Только тогда он заметил записку. Она была приклеена изнутри к крышке дипломата. Маккена развернул ее и прочел: “Если такая еженедельная плата за оказание определенных услуг может заинтересовать Вас, то будьте добры явиться сегодня ночью в два часа тридцать минут на пляж Заколки. Добравшись до второго фонаря на третьем километре дороги к северо-востоку от Стенли, сверните на пляж и ждите у кромки воды”.

Подписи на записке, напечатанной на машинке, не было.

Однако не этот клочок бумаги, а содержимое дипломата словно магнитом притягивало взгляд Маккены. Капитан Королевской колониальной полиции нервно поежился, как будто предвкушая необычное лакомство.

* * *

Переместившись в кабинет, принадлежащий еще Энтони Беридиену, ныне покойному первому директору Куорри, Роджер Донован захватил с собой маленькое полотно Жоржа Сера. Доновану оно казалось исключительно необычным произведением. Когда-то он получил его в подарок. Дважды в сутки — на рассвете и в сумерках, когда свет за окном становился не слишком ярким, но и не тусклым, — кажущиеся разбросанными как попало мазки на холсте вдруг оживали, образуя уникальную световую гамму. В них даже совершенно непостижимым образом проступали очертания некой формы.

Донован подозревал, что именно поэтому работы Сера так сильно привлекали его. Этот художник творил на полотнах настоящие чудеса. Донован твердо знал, что в повседневной жизни чудес не бывает. Однако Сера обладал способностью отвлекать Донована от рутины. Его уединение оборвал мелодичный звонок. С грохотом опустив на окнах тяжелые стальные жалюзи, он оторвался от созерцания своего чуда. Звонок раздался вновь, и Донован сказал:

— Войдите.

Массивная дверь отворилась. После гибели Генри Вундермана Донован позаботился о создании вокруг своей резиденции шестиэтапной системы охраны, сводившей практически к нулю вероятность внезапного нападения. Тем не менее, на случай непредвиденных обстоятельств он распорядился поставить в своем кабинете внушительную дверь из двух трехдюймовых панелей красного дерева, разделенных бронированным листом в дюйм толщиной.

В дверном проеме показался высокий худощавый человек. Он был одет в твидовый жакет, шерстяные штаны и мягкие ботинки из кордовской кожи, украшенные кисточками. Длинные, вьющиеся волосы и высокий, открытый лоб делали посетителя на вид не старше девятнадцати-двадцати лет. На самом же деле ему уже исполнился тридцать один год. Румянец на щеках свидетельствовал о здоровом образе жизни и явном увлечении спортом. Следует заметить, что Тони Симбал (так звали посетителя) не упускал случая зимой покататься на лыжах, а летом — на виндсерфинге.

Донован жестом указал на плетеное кресло:

— Садись, Тони.

Тони в несколько шагов пересек свободное пространство комнаты. Его походка, легкая, почти летящая, с неизменным успехом привлекала к нему внимание подавляющего большинства представительниц прекрасного пола. Он устроился в кресле и, закинув ногу на ногу, скрестил перед собой длинные пальцы рук.

— Как в Нью-Йорке? — поинтересовался Донован.

Симбал покряхтел.

— Мрачно. Теперь там столько машин на улицах, что человек, дорожащий своим временем, просто вынужден лезть в подземку. — Он усмехнулся. — Ну, а там ему совсем не помешает “Магнум 357”, если он, конечно, не хочет преждевременно сыграть в ящик.

— Однако, похоже, у тебя особых проблем не возникало.

— Да вообще-то нет. Мне было достаточно обнажить клыки, чтобы зулусы держались на почтительном расстоянии.

Зулусы. Донован издал слабый смешок, и угрюмое выражение бесследно исчезло с его красивого лица. Слова, произнесенные Тони, вернули его в далекое прошлое.

В колледже они называли зулусами чернокожих, которые были не в ладах с законом.

Симбал относительно недавно появился в Куорри, но тем не менее его связывали с Донованом тесные отношения. Именно поэтому новый директор вытащил его из рядов УБРН и перевел под свое начало.

Некогда Донован и Симбал вместе прошли через Стэнфордскую “мельницу”. Они делили одну комнату в общежитии и были неразлучными друзьями, хотя между ними ни на мгновение не утихало прямо-таки яростное соперничество. Однако познакомились они еще раньше: их отцы регулярно встречались на региональных шахматных турнирах Тихоокеанского побережья.

После двойного, почти катастрофического потрясения Куорри, вызванного смертями Беридиена и Вундермана, Донован стремился перестроить организацию в соответствии с принципом абсолютного доверия. Именно поэтому он сделал все, чтобы заполучить к себе Тони Симбала. В ком в ком, а в нем Донован не мог усомниться ни на секунду.

Когда-то в колледже с ними произошел забавный случай. Они, как это бывало нередко, приударяли за одной и той же подругой. Она же, весьма польщенная этим обстоятельством и к тому же будучи девушкой легкомысленной, назначала им свидания поочередно, до тех пор пока они сами не попросили ее выбрать кого-то одного. Она же возразила, что не может этого сделать, ибо каждый из них обладает своими особыми, привлекательными чертами, которых нет у другого. Ее заявления оказалось достаточно, чтобы навсегда скрепить их дружбу. Впоследствии они, разумеется, точно так же старались перещеголять один другого (главным образом, правда, в учебе), но никогда не вели счет набранным очкам. Они делили поровну и радости и разочарования, памятуя о словах своей однокурсницы. Они давно уже позабыли даже ее имя, однако — отчасти даже с суеверным трепетом в душе — вспоминали тот день, когда она поделилась с ними своим наблюдением.

— В Чайнатауне, по крайней мере, зулусов точно не было, — сказал Донован.

— Не было, — согласился Симбал. — Зато был совсем мертвый белый.

— Как это?

Симбал поморщился. Он встал с кресла и подошел к картине Серо.

— Он производил впечатление готового жаркого на вертеле. На лице практически не осталось ни кусочка мяса. Ты только представь себе: Алан Тюн, изжаренный драконом.

— Не понял?

Симбал продолжал, не отрываясь, изучать полотно.

— Это произошло на китайский Новый Год. Тюн заявился туда, чтобы получить деньги за три четверти тонны опиума номер четыре. Проще говоря, героина. Но вместо должников нарвался на дракона с огнедышащей пастью.

Донован взглянул на Симбала, и тот усмехнулся.

— Драконы — традиционное новогоднее развлечение укитайцев. Голова делается из папье-маше. Внутри—люди. Только на сей раз вместе с ними там оказался еще и противопехотный огнемет.

— Значит, от него и в самом деле почти ничего не осталось? — переспросил Донован. Симбал кивнул.

— Почти ничего. Впрочем, наши ребята сделали молекулярный анализ останков. Ошибки не могло быть: это Алан.

— Ублюдок, — Донован откинулся на спинку кожаного вращающегося кресла. — Жаль только, что это сделал не я.

За его спиной сквозь узкие щели в темно-синих шторах Симбал видел Белый Дом и часть безукоризненно ухоженного цветника. Косые струи дождя укутывали все это полупрозрачным покрывалом. Тони недоумевал по поводу того, чем Тюн так насолил Доновану. Насколько он помнил, в Стэнфорде ничто не могло омрачить безмятежное выражение на красивом лице его товарища: будь то особенно сложный экзамен или разрыв с девушкой. Хотя в конце концов Симбал понял, что Донован вовсе не лишен эмоций, но просто не любит их демонстрировать. Вот так, как произошло только что.

— Ты провел два года в Юго-Восточной Азии, — промолвил Донован чуть погодя. — Все это время ты следил за деятельностью дццуй. —Слово дицуйна мандаринском наречии китайского языка, обозначавшее планету Земля, как нельзя лучше подходило для названия столь могущественной и влиятельной организации, как та, о которой шла речь.

— Какие у тебя соображения насчет того, что происходит?

Симбал никак не мог оторваться от полотна.

— Это подлинник? — поинтересовался он.

— Нет, — отозвался Донован, — копия. Хотя я не перестаю мечтать о подлиннике. Надо будет как-нибудь смотаться за ним в Париж.

—Симбал вздохнул и повернулся спиной к картина За окном уже смеркалось.

— Вряд ли можно найти простое объяснение тому, почему дракон сжигает человека. Но одно можно утверждать наверняка: это был броский, откровенный ход, рассчитанный на привлечение внимания. И это для нас кое-что значит.

— Предупреждение? Симбал кивнул.

— Вне всяких сомнений. Но о чем? Тюн являлся главным американским агентом дицуй.Пытался ли он прикарманить часть доходов? Или это борьба конкурентов? Или личная месть? А может, Тюн чем-то не устраивал верхушку дицуй? —он пожал плечами. — Прямо так, с ходу, невозможно сказать ничего определенного.

Серые глаза Донована некоторое время пристально следили за Симбалом. В комнате повисло молчание, нарушаемое лишь тиканьем антикварных часов работы французского мастера. Зато снаружи ветер рвал козырьки над окнами, поднимая такой шум, точно разъяренная толпа демонстрантов швыряла булыжники в обтянутые металлической сеткой окна.

— Я не признаю слова “невозможно”. Какой вариант представляется тебе наиболее вероятным?

Симбал прошел к своему креслу и уселся в него. Он не спешил с ответом.

— Я пропустил все, что у меня имелось, через компьютер, — веско произнес он наконец. — Но ведь ты знаешь, Роджер, какого мнения я придерживаюсь в отношении компьютеров. Они лишь выдают то, что другие люди вложили в них. Все федеральные агенты по большому счету придурки. Когда речь заходит не о событиях прошлого, то они годятся в лучшем случае только на то, чтобы составлять бюджет. Ни у кого из них нет ни капли воображения, а стало быть, и их информационные банки данных имеют тот же недостаток.

Донован принялся нетерпеливо постукивать пальцами по столу.

— Только не говори, что в своей башке ты хотя бы отчасти сузил крут версий.

Симбал тонко улыбнулся.

— Чутье подсказывает мне, что дицуйв данном случае ни при чем. Я пас Тюна довольно долго. Его положение внутри организации было надежным и вряд ли могло пошатнуться, если он, конечно, не набедокурил всерьез, а я к тому же умудрился это прохлопать. Наоборот, я подозреваю, что его ждало повышение. Кто-то готовил его к более серьезным делам, чем снабжение всевозможной дрянью Города развлечений.

— Кто бы это мог быть?

— Прости, — Симбал покачал головой, — мне еще не удалось забраться так глубоко.

— Тогда измени подход.

Симбал следил за лицом Донована. Ему казалось, что тот лишь благодаря огромному внутреннему усилию сохраняет одно и то же, бесстрастное выражение лица. Тони вновь задумался над вопросом: что же могло так глубоко задеть его друга?

— Чего бы это ни стоило.

Симбал широко открыл глаза.

— Шифферу это не понравится. Он даже возмущался по поводу того, что я отправился в Нью-Йорк, не поставив его в известность. Сегодня утром он мне все уши прожужжал на эту тему.

— Теперь можешь больше не волноваться.

— Как тебя понимать?

— Отныне ты будешь отчитываться только передо мной — и все. Ясно?

— В Бирме я повстречался с женщиной. Точнее говоря, девушкой. Прямо-таки полинезийская красавица, хотя она и бирманка. С точки зрения западного человека она необразованна, но зато стреляла лучше многих наших снайперов, включая меня, а ее отец — владелец несметных сокровищ, преимущественно неотшлифованных алмазов, хотя я припоминаю, что он был связан и с торговлей опиумом. На территориях, объединенных названием Шань, не существует понятия цивилизация. Там есть только жизнь и смерть. Любовь и ненависть. Встретившись с этим, я был просто потрясен. Я вдруг понял, что именно за этим я и приехал туда, отказавшись от заманчивого места в Компьютерном центре Крэя, за которое лучшие ученики нашего курса перегрызли бы горло кому угодно. В глубине души я сомневаюсь, что меня можно назвать цивилизованным человеком, — Симбал, слегка ссутулившись, наклонился вперед, и Донован обратил внимание на его необычайно сильные кисти рук. — Я не люблю правила и законы, навязываемые цивилизацией. Центр Крэя не подходил мне. Точно так же, как и УБРН, распоряжающаяся, так сказать, йинь и янь— всем на свете. Там даже и в сортир не сходишь, не представив соответствующее заявление. А я не люблю писать заявления.

— И не любил отчитываться перед Шиффером, — продолжил за него Донован. — Знаю. Он взглянул на Симбала.

— При моем предшественнике Куорри занималась в основном махинациями, за которыми стояла Москва. Я думаю, что так или иначе это было неизбежно. Энтони Беридиен основал организацию во время правления Джона Фицджеральда Кеннеди.

Симбал фыркнул.

— “Правления?” Не слишком ли громкое слово для срока пребывания у власти президента Соединенных Штатов?

— Нет, если речь идет о Кеннеди. Беридиен любил часами рассказывать о том времени. Камелот. Вспомни, что пресса говорила о его правлении? Сто солнечных дней. — Донован хмыкнул. — В Америке все уменьшается до масштабов рекламного лозунга. Реклама, вот что привлекает внимание американской публики, Тони. Ни на что другое у нее не остается времени, ибо она занята распространением новых “Тойот” и “Ниссанов”. Мы-то с тобой знаем, что цена всякой рекламе — дерьмо.

Симбал пристально разглядывал истинно американское светловолосое чудо, в которое в процессе служебной эволюции превратился его старинный приятель. Кто бы мог подумать? Тогда, в Стэнфорде, они были просто двумя сексуально озабоченными юными гениями. Экими же недоумками мы стали!

—Вот почему нам обоим следует выбираться.

—Выбираться?

— Я говорю о цивилизации, Роджер. От нее мерзко воняет. Я говорил именно об этом. Ты — тоже, только по-своему.

Донован помолчал, словно обдумывая слова Симбала, и заметил:

— Я говорил об Энтони Беридиене.

— И Кеннеди.

— Кеннеди предоставил Куорри ее истинный статус. Именно он вдохнул в нее жизнь, хотя замысел целиком принадлежал Беридиену. Куорри, Тони, являлось детищем паранойи. В шестидесятых годах мир сжимался, уменьшался в размерах с ошеломительной, пугающей скоростью. Всем казалось, что до русских рукой подать. Что они где-то вот здесь, совсем рядом, по соседству. Разумеется, карибский кризис подлил масла в огонь. Вообще говоря, Беридиен и Кеннеди были близкими друзьями. Президент безошибочно угадывал любое перспективное начинание, а потому и предоставил Беридиену возможность действовать по своему усмотрению. Однако была сделана одна оговорка. Каждый новый президент, занимающий Белый Дом, может изменить статус Куорри в течение первого месяца своего правления. На то имелась своя причина. Ответственность за деятельность Куорри ложится непосредственно на президента. Назойливые сенаторы не суют свои длинные носы в наши дела. Нас финансирует не конгресс. Никто не знает о том, что мы существуем, и тем более, чем занимаемся на самом деле. У нас судьба одиноких волков... несомненно, последних в истории американского государства. Не забывай об этом.

Донован положил ладони на стол.

— Это у Беридиена была маниакальная идея борьбы с Советами, а не у меня. Сегодня другие, куда более насущные проблемы требуют к себе повышенного внимания. Вот почему я украл тебя из УБРН. Ты много занимался дицуйм,и нам в Куорри нужен именно твой опыт.

— Но ведь контрабанда наркотиков не входит непосредственно в компетенцию Куорри, — заметил Симбал. — Это конек УБРН. Не мне тебе рассказывать, как мой старый шеф Макс Треноди охраняет свою территорию. Он выходит из себя, даже если кто-то со стороны всего лишь запрашивает информацию, добытую УБРН.

— Ну и на здоровье, пусть охраняет. Я не буду против, если Треноди достанется весь улов кокаина и опиума, добытых его агентами. Ты прав, наркотики не наше дело. Иное дело Камсанг. Последние полтора года я только и делаю, что пытаюсь получить сведения об этом китайском проекте. Именно поэтому, главным образом, я пытался заново завербовать Джейка Мэрока пару месяцев назад. Мне кажется, что я понял сущность этого проекта. Я располагаю кое-какой информацией о том, что его отец каким-то образом связан с проектом. Ну, а что известно старику, то, я полагаю, ведомо и Джейку.

— Так почему бы тебе не попросить его заняться этим?

— По одной простой и глупой причине. Джейк оставался верен Куорри до конца. Однако его выгнали еще при первом директоре. Теперь он не скажет мне даже который час, если это не будет в его собственных интересах.

Симбал перегнулся через стол.

— Что общего между Камсангом и смертью Алана Тюна?

— Не знаю, — чистосердечно признался Донован.

— Возможно, вообще ничего. Однако наши дальневосточные службы радиоперехвата наткнулись на внезапную вспышку заинтересованности дицуйв Камсанге. Откуда она взялась? Ведь они, как правило, держатся в стороне от таких вещей.

— Кто-нибудь брался за эту работу? — осведомился Симбал.

— Пауэра и Чой.

— Может быть, имеет смысл мне самому потолковать с ними?

— Лучше попробуй отыскать толкового медиума, — отозвался Донован. — Они заработали деревянные костюмы.

— Погибли?

— Убиты выстрелами в глаза. Оба.

— Фирменный знак дицуй, —заметил Симбал, размышляя, уж не является ли это причиной недовольной мины на лице Донована.

Директор Куорри поднялся из-за стола.

— Тони, меня не оставляет ощущение, что началась какая-то крупная игра и она пока для нас вне пределов досягаемости. Смерть Алана Тюна, возможно, является лишь прелюдией кровавой бойни в международных масштабах.

Симбал следил за выражением его лица.

— Кстати, насчет Треноди, — вспомнил он. — Что мне сказать ему?

— О господи, напряги свое воображение, не мне тебя учить. Говори ему все, что считаешь нужным. Кроме правды, разумеется.

* * *

Узенькая Сойер-плэйс, единственная улица в Гонконге, названная в честь американца, начиналась к востоку от Коннадот Роуд Сентрал. Центральное место на ней занимало Сойер Билдинг, здание из голубого гранита, воздвигнутое в середине 30-х годов, когда затраты на строительство столь грандиозного сооружения находились в относительно разумных пределах. С тех пор многое изменилось, так что даже при строительстве “Бэнк оф Чайна” приходилось привозить камень из Канады, чтобы хоть как-то уменьшить расходы.

По соседству с Сойер Билдинг, в котором располагались офисы многочисленных компаний, стояло похожее на него по отделке здание, до недавних пор служившее штаб-квартирой “Маттиас и Кинг”, старейшего и знаменитейшего в Азии торгового дома.

Новоиспеченный тай-пэньэтой компании счел необходимым — возможно, прислушавшись к настоятельным просьбам самой королевы, — перевести резиденцию на Бермуды. Это было сделано под предлогом освоения территорий с более либеральной налоговой политикой. Однако все остальные тай-пэникоролевской колонии знали, что за этим шагом кроется паническое бегство от устраиваемой англичанами “коммунистической интервенции Китая” на свободный рынок Гонконга.

Дожидаясь завершения строительства гигантского нового офиса, “Бэнк оф Чайна” временно занял пустующее здание “Маттиас и Кинг”. Признак грядущего времени, —как заметил по этому поводу Эндрю Сойер.

Старый тай-пэньотвернулся от огромного окна, из которого открывался вид на Коулун, порт Виктории и на туманные очертания азиатского континента вдали. Он находился в своем офисе, вознесенном на самую вершину Сойер Билдинг.

“Сойер и сыновья” уже на протяжении многих лет входили в состав самых процветающих западных торговых домов в Гонконге. Давным давно, еще в Шанхае, Чжилинь вступил в тайное сотрудничество с отцом Эндрю — Бартоном Сойером, основавшим фирму. Помимо того, что семья Ши являлась совладельцем “Сойер и сыновья”, Эндрю лично находился у Чжилиня в неоплатном долгу. В свое время только вмешательство Чжилиня спасло репутацию молодого и глупого Эндрю Сойера и помогло тому в конце концов стать тай-пэнемторгового дома. Высокий пост едва не достался местному управляющему Чень Чжу, пользовавшемуся доверием у Бартона Сойера.

— Разоблачение Питера Ынга, работавшего на русских, — сказал Эндрю, имея в виду своего прежнего управляющего, — явилось началом наших бед. После него в системе безопасности царит жуткий беспорядок. По совести говоря, что бы я сейчас сделал с удовольствием, так это повесил бы сэра Джона Блустоуна вниз головой.

— Мне кажется, это было бы неразумно, — медленно и спокойно протянул Джейк, удобно устроившийся на обтянутом кожей диване.

В атмосфере огромного кабинета царило необычайное напряжение. Впрочем, оно даже предшествовало этой чрезвычайной встрече лидеров йуань-хуаня:Джейка, Сойера, Цуня Три Клятвы и Т.И.Чуна. Совещание состоялось по настоянию Сойера, отвечавшего за ежедневную связь между членами круга избранных. Так как конкурентная война между Цунем Три Клятвы и Т.И.Чунем все еще не утихла и привлекла внимание газет, им было крайне нежелательно оказаться увиденными вместе. В свое время хитрость и изобретательность Чжилиня позволила обоим его братьям привлечь на свою сторону большие капиталы и дополнительных союзников, никогда не согласившихся бы поддерживать их двоих одновременно. Только нечто из ряда вон выходящее могло заставить Сойера посреди бела дня пригласить их обоих в свой офис. Однако ему не приходилось выбирать.

— Именно этот шелудивый пес Блустоун совратил моего управляющего. Тот самый Блустоун, который является советским шпионом номер один во всей Азии, — гневно возразил Сойер.

Он похлопал ладонью по конверту, лежавшему перед ним.

— У нас имеется более чем достаточно доказательств его вины. Я уже ведь говорил вам, что пора заткнуть ему рот. Приведи мне хоть один вразумительный довод, мешающий натравить на него Особое подразделение, которое разобралось бы с ним в два счета.

— Первый и основной заключается в том, что теперь мы хотя бы точно знаем своего противника, — рассудительно промолвил Джейк. — Ты предлагаешь мне лишиться столь важного преимущества. Я на такой шаг не пойду ни за что. Сейчас мы в состоянии следить за действиями советского резидента, самого важного на всем континенте. Если его вышлют или уберут, кого Даниэла Воркута пришлет взамен? Когда мы узнаем это, возможно, уже будет слишком поздно. К тому же агентурная сеть Блустоуна, в которую мы стали наконец-то потихоньку просачиваться, тут же развалится, когда он сам исчезнет. Его московское руководство непременно проследит за этим. Даниэла Воркута прикроет старые явки и начнет создавать все заново. Мы опять будем блуждать в потемках в поисках неизвестно кого. Этого тебе хочется?

Сойер чуть поостыл и уселся в кресло возле Джейка. Пригладив ладонью жидкие пучки волос, зачесанные так, чтобы прикрыть пробивающуюся плешь, он промолвил:

— Разумеется, нет.

Его голубые глаза вспыхнули.

— Но я просто хочу отплатить Блустоуну по заслугам.

— Ты сумеешь сделать это, — Джейк говорил ровным, почти бесцветным голосом. — В свое время. Урожай не следует собирать прежде, чем он созреет, Эндрю.

— Поэтому до тех пор следует седеть, сложа руки и наблюдать, как рушится построенная нами империя? Блустоун через подставных лиц стремится установить контроль над нашей компанией, в которую, как вы помните, входит Пак, группа дочерних компаний, входящих в Камсанг. Мы обязаны уделять основное внимание именно им, не так ли, почтенный Цунь?

— Я создавал эти компании, — отозвался Цунь Три Клятвы, — и могу ответственно заявить: да, я согласен с вами. Лишившись этих компаний, мы потеряем двести миллионов долларов.

— Не говоря уже о том, что контроль над Камсангом должен быть сосредоточен целиком в руках йуань-хуаня, —вставил Джейк. — На этот счет сомнений, надеюсь, ни у кого нет?

— Однако борьба за контроль над Паком в совокупности с возвращающимися инвестициями в Камсанге серьезно подорвали нашу ликвидность, — заметил Сойер.

— Вы знаете, что это означает? — вступил в разговор Т.И.Чун. — Я никогда в жизни не видел, чтобы столь огромные суммы испарялись так быстро. Уму непостижимо, сколько денег мы уже вложили в “Общеазиатскую торговую корпорацию”. Мы трое самых богатых тай-пэнейво всей Азии. И тем не менее, в соответствии с экстраординарными указаниями почтенного Ши Чжилиня, мы передали наши состояния в руки Чжуаня. Теперь я даже не знаю, на что расходуются мои деньги.

— Мне очень не хотелось говорить этого, — заметил Цунь Три Клятвы, — но, возможно, Чжуань допустил ошибку.

Он повернулся к Джейку.

— Я до сих пор не могу понять, зачем нам затевать возню с новым проектом “Общеазиатской торговой корпорации”. В то самое время, когда, как указал уважаемый Чун, мы выбиваемся из сил, стараясь удержать наплаву Камсанг, создание совершенно новой корпорации представляется мне серьезной ошибкой. Особенно учитывая то обстоятельство, что наши с трудом накопленные капиталы тонут в ней, точно в болоте. О боги, все наши деньги уходят в “Общеазиатскую торговую корпорацию”. Нам не удастся и дальше скрывать это от врагов. Вы знаете это сами, Чжуань, не хуже меня. Боюсь, как бы “Общеазиатская торговая корпорация” не стала магнитом, притягивающим деловых акул. Что бы они не отдали за контроль над корпорацией!

— Надо принять во внимание и другую сторону этого вопроса, — тихо промолвил Джейк. — Благодаря маневрам моего отца в наших руках оказалась новая деловая структура, не имеющая предыстории и модуса операнди. Другими словами, мы можем использовать “Общеазиатскую” для любых, подчеркиваю, любых операций, которые задумаем, не поднимая шума ни в деловых, ни в правительственных кругах. Подобная свобода недоступна в рамках имеющихся у нас на сегодняшний день компаний, включая сюда и подконтрольную нам банковскую систему “Южноазиатской банковской корпорации”. Недоступна ни в одной сфере деятельности наших фирм, занимающихся торговлей, транспортом, недвижимостью и так далее. В “Общеазиатской” наше будущее. Мы сможем сделать из нее то, что посчитаем нужным. В конечном итоге она превратится в крышу, под которой вырастут новые фирмы.

— И все же, Чжуань, чем конкретно станет заниматься “Общеазиатская?”— осведомился Т.И.Чун. — Нас так и не просветили насчет того, почему мы должны ставить под угрозу само существование наших финансовых империй.

— Мы собрались не для обсуждения проблемы “Общеазиатской”, — вмешался Эндрю Сойер. — Я должен попросить у вас прощения, Чжуань, за то, что слишком додай не сообщал эти новости.

Вытерев вспотевшую макушку льняным платком, он продолжал.

— Я вынужден вам сообщить следующее: сегодня ночью наши ревизоры обнаружили, что инспектор “Южноазиатской” систематически переводил банковские средства на частные счета за пределами колонии.

Джейк оцепенело слушал Сойера, думая про себя:

Ясли это просочится в прессу, намконец.

— Проклятье на голову бесчестных червей-банкиров! — взорвался Цунь. — От банков никогда не следует ждать ничего хорошего. Я сложу свои золотые слитки под кроватью. Я не хочу заработать инфаркт вот от таких подонков!

Джейк, терпеливо дождавшись конца страстной тирады, сказал: — Ты уверен, что это сделал Тек Ю?

— Абсолютно, — отозвался Сойер. — Мы проследили его путь до аэропорта: он улетел в Дели. Сейчас он, вне всяких сомнений, уже в Швейцарии, или Лихтенштейне надрывает живот от смеха, думая о том, сколько денег украл у нас.

— Оставив нас разгребать оставшиеся за ним кучи дерьма, — продолжил Джейк, постукивая пальцем по ручке кресла. — Прежде всего нам следует принять все меры, чтобы скандал не выплеснулся наружу. Стоит местным газетчикам учуять жареное, и “Южноазиатская” навсегда утратит доверие своих вкладчиков.

Ему не было нужды добавлять, что большинство этих вкладчиков составляли китайцы, которые, подобно Цуню Три Клятвы, не особенно доверяли таким чисто западным институтам, как банки. Столь грандиозный скандал вызвал бы стремительный отток средств и крах “Южноазиатской” в течение нескольких дней. А так как основные оборотные средства йуань-хуаняпроходили через эту корпорацию, размеры финансовой катастрофы явились бы поистине ужасающими. Джейк почти не сомневался, что йуань-хуанюне удалось бы оправиться после нее.

Отец просто не мог предвидеть подобного оборота дел, —думал Джейк. — Возможно, дядя прав. Возможно, я пошел на слишком большой риск, переоценив наши возможности.Он опять вспомнил про морской круиз яхты Блустоуна. Какие новые беды сулил он?

В сложившейся ситуации ему представлялось немыслимым обратиться за помощью к отцу. Такое проявление слабости неминуемо подорвало бы его авторитет. Нет. Он является Чжуанем и поэтому должен взять на себя ответственность за развитие событий, и притом немедленно.

— Эндрю, мне нужна вся имеющаяся у тебя информация по этому вопросу, — Джейк повернулся к Цуню. — Дядя, я хочу, чтобы ты встретился с входящими в йуань-хуань“драконами” триад. Пусть они предпримут все возможное для предотвращения утечки информации. Если это появится в газетах, то нам не выплыть.

— Даже они не смогут держать языки на привязи чересчур долго, Чжуань, — возразил Цунь. — Ты ведь знаешь, как распространяются слухи в этом городе.

— Знаю, — согласился Джейк. — Нам нужна всего неделя или около того. К тому времени я найду способ влить деньги в “Южноазиатскую”.

Цунь Три Клятвы кивнул.

— Я сделаю то, о чем ты просишь. И они тоже. Я лично прослежу за этим.

— Хорошо, — ответил Джейк, думая при этом: Мы уже на краю. Стоит ветру подуть совсем чуть-чуть, и мы рухнем в пропасть.

Он вдруг вспомнил об уроках Фо Саана, своего наставника, исключительно необычного человека, которому Чжилинь поручил готовить Джейка к жизни. Встретившись с сильным противником, следует наносить удары по краям, —говорил ему мудрый учитель. — Если ты попытаешься атаковать в лоб врага, превосходящего тебя силой, то его дух одолеет твой. Ты потерпишь неудачу. Поэтому направляй стремительные удары на крайние, наиболее уязвимые точки его защиты. Таким образом ты ослабишь его дух и, может быть, сумеешь найти путь к его сердцу.

В следующее мгновение он принял решение. Было совершенно очевидно, что от распада “Южноазиатской” больше всех выигрывает Блустоун и, соответственно, Даниэла Воркута. Мог ли Блустоун вновь проникнуть в круг избранных? Однажды, как сказал Эндрю, ему это удалось. Значит, он мог бы предпринять еще одну попытку?

Джейк поднялся и обвел взглядом присутствующих.

— Ну что ж, нам всем пора вернуться к своим обязанностям.

Он плохо помнил, как спустился на эскалаторе в гараж и сел в машину. Покидая офис Сойера, он отодвинул на задворки сознания мысли о неудаче с “Южноазиатской”. Он не мог предпринять ничего для исправления ситуации до тех пор, пока Сойер не соберет более детальную информацию.

Его голова была занята новостями, поступившими из Токио и Осаки. Блисс вытащила его прямо из-под душа. Весь мокрый, он наблюдал на экране ужасные кадры последствий того, что диктор назвал “самой кровавой стычкой между конкурирующими кланами Кисен и Комото”. Главой клана Комото являлся близкий друг Джейка Микио Комото. Джейка сильно тревожила его судьба.

“Смерть и разрушения”, — вещал телекомментатор на фоне мелькающих кадров. Раздувшиеся, обезглавленные трупы и сгоревшие дома в Осаке, пламя, перекидывающееся на еще одно здание в деловом центре Токио, оглушительный взрыв, который многие наверняка приняли за толчок землетрясения, явились закономерным итогом развития тактической войны, начавшейся несколько недель назад, но не привлекавшей большого внимания, поскольку до поры она носила характер мелких стычек.

Новые кадры: перепуганные лица очевидцев, еще кровь. Полномасштабная бойня, давно предсказанная представителями токийских антимафиозных спецслужб, наконец-то разразилась.

Остается только один вопрос: когда ей будет положен конец? Чем она завершится?

Джейк дотянулся до телефона и позвонил Микио Комото. Однако того не оказалось дома. Да, пообещали ему, все, что он скажет, будет передано Микио. Джейк не задумываясь оказал бы другу любую помощь, какая только была в его силах.

Утром Джейк, прочитав заметки в газетах, пытался снова дозвониться Микио. Безуспешно. В офисе Сойера он попросил Сей Ан, секретаря Эндрю, позвонить Комото. Результат оказался тот же.

Где же Микио? —в который уже раз спрашивал себя Джейк. — Что с нимслучилось?

* * *

Вечеринка была уже в самом разгаре, когда Тони Симбал добрался до городского особняка Макса Треноди в Джорджтауне. Высокий и худощавый уроженец Бостона, Треноди производил впечатление человека педантичного, точно профессор из Оксфорда, только что сошедший с кафедры. Благодаря этому имиджу никто, будучи в здравом уме, не мог и подумать, что он является одним из высокопоставленных чинов Управления по борьбе с распространением наркотиков. Он был к тому же непосредственным начальником Симбала. Именно в его хитроумной голове родился план по заброске Тони на территорию Шан, в самое сердце Золотого Треугольника. Туда, где из опийного мака вырабатывалась большая часть всего героина, производимого в мире. Разумеется, эта область земного шара являлась главной мишенью УБРН.

Территория Шан, растянувшаяся по горному району Северной Бирмы вдоль границы с Китаем, управлялась фактически неопределенным количеством вождей туземных племен, чьи армии постоянно вели боевые действия против правительственных войск обоих государств. И китайское, и бирманское руководство предпринимали немало попыток задушить торговлю опиумом.

Вечеринка в особняке Треноди была устроена главным образом для работников УБРН, однако, бродя по первому этажу здания, Симбал заметил присутствие представителей государственного департамента, Сената и даже ЦРУ. Вечеринка носила откровенно неофициальный характер, из чего следовало, что все присутствовавшие были на самой что ни на есть “короткой ноге” с УБРН.

В доме, обставленном французской провинциальной мебелью, куда более удобной, чем могло показаться на первый взгляд, царила атмосфера уюта. Приглушенные тона повсюду прекрасно гармонировали с картинами, бережно и с любовью развешанными по стенам. Все свободные средства Треноди вкладывал в живопись, свое единственное хобби. Он обожал импрессионистов, таких как Дега, Моне и Мане и близких к ним Писсарро и особенно Сезанна. Похожие на галлюцинации работы последнего он мог без устали разглядывать по несколько часов. Подобно своим кумирам, он испытывал некоторое тяготение и к позднейшим мастерам, поэтому не вызывало удивления, что кое-где на стенах попадались миниатюры Пикассо и Брака. Этот дом всегда оказывал на Симбала умиротворяющее воздействие.

Тони взял со стола банку пива и отправился поздороваться с хозяином. Он нашел Треноди на кухне, где тот увлеченно занимался приготовлением какого-то блюда, рецепт которого, по всей видимости, он только что почерпнул из лежавшей перед ним кулинарной книги.

Симбалу пришлось посторониться, пропуская парочку молодых, одетых по последней моде агентов УБРН, явившихся на кухню в поисках льда. Треноди добродушно помог им найти кубики.

Вдруг Симбал почувствовал чье-то присутствие у себя за спиной. Обернувшись, он встретился с устремленным на него взглядом темно-синих глаз.

— Привет, Моника, — пробормотал он. Из-за спины донесся голос шефа.

— Поговорим позже, Тони, — сказал Треноди и с легким смешком добавил: — Если получится.

— Давненько не виделись, — Моника Старр говорила с едва заметной хрипотцой. Симбал вгляделся в ее лицо, обрамленное длинными черными волосами, волнами спускавшимися на ее плечи, и у него перехватило дыхание. Насколько он помнил, прежде она всегда носила короткую стрижку, делавшую ее похожей на фею. Теперь это впечатление бесследно пропало. Впрочем, тогда она была моложе, сказал он себе.

Чуть погодя Симбал обнаружил, что Моника потихоньку уводит его все дальше и дальше из переполненной людьми кухни, расчищая путь в шумной толпе гостей.

В конце концов, они очутились в одной из задних комнат. Люстра не горела, но свет фонарей, проникавший с улицы через высокое окно, слегка разгонял темноту. В полумраке Симбал разглядел большую кровать, заваленную грудой плащей, шляп, шарфов и дамских сумочек.

Лицо Моники слегка расплывалось в темноте. Симбал мысленно сравнил ее с прима-балериной: она почти совсем не красилась и не носила других украшений, кроме крошечных бриллиантовых сережек и золотых часиков на изумрудно-зеленом ремешке из кожи ящерицы.

— Моника, — тихо окликнул он ее.

Она улыбнулась и наотмашь влепила ему пощечину.

— Это за то, что ты сбежал от меня.

Симбал оцепенел от неожиданности.

— Я выполнял задание, Моника. О господи! Чего другого ты от меня ожидала?

— Твоего звонка по возвращении. Мне пришлось тащиться к Максу и спрашивать, вернулся ли ты вообще, — дрожь в голосе выдавала эмоции, угрожавшие вырваться наружу, несмотря на твердую решимость Моники не поддаваться им. — Ты хоть представляешь, чего мне это стоило? Макс Треноди твердо убежден в том, что “забег” слишком опасно поручать женщинам. Мы, видите ли, слишком непредсказуемы — кажется, он так выразился — для оперативной работы. Слишком эмоциональны. До того самого момента, когда я ворвалась в его кабинет вся в слезах — в СЛЕЗАХ из-за тебя, сукин сын! — я считала, что между нами установилось взаимопонимание. Все шло к тому, что я вот-вот дожму его, и он, сдавшись, отправит меня на самостоятельное задание. Однако, увидев, что со мной творится из-за тебя, он поставил на мне крест. Ты понимаешь, что это значит? Что я отдала ради этой работы? Если отнять ее, то у меня ничего не останется.

Симбал уловил блеск в ее глазах. Блеск слез, которые, как она, возможно, поклялась, он никогда не должен был увидеть.

— Даже с собаками обращаются лучше, чем ты со мной.

— Моника, прости, — он протянул было руку, но Моника оттолкнула ее.

— Это ничего не изменит. Ты и сам прекрасно знаешь. — Теперь Симбал в полной мере ощутил, как ей тяжело сдерживать себя. — Макс сказал, что я, должно быть, сошла с ума, влюбившись в тебя. Он был прав, да?

В комнату ворвался чей-то смех. В дверях показался человек, которого ни он, ни она как следует не разглядели. Сказав “Ой!”, он тут же исчез.

— Отвечай же, — потребовала Моника низким, похожим на угрожающее рычание тигрицы голосом.

У Симбала в памяти всплыл разговор с Роджером Донованом. Как он мог объяснить этой женщине свое отношение к цивилизации? Она родилась в Филадельфии, получила образование в лучших частных школах Восточного побережья. Что она знает о примитивной, животной стороне жизни? Как она может понять соблазн, таящийся в элементарных понятиях, столь старательно и безуспешно изгоняемых цивилизацией? Ничем не приукрашенных, не расцвеченных психологической риторикой и модным жаргоном. На высоком плоскогорье где-нибудь на севере Бирмы человеку, вставшему на пути, не говорят: “Да пошел ты!” Его убивают. Потому что там, среди горных вершин, повсюду царит первозданная, необузданная дикость. Тайны, опасности, хитрые ловушки преграждают путь к обширным маковым полям. На территории Шан сильные выживают за счет слабых.

Ему очень хотелось соврать, но, совсем было собравшись сделать это, он вдруг остановился и закусил губу. С какой стати ему врать? Так поступил бы на его месте цивилизованный человек, а он смертельно устал от этого внешнего лоска.

— Я видел в тебе нечто, — наконец промолвил он, — чего не думал встретить когда-нибудь вновь.

— Почему? — она вскинула голову. Что ты имеешь в виду?

— Я говорю о той ночи, когда мы в последний раз были вместе, накануне моего отъезда. Тогда я не спал и увидел особое выражение на твоем лице. Я хотел, чтобы оно не исчезало. Однако я знал, что ты слишком хорошая и благовоспитанная девушка, чтобы это вновь повторилось.

Моника пошевелилась. Полосы света и тени перемешались на ее лице. Симбал вспомнил, что однажды видел уже точно такую же картину. На лице другой женщины в зарослях джунглей на склоне высокой горы. Он вдруг явственно ощутил особенное благоухание той женщины, животный запах самих джунглей и пьянящий аромат в доме ее отца, исходящий от тяжелых корзин с необработанными драгоценными камнями.

— Ты слишком цивилизованна для меня, Моника, — вырвалось у него, прежде чем он успел прикусить язык. О, черт, —пронеслось у него в голове. — Ну вот я и не выдержал.

Запрокинув голову назад, Моника горько рассмеялась. Симбал не отрывал глаз от ее шеи, матово белевшей в полумраке. Он ощущал необычное теснение в груди.

— Вот как? — ее смех скорее походил на судорожные рыдания. — Какой же ты пижон, Тони! Да, я училась в колледже два с половиной года. А потом взяла и бросила. Дело вовсе не в психологическом давлении, которое я испытывала. По правде говоря, я не ощущала его вовсе. Причина крылась в чем-то совершенно ином. В чем-то, что я не могла объяснить толком ни своему преподавателю, ни родителям, ни даже самой себе. Я работала год в “Баскин-Роббинс”, что в западной части верхнего Манхэттена. За это время нас грабили раз десять, а одну девушку, мою напарницу, застрелили. К нам регулярно вваливались ублюдки, которые, не успев нажраться, заблевывали начищенную до блеска стойку, а другие приставали к нам. Приставали всерьез, Тони. Им было явно недостаточно просто хватать нас за коленки. Однако я вовсе не хочу, чтобы ты жалел меня. Я сама распоряжалась своей жизнью. Я сама зарабатывала деньги, потому что мне надоело жить за чужой счет. Это “надоело” являлось частью того чувства во мне, которое я не могла определить. Проведя год в настоящем аду, я решила, что пора сваливать. И свалила. Из Нью-Йорка, из Штатов, из мира, знакомого мне до мелочей. Я отправилась на Таити, но и там увидела вывеску “Макдональдса”. Меня чуть не стошнило. Я поехала дальше, мимо Бора Бора, пока не нашла пляж, где не было никого. Где ближайшим городом было поселение, целиком построенное из бамбука и банановых листьев. Где никто не мог потревожить меня. Я провела полтора года наедине с голубым морем и тропическим солнцем. Я наблюдала за птицами, а они, надо думать с не меньшим интересом следили за мной. Им было все равно, как я выгляжу или чувствую себя, и меня это вполне устраивало.

— Почему же ты вернулась? — тихо спросил Симбал. Он видел слабый, едва уловимый блеск в ее глазах.

— Потому что я поняла, что невозможно, по крайней мере, для меня, жить без общения с людьми. Без интеллектуального общения, если говорить точнее.

— Однако жизнь вдали от всего этого... — начал было Симбал.

— …делает возвращение еще более захватывающим.

— Прости меня — повторил он.

Глаза Моники затуманились, как бывало всякий раз, когда она испытывала смущение.

— Теперь мне кажется, ты говоришь это всерьез.

— Пожалуй, ты права, — признался он.

— Ты ужасно самоуверенный тип, Тони, — ее тихий голос буквально пронизывал его. — Ты ни на секунду не сомневался, что знаешь меня от и до.

— Замечательная девушка из богатой семьи. Воспитание и образование, что еще может потребоваться ей, по мнению родителей. Должно быть ты разбила сердце своей матери.

— И отца тоже, — Моника разжала полные губы. Еще один признак тою, что ее гнев утихает, —отметил про себя Симбал.

— Ведь я так и не закончила колледж, и они даже не знак”, чем я занимаюсь на самом деле. “Государственная служба”, — так описывает отец мою работу своим коллегам и при этом всякий раз морщится, точно говорит о крысином яде. Я для него нечто непостижимое: чиновник.

Тони рассмеялся.

— Может быть стоит как-нибудь привести домой Макса. Это облегчит твою участь.

— Напротив, — возразила она. — Мне следовало бы познакомить тебя со своими родителями.

Вначале он решил, что Моника шутит, но совершенно серьезное выражение ее глаз свидетельствовало об обратном.

— Твое появление просто потрясло бы отца, — добавила она.

Внезапно Симбал заметил, что Моника придвинулась совсем вплотную к нему. Он протянул руку, и на сей раз она не оттолкнула его, она вообще не шелохнулась. Сердце тяжело бухало в его груди. Он вовсе не за тем приехал на эту вечеринку. Ему нужно было разузнать кое-что, и начинать поиски следовало именно отсюда и только отсюда.

Уже несколько дней он в часы обеденного перерыва словно случайно натыкался в Джорджтауне и северном округе Вашингтона на знакомых из УБРН. Это были пустяковые разговоры за кружкой пива на тему: “Как дела? Давно не виделись”.

Вот таким образом он разнюхал про вечеринку в доме Треноди. Он знал, что Питер Каррен обязательно явится на нее, если, конечно, находится в городе. Если же нет, то кто-нибудь наверняка сумеет сообщить его координаты. Симбалу нужно было обязательно встретиться с Карреном, поскольку тот принял на себя роль главного охотника УБРН на дицуй,прежде принадлежавшую самому Симбалу. Из этого вытекало, что Питер должен был находиться в Юго-Восточной Азии или, по крайней мере, в “забеге” — как называли в УБРН оперативное задание, — пока Симбал решал в Вашингтоне необходимые, но от этого не менее скучные и утомительные вопросы, связанные со своим переводом из УБРН, изучал систему Куорри и тренировался на базе, располагавшейся на ферме в Вирджинии.

Симбал убеждал себя, что явился на вечеринку только ради встречи с Карреном, однако теперь понимал, что, по крайней мере, отчасти пытался одурачить самого себя.

— Время, проведенное мною в колледже, нельзя назвать совершенно потерянным, — говорила Моника. Теперь в ее глазах появились лукавые огоньки. — Я научилась там кое-чему интересному.

Симбал почувствовал, как слабеет его ремень, затем пояс брюк. Мгновение спустя он ощутил прикосновение ее руки.

Моника издала неопределенный хриплый звук.

— Сколько я знала тебя, ты никогда не носил под штанами ничего. Интересно, кто покупал тебе нижнее белье?

— Ты сошла с ума? — Симбал старался вновь обрести равновесие. — Что, если кто-нибудь войдет сюда?

Однако возбуждение уже охватило его. Моника переместилась так, что оказалась спиной к двери. Тени плясали по комнате, словно привидения, разбуженные шумом вечеринки Веселье продолжало идти своим чередом, но для Тони и Моники оно перестало существовать.

— Если кто-нибудь зайдет, — тихо сказала Моника, — то я сделаю так, что он тут же испарится.

Поставив ногу на низенький подоконник, она подняла юбку и привлекла Симбала к себе. Он шумно выдохнул, и она улыбнулась. Под юбкой у нее не было ничего, кроме подвязок.

— Моника...

— Что? Что-то не так?

Однако он уже закрыл глаза. Моника с жадным, яростным восторгом наблюдала за игрой чувств на его лице. Желание изменило облик Тони, словно тяжкое бремя цивилизованности разом упало с его плеч.

Свет фонарей падал на бурно вздымавшуюся и опускавшуюся грудь Моники. На ее плоском животе лежала тень, а дальше все скрывала собранная в складки твидовая юбка.

Он лишь неглубоко вошел в нее. Моника, слегка покачиваясь, стала совершать бедрами круговые движения. Ее припухлые губы приоткрылись, а дыхание вдруг резко участилось.

Симбал пребывал в состоянии, сходном с опьянением. Он испытывал необычайно острые ощущения от коротких, нежных прикосновений влажной плоти к самым чувствительным местам. В доме царила духота, и окно было слегка приоткрыто. Из сада доносился приглушенный шепот какой-то парочки. Тихие звуки, казалось, плыли в воздухе, поднимаясь к небу подобно ночным испарениям земли.

Звуки и ощущения сплетались в тонкую паутину чувственного экстаза, по мере того как едва различимые голоса все больше смешивались с ласками Моники в сознании Тони. Дрожа всем телом, он хотел поглубже проникнуть в нее, но почувствовал, как ее рука мешает ему сделать это.

— Моника, — прошептал он.

— Поцелуй меня, — выдохнула она в ответ. Он приник губами к ее манящему рту. Их языки соприкоснулись. В тот же миг она убрала руку, и он овладел ею до конца. Громкий стон вырвался из его груди. Бедра Моники принялись совершать волнообразные движения.

Скользнув руками по мягкой шерсти свитера, Тони приподнял его и прикоснулся к обнаженной груди. Она была теплая, а ее кончики затвердели, став такими чувствительными, что она вскрикнула, когда он дотронулся до них пальцами.

— Помоги мне кончить, Тони, — шепнула она ему на ухо, с трудом переводя дыхание. — Мне так хочется тебя!

Эти слова ударами молота отзывались в его мозгу. Ему показалось, что то же самое он разобрал в легком шуме ночного ветерка, доносившегося в комнату.

Он чувствовал, как его обволакивает жар, исходящий от Моники. На его поясницу навалилась такая тяжесть, что ему с трудом удавалось удерживаться на ногах. Его икры и колени задрожали. Он ощущал на себе тяжесть ее тела. Он чувствовал, он чувствовал...

Мне так хочется тебя!

— О! — простонал он. — О, Моника!

— Да!

Был ли это ее шепот или шепот той пары в саду? Симбал проник в нее настолько глубоко, насколько это было возможно. Его сердце подпрыгнуло и бешено заколотилось где-то у самого горла. Он стал задыхаться. Вскрикнув, он кончил.

— О-о-о! — глаза Моники распахнулись, и она застонала, уткнувшись лицом в его шею.

Раскаленная лава, прятавшаяся в глубинах ее тела, прорвала последний барьер и вырвалась на волю, вызвав чудовищные судороги наслаждения. Ее лицо вспыхнуло, и она ощутила восхитительную тяжесть, волнами расходившуюся вдоль бедер. Она еще крепче прижалась к Тони, и это, как ни странно, сделало ощущение столь ярким, что она вообще напрочь потеряла способность; контролировать себя.

Она взобралась на Тони верхом, и тот, пошатнувшись, упал вместе с ней спиной на кровать прямо на груду плащей. Они рассмеялись.

Симбал сдвинул с лица складки юбки и взглянул в аметистовые глаза Моники.

— Как я мог так заблуждаться насчет тебя?

— Очень просто. Ведь я уже сказала, что ты просто пижон. И еще какой.

Приглушенный шепот в саду смолк.

* * *

Сверкающая черными боками новенькая “Чайка” стояла в ожидании неподалеку от взлетной полосы аэропорта Домодедово. Молочно-белый снег, высокими сугробами лежавший между полосами, искрился и переливался в лунном свете. Крепкий мороз, обычный для этого времени года, моментально превращал выхлопные газы в облака густого, белого пара.

В пятидесяти километрах к северо-западу от аэропорта величественное зарево в небе над Москвой затмевало свет луны, изгоняя ночь за пределы огромного города.

Внутри черного лимузина, откинувшись на спинку кожаного сидения, полусидела-полулежала Даниэла Воркута, женщина, носившая звание генерала КГБ. Соболиная шуба, словно плед накинутая на ее плечи, была распахнута, и роскошный мех резко контрастировал с суровыми линиями и защитным цветом выглядывавшей из-под него формы. Той самой парадной формы, в которой Даниэла появилась на похоронах Юрия Лантина. Каждая складочка на ней была тщательно отутюжена. Награды, висевшие в три ряда на левой стороне кителя, тускло отсвечивали в лучах голубых огней аэропорта.

Мысли Даниэлы витали далеко от Москвы и от человека, которого она приехала встречать в “Домодедово”. Как обычно ее блестящий ум неутомимо трудился, анализируя последние разведданные, сообщенные ее главным агентом в Гонконге. Гонконге. В последнее время этот гигантский порт занимал ключевое место в жизни Даниэлы. Невероятнее суммы денег, обильной рекой текшие через королевскую колонию, неудержимо притягивали ее к себе, подобно тому, как магнит притягивает кусок железа.

Впрочем, человек, заподозривший генерала Воркуту в неуемной алчности, допустил бы серьезную ошибку. Эта женщина принадлежала к крайне малочисленной когорте избранных, способных разглядеть за ослепляющим блеском золота нечто большее. Для нее деньги означали власть. Особенно когда речь заходила о Гонконге. Она знала, что этот остров является ключом к воротам Китая, а возможно, даже и всей Азии.

Ей было известно и то, что точно такого же мнения придерживается и Ши Чжилинь. Ши Чжилинь!Великий стратег, в чьи планы относительно будущего она старалась проникнуть вот уже три года. Смерть помощника Ши Чжилиня от сердечного приступа лишила ее главного источника информации. Однако теперь она не слишком переживала по этому поводу. В ее руках оказалось нечто такое, о чем она раньше даже не решалась мечтать: сведения о самой засекреченной организации Чжилиня йуань-хуане.

До сих пор все старания Даниэлы узнать хоть что-нибудь о таинственном проекте Камсанг оказывались тщетными. Однако теперь ей начинало казаться, что Митра (такова была кличка ее агента) открыл новый путь к самым сокровенным замыслам великого мастера вэй ци.

Контроль над Гонконгом — вот к чему страстно стремилась Даниэла Воркута, ибо знала, что, достигнув этого, она смогла бы контролировать весь Китай. Гонконг являлся для Китая воротами в западный мир, и такое положение должно было обязательно сохраняться на обозримое и даже необозримое будущее. Лишившись Гонконга в качестве посредника во взаимоотношениях с Западом, Китай был обречен вновь скатиться в болото средневекового прошлого. Без Гонконга Китай не имел ни малейших перспектив на развитие, не мог конкурировать с другими державами современного мира. В силу всего этого Гонконг являлся бесценным и, в случае утраты, невосполнимым сокровищем для Китая.

И вот наконец Даниэла узнала наилучший способ установления контроля над королевской колонией. Она должна была вступить в поединок с властью, сосредоточенной внутри йуань-хуаня,и подчинить ее себе.

Главным образом именно по этой причине ей пришлось уничтожить Анатолия Карпова, ее предшественника на посту руководителя Первого Главного управления, и его еще более могущественного, чем он сам, союзника Юрия Лантина. Эти два человека состряпали план под кодовым названием “Лунный Камень”, предусматривавший окружение Китая кольцом военных баз, а также марионеточную войну против него в провинции Юньнань с использованием вьетнамских подразделений, сосредоточенных в Малипо.

Ее предшественники стремились к разрушению Китая. Глупцы! Их безумные милитаристские схемы привели к возникновению реальной угрозы новой мировой войны, в результате которой вся планета превратилась бы в безжизненную пустыню.

Согласно же планам Даниэлы, Китаю была уготована более мягкая участь. Ему предстояло превратиться в покорного вассала северного соседа и предоставить в распоряжение Москвы свои несметные сокровища. Ключевая роль в стратегии Даниэлы отводилась Гонконгу. Гонконг должен был принести ей сказочное богатство, а вместе с ним необъятную власть и грандиозную победу, внушающую благоговейный страх всему миру. Только она, Даниила, блестящий мастер вэй ци,могла на равных сражаться с Ши Чжилинем, Чжуанем — абсолютным чемпионом этой игры. Человеку, неискушенному в стратегических тонкостях вэй ци,не впитавшему ее дух с молоком матери, нечего было и думать о том, чтобы найти уязвимое место Чжуаня и нанести удар именно туда.

Наконец-то Даниэла почувствовала, что может перевести дух. До сих пор каждый новый маневр Ши Чжилиня ставил её в положение догоняющей. И вот теперь вдалеке замаячила желанная цель: полная, безоговорочная победа. Не за горами был тот день, когда миллионы рублей непрерывным потоком потекут в кремлевские закрома. Ну и, разумеется, в ее, Даниэлы, карманы. В ее руках окажутся нити власти, не снившейся ни одному из деспотов и завоевателей в истории Азии. Мечта о советском господстве на этом континенте вынашивалась в сердцах русских патриотов со времен появления на политическом небосклоне лже-коммуниста Мао Цзедуна. После того как эта мечта станет явью, перед Даниэлой откроется путь к новым вершинам. Каким — покажет время.

С трудом вырвавшись из-под власти восхитительного видения, она заметила:

— Он запаздывает.

— Должно быть, самолет попал в бурю, — отозвался водитель “Чайки”, офицер КГБ, в чьи обязанности входило выполнять всевозможные поручения Даниэлы. — В любом случае он опаздывает ненамного, иначе меня уже поставили бы в известность.

Даниэла повернулась к нему лицом. Пряди густых белокурых волос, обрамлявших ее красивое лицо, рассыпались по плечам. Она досадливо отбросила их назад и нахмурилась. Ей не понравился тон замечания Алексея, и то, как он употребил слово “меня”. Ей бы хотелось, чтобы собственное “я” занимало в его жизни как можно меньшее место.

— Леша, — ласково промолвила она, — пожалуйста, будь достаточно благоразумен и при нем держи рот на замке.

— Не беспокойтесь.

Взгляд его темных глаз был устремлен на Даниэлу из зеркальца, висевшего перед ним.

Наклонившись вперед, она шепнула ему на ухо:

— Прежде всего, не создавай мне причин для беспокойства.