь или восемь раз в году. Это больше, чем вы думали, не так ли? — Он подмигнул. — Не беспокойтесь. Если у вас не пустые карманы, я могу сделать все, что угодно. Я действительно имею в виду все. Вам нужен транспорт, который никто не смог бы задержать? Хотите верьте, хотите нет, но у меня есть новенький «Локхид SR-71». Он набирает тройную звуковую скорость в то время, как другие реактивные самолеты все еще остаются на взлетной полосе. Или что скажете в отношении самолета «F-15»? Вы услышали правильно. Вонючем «F-15»! Вам нужно добраться до восточно-азиатского высокопоставленного человека, летящего в Бангкок, вы хотите взорвать небеса, вам необходимо пробиться в бетонированный а выложенный свинцовыми плитами склад где-либо в Африке, вы хотите поддержать местное восстание в Восточной Европе. — Он широко развел руками. — Пожалуйста, вот вам нужный человек.

— Извините, — произнес Гаунт, ничего не понимая.

Делакруа замахал руками, как если бы собирался в любую минуту оторваться от земли.

— Хорошо. Это не ваше поле деятельности. Я понял. Здесь требуется нечто более тонкое. Я могу сделать и это. Вам нужен ручной миномет «Питон-600», огнемет с лазерным прицелом? Что именно?

— Ради Бога, чем все-таки вы занимаетесь?

— Вы хотите сказать, что Манч не посвятил вас в это? — Делакруа выглядел обиженным, его желтые зубы кусали кожу на губах. — Я не понимаю. Все другие, которые он направлял ко мне, знали, кто я. Они были очень рады заплатить за мои услуги. — С угрюмым видом он добавил: — Вы знаете, люди моего профиля не растут просто на деревьях.

— А ваш профиль — это?.. — спросил Гаунт с надеждой. Его губы вновь застучали, и он крепко их сжал, чувствуя во рту вкус крови.

— Боже, приятель! Это — все. Я имею доступ к любому оружию или военной машине, какие можно только представить себе, конечно, в определенных границах. Я не могу достать бомбардировщик-невидимку, но этого не могут и мои конкуренты, несмотря на их утверждения обратного.

— Но мне не нужно... — Гаунт остановился, пытаясь понять, что происходит.

— О, Бог мой, — промолвил Делакруа, вскинув с возмущением руки. — Полагаю, что в результате всего этого я не получу даже бесплатного обеда.

— Не беспокойтесь, — поспешно сказал Гаунт. — Мы отправимся, куда вы захотите, в любое место, которое еще открыто в это позднее время. Я заплачу.

— Черт возьми, я не знаю, — заявил Делакруа, внимательно посмотрев на часы. — В таком деле, как мое, время — деньги.

— У меня есть деньги, — ответил Гаунт, прополаскивая виски поврежденную десну. — Я должен теперь сообразить, каким образом вы собираетесь заработать их.

Он заказал порцию виски для Делакруа, и они одновременно осушили стаканы.

— Первые вещи должны идти первыми, — прагматично высказался Делакруа, когда они устроились в китайском ресторане через два квартала от бара. Казалось, что здесь все относились к нему, как к давно потерявшемуся брату. — Так что у вас за проблемы?

Не дожидаясь ответа, он повернулся к ожидавшему заказа официанту и обрушил на него длинный поток слов, которые звучали как ругательства, будучи на самом деле кантонским вариантом китайского языка. Если бы Гаунт не видел, что эти два человека относятся друг к другу как близкие приятеле он мог бы посчитать этот разговор спором.

— Нам подадут все самое свежее, так для вас будет лучше, — заявил Делакруа, когда официант поспешно удалялся, а он вновь повернулся к Гаунту.

— Это неважно, — возразил Гаунт. — Я не голоден.

— Пока вы за моим столом, вы будете есть, — замахал руками Делакруа.

Гаунт хотел было напомнить, что это он платит за обед, но энтузиазм этого человека заразил и его. Где-то на пути от бара до ресторана усилилась депрессия, в которой он находился.

— Проблема состоит в следующем, — сказал он. — В течение четырех дней я должен определить, замышляет ли мой шеф громадную аферу с компьютером, во что, должен отметить, я не могу поверить.

Руки Делакруа вновь пришли в движение.

— Плевал я на то, верите вы или нет. Перед вами эта проблема, и вы, вероятно, можете найти детектива, который выяснил бы, чем на самом деле занимается ваш босс.

Гаунту было неприятно признавать, что Делакруа прав.

— Другая вероятность — это что кто-то, вероятно высокопоставленное лицо в правительстве США, пытается запрятать в тюрьму моего босса, распространив ложную информацию.

— Это все?

— Да, если отбросить лишнее.

— Хм... — размышлял Делакруа, упершись головой в кулаки поставленных на стол рук. — Вам я не нужен. Вам требуется своего рода детектив-волшебник, каковым я не являюсь, хотя должен со всей откровенностью сказать, что было время в Сайгоне, когда... — он снова замахал вздернутыми вверх руками. — Но это все не то. Видите ли, это не мой профиль. Я больше занимаюсь такими делами, как «вам-бам! спасибо вам, мадам». Понимаете, о чем я говорю?

— Огнестрельным оружием.

— Да, верно. Я занимаюсь маленькими войнами. Развал коммунистического блока — это манна небесная для таких людей, как я. Все эти этнические меньшинства, изо всех сил стремящиеся защитить свои национальные и религиозные особенности, готовые нанести удар по головам других всем, что попадется им под руку. Тут-то я и вступаю в игру. Я обеспечиваю их боевым оружием и всякими иными средствами разрушения. Например, чем-нибудь вроде ракет, управляемых компьютером, разных современных поганых штучек, какие применялись в войне в Персидском заливе. Меня не интересует то, что осталось неиспользованным во время войны во Вьетнаме. Этим пусть занимаются мои соперники. Моя задача, парень, это вооружить человека таким оружием, которое может действительно нанести сильный ущерб.

— Принимая все это во внимание, прервал его Гаунт, чтобы не дать ему возможности сделать такое предложение, от которого он не смог бы отказаться, — я не могу понять, почему Манч дал мне номер вашего телефона.

Принесли еду, которая имела весьма неаппетитный вид, — растекающаяся густая масса, разные моллюски. Однако исходящий от них запах понравился Гаунту.

Делакруа начал быстро орудовать ложкой, раскладывая на две тарелки что-то вроде крабов с голубыми спинками в густом белом соусе.

— Вы хотите сказать, что он вам не сказал?

— Хм, хм...

— Тогда, Бога ради, перестаньте делать предположения и прямо спросите у него!

— Это невозможно, — заявил Гаунт, наблюдая, как его тарелка наполняется морскими гребешками, кусочками рыбы, клейким рисом. — Если бы он мог сказать мне, я уверен, он сделал бы это. Нет, он принадлежит к оппозиционной стороне. Я должен все выяснить сам.

По распоряжению Делакруа принесли пиво — целый медный таз, набитый накрошенным льдом, в котором охлаждалась по крайней мере дюжина бутылок пива «44».

Делакруа открыл пару бутылок и вылил содержимое в свою еду.

— Этот босс, о котором вы говорили, имеет, очевидно, крупные неприятности с федеральными властями? — поинтересовался он.

— Можно и так сказать. — Гаунт хмуро уставился в свою тарелку. — Через четыре дня Комиссия сенатора Рэнса Бэйна соберется на сессию, может обвинить его в измене и закрыть американское отделение компании «Томкин индастриз».

Делакруа оторвал голову от тарелки. Его губы были покрыты жиром, а кусочек клешни голубого краба торчал изо рта. Он поспешно выплюнул его.

— Вы сказали Томкин, тот же Томкин, что и в компании «Сато-Томкин»?

— Да, а что?

Бледные глаза Делакруа округлились и почти вылезли из орбит.

— Бог милостивый, я имею с этими людьми дело постоянно. Вот, черт побери, почему он дал вам мой телефон.

Париж — Токио — Вашингтон

Была ночь. Сверху медленно опускался голубовато-зеленый туман, подобно прозрачным крыльям ангела. Собирался дождь, и это усиливало запахи сажи и выхлопных газов автомобилей.

Николас мог видеть под собой причудливо подрезанные каштаны по четырем углам площади Вогезов. Однако взор его был направлен вверх на парижское небо, наполненное ярким светом от уличных фонарей на больших бульварах и площадях, на красные огни вокруг Эйфелевой башни, которые отражались от низко бегущих облаков и выглядели как мазки помады на напудренных сверх меры лицах проституток.

Когда пошел дождь, то, с одной стороны, он был другом Николасу, так как помогал ему оставаться незамеченным, а с другой стороны, врагом, потому что делал очень скользкими покрытые патиной медные пластины на крыше мансарды.

Осторожно шагая по крыше, Николас замер на месте и низко согнулся, так как увидел, что внизу по площади медленно движется полицейская патрульная машина. В бистро на углу стало оживленнее, чем днем. В галерею и дальше на улицу из трактира выплескивалась молодежь. Кто-то мог бы его заметить, если бы посмотрел вверх. Он не должен давать возможности сделать это.

Крыша располагалась под углом в сорок пять градусов, что было очень хорошо для того, чтобы помещение под ней оставалось сухим, но чрезвычайно затрудняло движение по ней без специальных приспособлений, какими пользуются кровельщики.

Прямо перед ним, но несколько ниже было окно мансарды, которое должно было послужить для него входом в здание, где располагалась компания «Авалон Лтд». Проблема была в том, что окно находилось ближе к краю крыши, выходящему на площадь, чем это ему хотелось бы. Николас рассчитал, что понадобится от двадцати до тридцати секунд, чтобы открыть окно и влезть в него, но гораздо больше, если там установлена сигнализация. В течение всего этого времени он будет на виду у проходящих по площади людей. Было бы глупо ожидать, что за это время никто не взглянет вверх. Поэтому он исходил из того, что кто-либо сделает это. Трюк состоял в том, чтобы он был как можно менее заметным.

Он был одет во все тускло-черное. Уходя из комнаты гостиницы, Николас взял карандаш Челесты для подкраски ресниц и теперь намазал им щеки, нос, лоб и кончики ушей, а также тыльную часть кистей рук. Достал из кармана два предмета и закрепил их на свои ладони. Это были некоде, которые он сам придумал и сделал. Они представляли собой как бы кольчугу из легкой цепочки с бугорками, что позволяло ему цепляться за скользкие поверхности.

Николас лег на крышу головой вперед, прочно уперся руками в кровлю и стал медленно спускаться вниз.

Дождь барабанил по меди, разбрасывая мелкие брызги, блестевшие в свете фонарей. Его ноздри ощущали легкий запах окислившегося металла. Он полз, как его учили в раннем детстве, по методу, известному как Кагири Нишики, когда в движении находится попеременно только одна рука или нога. Расстояние преодолевалось крайне медленно, так как дыхание должно было быть замедленным и соответствовать медитационному ритму, а все тело расслаблялось соответственно этому ритму. В таком состоянии распростертая человеческая фигура, уже искаженная ночными тенями и наклоном крыши, как бы расплывалась, она полностью теряла очертания человека.

Посмотревшему на крышу понадобилось бы пристально вглядываться какое-то время в то место, где лежал Николас, чтобы увидеть его движение. И даже тогда это едва заметное движение, по всей вероятности, было бы отнесено на счет голубей, прячущихся от сырой погоды, или же на дождь, стекающий по медной крыше.

Для Николаса время потеряло всякое значение. Он был в полусознательном состоянии, которого достигают тибетские святые, когда они ходят по огню или гвоздям. Их сознание уходит внутрь, а чувствительность притупляется во всем теле.

Таким манером Николас добрался без осложнений до угла мансарды. Лучик его сознания освободился, а правая рука стала исследовать переднюю поверхность окна мансарды в том месте, где рама сходилась с переплетом окна. Мгновенно он насторожился.

Провод!

Система сигнализации! Хотя Николас был фактически слепым и окружен мраком, он почувствовал разлохмаченный конец изоляции и несколько дальше разрыв, который был неумело исправлен, с тем чтобы создать впечатление, что система сигнализации не повреждена. Он обнаружил затем, что оба конца провода не была соединены вместе, и понял, что, каким бы раньше ни было соединение проводов, его теперь больше не существует.

Применив сюрикен, заостренную по краям тонкую стальную ленту, он открыл старомодный полукруглый запор на окне. Затем довольно долго лежал неподвижно. Со всех сторон до него доносились звуки городской жизни: голоса людей из бистро по ту сторону площади, хруст шагов по гравию, шипение колес проезжающих за пределами площади автомобилей и совсем близко прерывистое воркование устраивающихся на ночлег голубей.

Николас медленно, по сантиметру за один раз, поднял окно мансарды, затем скользнул в него сам. Его голова и плечи были уже внутри, когда он боковым зрением заметил яркую вспышку. Он замер мгновенно. Оставаясь в том же положении, он дал возможность своим зрачкам приспособиться к темноте. Затем повернул голову влево и снова ощутил вспышку, как бы отраженную от радужной оболочки его глаза. Тогда он догадался.

Его подбородок был в трех сантиметрах от тонкого, как нить, лазерного луча, более чувствительного и надежного, чем инфракрасный. Если какой-либо частью своего тела он прервет луч, включится сигнал тревоги. Неудивительно, что хозяева этого помещения не исправляла устаревшую систему сигнализации с проводами. Подоконник, на который опирался Николас, находился в трех футах от пола. Он видел запыленный стол с отражавшимся на нем уличным светом, падавшим через окно.

Если бы он мог спуститься на пол и растянуться на нем, он бы оказался ниже лазерного луча. Но дело осложнялось тем, что у него не было места для маневра, — он находился прямо перед лучом.

Теперь время было таким же его врагом, как и отсутствие пространства. Наполовину Николас был внутри и наполовину — снаружи, что делало его положение крайне уязвимым. Он не мог спуститься, не мог продвинуться вперед и не мог оставаться там, где находился.

Так что оставался только путь вверх. Николас подтянул торс, упершись ладонями, медленно втянул ноги через открытое окно, прижав колени к груди. Теперь он был похож на клубок. Сделав микроскопическое передвижение, он поместил ступни ног на оконное переплетение. При этом его нос чуть не коснулся лазерного луча. Он замер. Сердце как молот стучало в груди, усилился приток адреналина и вместе с этим смертельная опасность неумышленного движения.

Он обратился к помощи праны, медленных очищающих вдохов и выдохов, помогающих кислороду пройти до самых глубин легких. Закрыв глаза, он сконцентрировал все свои внутренние силы на то, что ему предстояло сделать. Николас открыл свой внутренний глаз тандзяна, восстановил в памяти комнату. Ее размеры стали более отчетливы, чем когда он смотрел на нее обычными глазами, так как темнота искажала размеры. Вверху было балочное перекрытие, расстояние от луча лазера до потолка составляло, вероятно, около трех футов.

Каждый раз, когда он применял в прошлом задуманный им маневр, в его распоряжении было по крайней мере такое пространство. Теперь он знал, что он должен будет использовать не более двух с половиной футов, иначе либо лбом, либо ногой он коснется лазерного луча.

Николас собрал все свои силы и углубился в Аксхара. Время распалось на десятки тысяч фрагментов и, подобно лунному отражению на воде, стало иллюзорным. Николас почувствовал биение кокоро, когда он вызвал силы Вселенной, глубоко упрятанные в его сущности. Он чувствовал захватившую его вибрацию, как пламя, бегущее по венам. Затем биение постепенно замедлилось и остановилось полностью.

Пора!

Он бросился вверх и вперед. Переворачиваясь, он почувствовал, что его голова коснулась на мгновение потолка, чего было достаточно, чтобы изменить траекторию полета, укоротив ее. Своим глазом тандзяна он увидел опасность того, что одна из его ног прервет луч лазера.

Николас потянулся вверх, некоде, надетые на его руки, впились в балочное перекрытие. Расставив ноги, он закачался на балке, как безумная обезьяна, затем услышал скрип, почувствовал на себе струйку опилок — это прогибалась балка, за которую он уцепился. Он предпринял отчаянный шаг. Продолжая раскачиваться, собрал силы, чтобы оттолкнуться и полететь снова. Балка, прогнившая от протекавшей крыши, начала ломаться по-настоящему, опустив немного вниз державшегося за нее Николаса.

Тогда он оторвался от нее, пролетел вперед, кувыркаясь, в темноту комнаты, над лазерным лучом, который сверкнул перед его взором, над рубиновой иглой и очутился по другую сторону лазера, продолжая кувыркаться.

Он шлепнулся о доски пола, перекатился на спину. Его голова все еще уходила в плечи, когда он встал на четвереньки.

Николас был в мансарде.

* * *

Челеста проснулась в темноте с мыслью: «Я должна простить не мать, а своего отца». Она села на кровати, находясь в том странном переходном состоянии, когда человек, окончательно еще не проснувшись, не может определить, что реально, а что является еще продолжением сна. В этом состоянии она просидела не одну минуту.

Жизнь, в которой она только что жила, была до того, как убили ее отца. Было это жертвой? Так объяснил ей Оками-сан. Челеста не сказала ему, и он никогда бы этого не понял, что никакие объяснения не смогут примирить ее со смертью отца. Она не хотела никаких объяснений, она хотела, чтобы он вернулся.

Ее отец был настолько одержим Востоком, что Оками-сан часто в шутку говорил ему, что он больше японец, чем венецианец. Он видел суть проблем, а не их внешнее проявление, и решения, которые он принимал, часто ставили в тупик его соперников и помогли ему собрать небольшое состояние, которое сохранилось даже исходя из вздутых стандартов сегодняшнего дня.

Челеста сидела в темноте своего номера в парижской гостинице, не желая еще признавать реальность окружающей ее действительности. Многое она отдала бы за то, чтобы ее отец был снова жив и стоял сейчас около нее. Все, что угодно, даже жизнь Оками-сан. Она обязалась защищать его, потому что таким было желание ее отца. Но на самом деле она презирала Оками всей душой. Только настоящему венецианцу понятно, как можно спрятать так глубоко презрение, ничем не выдав его.

Оками пришел в их жизнь много лет тому назад, заманил их в гнездо гадюк, в мир, созданный им самим, который был наполнен враждебностью, старой, как многовековой дуб.

Он сразу увлекся ее мачехой-интриганкой. Челеста никогда не доверяла ей, презирала а одновременно боялась ее. Уроженка Сицилии, ока была им чужой, но она обладала темной силой, способностью создать паутину скандала и обмана, в которую втягивался с печальным для него результатом любой, кто стоял на пути ее мужа.

Когда Челеста подросла, она поняла, что Оками помог мачехе. Вместе они приобрели власть, какую не смог бы иметь ее отец в одиночку.

Весь мир Челесты вращался вокруг ее отца. Она росла вместе се своей старшей сестрой, секретничая с ней в темноте до тех пор, пока постепенно она не сделала открытия, которым уже не могла поделиться.

Ей припомнилось, когда это случилось в первый раз. Она и ее сестра лежали на спине на пляже в Лидо. Был знойный летний день, когда толчея людей на площади Святого Марка делает почти невозможным какое-либо продвижение, когда исторические стены почти исчезают за морем человеческих голов.

Ее сестра, уставившись в медленно плывущие облака, улавливала в них очертания грифона, влюбленной парочки, бьющей копытами лошади. Челеста сконцентрировала свое воображение, пытаясь также увидеть фантастические фигуры, которые описывала ей сестра.

Но она увидела тонущего человека — погруженную во мрак маленькую черноволосую голову с лицом, повернутым к небу, которая поднималась вверх и вниз в океане. Потом она увидела набегавшую волну с такой отчетливостью, что у нее захватило дыхание. Челеста почувствовала, что и она не может больше вдохнуть воздух в свои легкие. Тогда она вскочила и побежала. У нее кружилась голова, ее качало, как пьяную. Она устремилась вдоль мокрой береговой линии, перепрыгивая через купальщиков, которые поворачивали к ней свои потные, намасленные лица, с раскрытыми от изумления ртами и выпученными глазами.

Куда она бежала? Она не имела никакого представления. В ее голове была только одна мысль — чем быстрее она побежит, тем ближе будет к... тому происшествию. Ей казалось, что ее шаги пересекают не пространство, а время, приближая ее к видению тонущего человека.

Вдалеке она заметила волнующуюся толпу людей. Молодые люди забирались в набегавшие волны, что-то крича друг другу, прыгали в попытке перебросить свое тело за линию, где волны, ударяясь, разбрасывали белую пену, в добраться до темного предмета в море. Действительно тонул человек.

Челеста почувствовала, что ее сейчас вырвет. Чувство смерти было так ощутимо, что на какое-то мгновение ей показалось, что смерть более реальна, чем жизнь. Сильнейшее чувство перемещения ударило по ней с такой силой, что она споткнулась, ощутила себя на мгновение в бесконечности, сразу в двух местах и в то же время ни в одном из них целиком. Она упала, ноги и руки ее не слушалась, не получая больше нужных команд от ее оцепеневшего мозга...

— Николас!

Челеста, оставаясь в кровати в парижской гостинице, протянула руку в темноте к тому, кто, как она надеялась, находится рядом с ней. Она взглянула на пустое место... вновь ощутила перемещение и увидела его. Она знала точно, где он находится, так как сама была там же. Она почувствовала страх и отвращение. В последнее хрустально хрупкое мгновение перемещения она ощутила присутствие врага, который находился в городе на расстоянии не более восьми футов от Николаса и, притаившись, дожидался его в темноте.

— Николас!

* * *

Николас пробирался в темноте по зданию, где находилась таинственная фирма «Авалон Лтд». Старое здание, казалось, дышало, как живое, находящееся в полусне, и было опасно разбудить его.

Он выбрался из мансарды, куда проник с крыши. Очутился на узкой деревянной площадке. Открыв свой глаз тандзяна, он увидел прямо перед собой лестницу с крутым уклоном. Николас начал спускаться, бесшумно как кошка, повернувшись боком, с тем чтобы ступни его ног вставали целиком на каждую ступеньку, а его вес распределялся равномерно по возможно большей поверхности ступенек и обе ноги несли одновременно одинаковую нагрузку.

Дойдя до середины лестницы, он остановился, затаил дыхание и стал прислушиваться, включив снова свой внутренний глаз тандзяна. До него доносились шум дождя, хлеставшего по окнам, хлопки незакрытой ставни, стучавшей от порывов ветра по фасаду здания, и больше ничего.

Николас, однако, испытывал теперь страх. Он вспомнил о сверхъестественной власти Мессулете и понимал, что их силы неравны. Прошлый раз ему повезло, потому что он застал Мессулете врасплох. Теперь же у него не было иллюзий, что он сможет сделать то же и в этот раз.

Было время, когда Николаса ничто не пугало. Но это было еще до постижения Тау-тау, до того, как тандзян превратил его мозг в широ ниндзя, заблокировав все его силы. Физически он оправился и фактически узнал благодаря этой процедуре о своем наследии тандзяна. В его душе осталась глубокая тень. Теперь он понимал могущество Неизвестного, в отличие от того времени, когда был моложе и более невежествен. Его сенсей, единственный человек, которому он доверял всю свою жизнь, оказался врагом, и в самой глубине его существа поселился ужас от мысли, что то, чему научил его Канзацу, в какой-то степени, которую еще предстояло выяснить, является враждебным ему.

Неизвестное!

Мессулете представлял собой Неизвестное, и он поджидал там, где-то под дождем, в парижской ночи. Встреча с ним сегодня днем подтвердила подозрения, которые не покидали Николаса с тех пор, как Мессулете провел его и Челесту в палаццо, где вызвал воображением мост Канфа, а именно, что у Мессулете была другая задача. Вероятно, его в самом деле послали убить Оками, как полагала Челеста. Но, хотя Оками и исчез, пока не было еще никаких данных, свидетельствующих о том, что он убит. Более того, создавалось впечатление, что сейчас Мессулете свое внимание сконцентрировал на них. Конечно, теперь, когда Оками так или иначе не стоит на пути, было бы естественно полагать, что он займется теми, кто поклялся охранять Оками.

Но случай с мостом Канфа мог произойти до исчезновения Оками. К своему удивлению, Николас не мог избавиться от этой привязавшейся к нему мысли. Чем больше он прокручивал ее в уме, тем меньше смысла в ней оставалось, учитывая общую обстановку, в которой ему приходилось действовать.

Вернемся к самому началу. Если Оками был приговорен к уничтожению предателем оябуном якудза, тогда какого черта убийца преследует Николаса и Челесту? Зачем тратить попусту время и подвергать себя потенциальной опасности? Если он спрятал Оками, то почему не убил его и не покончил с этим делом?

Два варианта, вызывающих дрожь, пришли на ум Николаса: или задачей Мессулете не было убийство Оками, или же Мессулете не захватил Оками. В первом случае получалось, что Оками лгал им, во втором — что он совершенно неправильно оценивал ситуацию. Ответы и на тот и на другой вопрос неизбежно приводили к ужасному заключению.

Наполненный мрачным предчувствием, Николас ступил на площадку лежащего ниже этажа и начал тщательно осматривать находящиеся там комнаты. То, что он увидел, удивило его. Здесь не было мастерской по изготовлению масок, не было также никаких принадлежностей, которые предназначались бы для изготовления масок ручной работы. Он без колебаний сказал бы, если бы его спросили, что находится в помещении компании, занимающейся вложением капиталов.

В тусклом свете, проникающем через окна с площади Вогезов, он мог различить ряды телефонов, факсов, компьютеров, выстроившихся как молчаливые и призрачные стражи. Виднелись письменные столы, стулья, все принадлежности, присущие конторам, за одним исключением — здесь не было шкафов с деловыми папками.

Николас подошел к одному из компьютеров, включил его. Какое-то время он молча смотрел на мерцающие оранжевые знаки на экране. Необходим был код-пароль, который следовало ввести в систему. Это само по себе вряд ли было чем-то особенным. Странным было то, что он смотрел на строчку канжи — японских иероглифов.

Николас выключил компьютер, убедившись теперь, что «Авалон Лтд» была не тем, за что она себя выдавала. Он вспомнил, как Форново говорил ему, что эта компания была продана пять лет тому назад какой-то иностранной компании, которую никто не мог назвать точно. Что же здесь теперь?

Он не вмел никакого представления, но было ясно, что компания продана японскому концерну.

Николас замер. Боковым зрением он заметил едва уловимое движение, отразившееся на слегка выпуклом стекле экрана компьютера. Медленно, подобно призраку, он опустился на колени, одновременно поворачиваясь в направлении этого движения. Там ничего не было.

Не торопясь, Николас исследовал взором все пространство, разглядывая каждый предмет, стараясь определить, что это такое; если это ему не удавалось, его взгляд вновь возвращался к этому предмету. Таким образом он оглядел все вокруг, оставаясь в неудобном положении довольно долгое время, и ждал.

Он вновь заметил движение, теперь уже почти в центре его поля зрения. Оно отражалось на темном экране компьютера. На этот раз он мог определить, что это было скользящее по экрану отражение от фар просажавшего автомобиля. Николас ухватился за край стола, на котором находился пульт управления компьютером, и встал на ноги. Подушечкой большого пальца он почувствовал, что нижняя поверхность стола имела другую структуру. Нагнувшись, он просунул под стол голову и увидел квадратную пластиковую кнопку, врезанную в поверхность стола. Протянув руку, он нажал на кнопку, но она не сдвинулась с места. Тогда он заметил, что рядом с ней находится запор, также укрепленный в столе, который не позволяет кнопке выйти из углубления.

Николас вытащил сюрикен и вставал стальную полоску в запор. Через мгновение кнопка подалась под его пальцем. Но это не имело никакого результата. Тогда он откатил стул, отодвинул пластиковый коврах и обнаружил отверстие в ковре. Оттуда он вытащил коробку с дюжиной гибких дисков диаметром в три с половиной дюйма. На коробке был написан ряд цифр.

Он включил компьютер, взял первый гибкий диск и вставил его в дисковод \"А\". Когда потребовалось ввести код-пароль, он набрал записанный на коробке набор цифр. Система отвергла его. Он набрал цифры в обратном порядке. Результат был таким же. На экране компьютера появилось предупреждение, что, если не будет введен правильный код в течение тридцати секунд, зазвучит внутренний сигнал тревоги.

Николас выключил компьютер и сел, уставившись на пустой экран и обдумывая, каким образом добраться до вложенной в него информации. Он перевел ряд цифр в буквы латинского алфавита и вновь включил компьютер, чтобы попробовать этот вариант.

Компьютер заработал, на экране стали сменять друг друга изображения. Он забыл вытащить гибкий диск из дисковода \"А\", и компьютер стал считывать с него, вместо того чтобы брать информацию с встроенного диска в дисководе \"С\". Экран напомнил ему о необходимости срочного введения цифрового ряда, и Николас набрал тот, который был на коробке с гибкими дисками.

На экране появилась картотека вложенной информации. Николас остановился на первой папке. У него было, вероятно, секунд по десять, чтобы прочитывать то, что появлялось на экране: даты доставки для отправки морем китайских истребителей типа \"F\", русских бомбардировщиков «Туполев-22М», танков «Т-72», противовоздушных ракетных установок «SAM-13», американских истребителей «F-15», сверхзвуковых реактивных самолетов «Локхид SR-71», огнеметов с компьютерным управлением «Баджер», ракет «Питон-600», ручных противотанковых базук «Дейраел»... Казалось, что список бесконечен.

Получалось, что компания «Авалон Лтд» была своего рода агентом, посредником между снабженцами, обозначенными числовыми кодами, и покупателями из Ирана, Ирака, Афганистана, с Балкан, с новых театров военных действий во всем мире, возникающих на этнической почве.

Затем, в самом конце стока, его внимание привлекла краткая строчка странных изображений. Он нажал кнопку «помощь», и изображения превратились в два слова: «СДЕЛАН ЗАКАЗ». Это, очевидно, означало, что этих предметов еще не было в наличия.

Николас покрутил до конца набор изображений, нажал входную кнопку и прочитал: «ФАКЕЛ 315». Какого дьявола это означало?

Через десять секунд его мир стал разрушаться. Крах был бесшумным, своего рода психический коллапс. У Николаса пронеслось в голове: «Я его не почувствовал».

Это был Мессулете!

Николас не слышал биения мембраны кокоро и был почти уверен, что в данный момент, по крайней мере, он был в безопасности.

Он зашатался под натиском врага, развернулся, вращал своим внутренним глазом тандзяна в бесплодной попытке обнаружить местонахождение Мессулете. Как и в прошлый раз, он полагал, что его единственный шанс выжить в том, чтобы встреча с врагом состоялась в физической близости к нему. Предпочтительнее было бы, чтобы это произошло на расстоянии вытянутой руки, но достаточно было бы и расстояния, позволяющего запустить в него то, что могло бы поразить его.

Но, как он и подозревал, Мессулете не было поблизости. Николас застонал, опускаясь на четвереньки. Черная тяжесть охватила его сознание, заморозила его чувства, лишила его способности рассуждать. Весь мир в его ощущении пришел в хаотическое состояние, еще больше сжался и превратился в острый клинок блестящей стали, конец которого начал протыкать полушария его мозга.

Он умирал, даже не имея возможности посмотреть в лицо своего противника. Ему не были известны ни его имя, ни то, кем он был на самом деле. Он не мог даже представить себе причину совершаемого на него нападения. Но смерть приближалась, и это стало единственным, в чем он был уверен в этой теснине рухнувшей на него Вселенной. — Николас!

Он попытался сосредоточиться, собрать свои силы на кокоро, но дорога туда была блокирована, перегорожена как бы колючей проволокой, которая отбрасывала его, когда он пытался ударить по мембране в центре Вселенной.

Аксхара была неэффективной, и снова сомнение в себе, коварное, как вирус, пронзило его. Тренировки Канзацу содержали в самой своей сути семена разрушения Николаса. Было похоже, что Канзацу, чья душа была деформирована Кширой, планировал неизбежность поражения. Канзацу был великим обманщиком, ткачом, который ткал интриги внутри других интриг, и не было ничего удивительного, что он придумал план, как разрушить Николаса, даже находясь в могиле. — Николас! Аксхара учила, что имеется семь путей к кокоро. Все они блокированы, и теперь страшное давление в голове Николаса сделало его слепым и глухим. Ужасный звук, напоминающий вой стая голодных волков, вызвал кровотечение из ушей. Дыхание становилось горячим, как если бы он был брошен в горящую печь.