– А если другие семьи узнают, что за этим стоит Каролла, они не примут ответные меры?
Тереза пожала плечами, быстро считая что-то на калькуляторе.
– Когда, если… Пока мы затронули только часть проблемы. Сейчас меня больше заботит другое: необходимо проследить путь так называемых ликвидных активов, которые находились на Сицилии.
– Мама рассказывала, что однажды, вернувшись на виллу, застала в кабинете дона Роберто Домино с тремя американцами. По словам Домино, они работали на папу в Америке. Тогда какие-то документы были изъяты, а какие-то сожжены. Если они имели или могли получить доступ к деньгам дона, то они их забрали, и мы ничего не можем поделать или доказать.
– София, ты говоришь о наличных, – возразила Тереза, – а меня интересуют деньги, исчезнувшие отсюда, с Сицилии. И речь идет не о сотнях, а о тысячах долларов. Может, где-нибудь в этих залежах мы сумеем найти реквизиты нашего счета в швейцарском банке. Чем больше я вникаю в бумаги старого Домино, тем больше убеждаюсь, что он пытался спасти наше наследство и он был далеко не дураком. Эта система круговорота денег возникла не случайно, таким образом он пытался не допустить, чтобы на наше наследство наложили лапу…
Мойра подошла к Софии поближе и, как обычно с опозданием на две-три фразы, задала вопрос:
– Под другими семьями ты подразумеваешь тех, которые имели долю по завещанию дона?
София украдкой переглянулась с Терезой.
– Да.
– Тогда как понимать слова «ответные меры»?
София, которая в это время рылась в одном из ящиков, пропустила вопрос мимо ушей.
– Тереза, ты не знаешь, есть еще ящики с личными бумагами Домино?
– Есть, четыре стоят возле меня, и еще один – в углу, в том всякий хлам, старые дневники и все такое.
София выпрямилась и налетела на Мойру.
– Извини.
– Так что ты имела в виду?
Тереза пальцем поманила Мойру к себе:
– Мойра, то, что сейчас скажу, я повторять не буду. Когда дон Роберто умер, Организация, к которой он принадлежал, взяла свою долю. Они не ждали официального завещания, а просто протянули руки и взяли что нужно. Ясно? А если они узнают, что бывшие владения Лучано принадлежат Полу Каролле, он станет очень могущественным человеком. Понимаешь?
Мойра задумчиво надула губы.
– Ладно, до сих пор мне понятно. Но если то, что принадлежит нам, стоит так дорого, почему эти «другие семьи» не предлагают нам хорошие деньги?
Тереза вздохнула:
– Потому, Мойра, что Пол Каролла, он же Витторио Розалес, заполучил все первым. Папа годами продавал имущество небольшими частями, не зная, что продает Каролле.
– Так мы получим его назад?
– Не наличные деньги, их мы можем никогда не найти, но у нас еще будет что продать.
Мойра кивнула. Похлопав по ближайшей к себе стопке с документами, она спросила:
– Как ты думаешь, сколько все это может стоить?
Тереза пожала плечами:
– Кто знает, может, десять миллионов, может, пятнадцать.
– Долларов или лир?
– Долларов, Мойра, долларов! Будь так любезна, отойди и не загораживай свет, мне нужно работать.
Мойра усмехнулась:
– Что ж, это гораздо лучше, чем я думала. А ты что скажешь, София?
София, не желая быть грубой, довольно резко попросила Мойру отойти в сторону: в ящике с самого верха оказались старые дневники Домино. С бешено бьющимся сердцем она принялась перебирать тетради с датой на обложке: тысяча девятьсот восьмидесятый, тысяча девятьсот семьдесят девятый, тысяча девятьсот семьдесят шестой…
– София, я выписала для тебя номер абонентского ящика Розалеса, – сказала Тереза.
У Софии дрожали руки. Наконец-то она нашла, что искала! Маленький дневник в черном кожаном переплете, датированный шестидесятым годом. Она выпрямилась и сунула дневник в карман.
– Хорошо. Я… я уезжаю сегодня вечером.
– Ну, незачем так спешить…
Однако София была уже на полпути к двери.
– Чем скорее, тем лучше. Я пойду собираться в дорогу, а ты пока напиши, что мне нужно выяснить. – Последние слова София произносила, уже держась за ручку двери, ей не терпелось поскорее открыть дневник.
Тереза встала и быстро заговорила по-итальянски:
– Будь осторожна. У тебя есть кто-нибудь, кто мог бы помочь? Я хочу сказать, мы ничего не знаем про этого типа, а если он работал на Кароллу…
София повернулась и ответила тоже по-итальянски:
– Если я узнаю, что за смертью моих детей стоит Каролла, то я надеюсь, что он выйдет на свободу, потому что я сама его убью.
Тереза села, встревоженная странным блеском ее глаз. Мойра не понимала ни слова, но чувствовала по интонации, что было сказано нечто необычное.
– Что она сказала?
– Ничего особенного.
Домино не вел подробных записей. В его дневнике содержались в основном цифры и изредка попадались инициалы. Послюнявив палец, София стала листать дневник, выискивая дату своей свадьбы.
Вот оно! Короткая строчка: «Венчание С. и К.». Она перевернула страницу, пытаясь вспомнить, через сколько дней после свадьбы позвонила в приют. В дверь постучали, София подскочила от неожиданности. Дверь приоткрылась, и в щель заглянула Мойра.
– Я хотела передать тебе номер абонентского ящика Витторио Розалеса в Риме. Прости, я тебя напугала?
– Да, да, напугала. Спасибо и спокойной ночи. Скажи Терезе, что я вернусь, как только что-нибудь выясню.
София чуть ли не силой выпроводила Мойру из комнаты и заперла дверь на замок. Потом схватила дневник. У нее дрожали руки, и, когда наконец удалось найти нужную запись, она испустила громкий вздох облегчения.
Перегнувшись через перила, Мойра ошарашенно наблюдала, как София с быстротой молнии слетела по лестнице, открыла парадную дверь и вышла.
– Ну и ну, – пробормотала Мойра, – эти иностранцы – просто нечто.
Он улыбнулся.
А сама подумала: может, все еще кончится хорошо, потому что про ее невестку никак не скажешь, что она спит на ходу.
Тиен поднял голову.
На следующее утро Грациелла уехала с виллы в восемь часов. Она надела черное крепдешиновое платье, черное летнее пальто и траурную вуаль. При ней была сумочка из черной кожи. Рука, затянутая в черную перчатку, держала четки.
— Спросите у кого-нибудь там внизу, куда можно сходить. Караульные выдадут вам кошелек с монетами. В Шаангсее без денег вы ничего не получите.
В восемь пятнадцать утра Лука Каролла покинул отель с небольшим узелком под мышкой. Он зашел в общественный туалет и переоделся в монашескую рясу, а свою одежду аккуратно сложил, завернул в коричневую бумагу и, встав ногами на крышку унитаза, спрятал сверток между крышкой сливного бачка и стеной. Покончив с этим, он спустился на пол и вышел, опираясь на трость. Выйдя на улицу, Лука начал прихрамывать, припадая на одну ногу. Переулками он вышел на площадь перед зданием тюрьмы Унигаро и суда. Часы показывали девять, заседание суда начиналось в десять.
* * *
В половине десятого Данте позвонили. По телефону он получил полный отчет о передвижениях Луки и о том, что одежду он оставил в общественном туалете по такому-то адресу.
Он вышел, повернул сначала налево, потом направо и зашагал по улице. День был пасмурным, поднимался желтый туман. Ронин поймал себя на том, что думает о Тиене и Туолине. Ему опять показалось, что он упустил что-то важное в их разговоре, но он никак не мог сообразить, что именно. Пожав плечами, он выбросил из головы эти мысли.
На то, чтобы доработать оружие и потренироваться в лесу в стрельбе из него, ушла почти целая ночь. Данте с неохотой вынужден был признать, что в упорстве и целеустремленности Луке не откажешь. Он снова и снова стрелял в маленькую отметину на стволе дерева. Лука даже попросил Данте пригнуться до роста Кароллы и на нужной высоте прислонил к дереву несколько палок, чтобы поупражняться стрелять вниз, как это придется делать в здании суда. Он промахнулся шесть раз, но на седьмой пуля пошла точно под нужным углом.
Через несколько минут он вышел на широкий проспект, и на него обрушился городской шум. Вдоль многолюдной улицы тянулись ряды ларьков. В одном продавали птицу, уже приготовленную, покрытую блестящим красным соусом, от чего тушки казались деревянными и какими-то ненастоящими. Пока Ронин глазел, возле ларька остановились люди и положили на стойку несколько монет. Торговец вынул чашки с рисом и палочки и принялся нарезать в рис кусочки вареной птицы. Люди ели стоя. Еще за одну монету они получили по маленькой чашечке зеленого чая, чтобы запить еду.
Дерево было испещрено следами пуль. Под конец Лука зарядил оружие одной из пуль, которые он собственноручно обработал алмазным сверлом. Когда он выстрелил, ствол дерева словно взорвался изнутри и в нем образовалась огромная дыра. Все, и Лука в числе первых, подбежали к дереву взглянуть на результат.
В другом месте кожевник выделывал башмаки и плащи. На оживленном перекрестке в квадратной металлической клетке сидел толстяк с жидкими обвислыми усами и давал деньги под процент, который, как подозревал Ронин, был намного выше вчерашнего.
Он услышал грохот башмаков — мимо прошла группа воинов, с презрительным видом рассекая толпу.
– Черт, эдак его, пожалуй, размажет по стенке в зале суда!
Ронин шел по извилистым, изменчивым улицам, приноровившись к стремительному ритму городской жизни, повторяющемуся и меняющемуся поминутно, со вспышками ярких цветов, буйством звуков и ароматом пряностей.
Данте был ошеломлен результатом, однако Лука лишь рассмеялся, небрежно бросив, что так и задумано, потому что он сможет сделать только один выстрел.
Он наблюдал за всевозможными сделками, совершаемыми очень быстро; он наблюдал за людьми, которые, казалось, не делают ничего, а только глазеют на других людей, стоя у окошек лавок или сидя вдоль стен зданий.
В ту же минуту, когда Пирелли остановил машину во внутреннем дворе полицейского управления, он почувствовал, что что-то затевается. Сержант Анкора его уже ждал и выбежал ему навстречу. От него Пирелли узнал, что некоторое время назад судья, защитники, прокуроры и три правительственных чиновника провели закрытое совещание. Соответствующие пункты закона отменены, освобождения подсудимых не будет, и у Кароллы нет ни единого шанса выйти на свободу. Анкора, столь же довольный результатом, как прокурор Джулиано Эммануэль, ликовал и смеялся от радости. К сожалению, была и плохая новость: Пирелли придется отложить допрос Кароллы до окончания сегодняшнего судебного заседания.
Он загляделся на птиц с бочкообразными грудками, которые сидели на толстом деревянном насесте и чистили свои длинные шафрановые перья. Как раз в это мгновение он услышал звук — один из мириадов городских шумов, но различимый так явственно, словно его принесло ветром. Достигнув слуха Ронина, звук захватил его и, подобно ловчей сети, потащил по изгибам кривых переулков, по сырым проходам. И вот Ронин уже стоит перед каменной стеной, а вокруг раздается звон колоколов. В каменной стене была древняя деревянная дверь. Не раздумывая, он открыл ее и вошел.
– Говорят, сегодня Эммануэль потребует для Кароллы максимального наказания, но защита настояла, чтобы подсудимому ничего не говорили заранее. Похоже, адвокаты боятся, как бы их клиент не растерял свое высокомерие, когда ему дадут слово.
Когда Ронин переступил порог, городские шумы отошли на задний план, и он услышал колокола отчетливее, хотя источник звука находился, казалось, еще довольно далеко.
Пирелли в досаде стукнул по баранке руля, а потом пожал плечами и обронил:
На фоне внезапной вязкой тишины протрубил рог — один раз.
– В таком случае я и сам посижу нынче на процессе. Если я понадоблюсь, найдете меня в зале суда. Ладно?
Снова послышался бархатный колокольный звон. Ронин оказался в саду, ухоженном и аккуратном. Необычайной красоты цветы различных оттенков — белого, желтого и розового — были разбросаны изысканными узорами среди камней, косматого мха и остролистых папоротников.
Послышалось журчание воды, и чуть дальше Ронин обнаружил небольшой водопад, ниспадающий в пруд, в котором плавали маленькие рыбки с длинными плавниками, колыхавшимися в зеленой воде серебристыми вуалями. Он прошел по дорожке, вымощенной ослепительно белыми камешками.
Анкора и сам не отказался бы побывать на судебном заседании, но «фиат» уже отъехал, оставив позади себя облачко черного дыма из выхлопной трубы.
Колокола умолкли, а рог протрубил еще раз. Послышалось тихое, ритмичное, ласкающее слух пение. Как Ронин ни напрягал слух, он не смог различить ни единого звука города, оставшегося за каменной стеной.
Посреди сада стояла большая металлическая — возможно, и бронзовая — ваза. Рядом сидел древний старец в коричневых одеждах. Морщинистое лицо безмятежно, глаза закрыты. Седые редкие волосы. Длинная и клочковатая борода. Он сидел неподвижно, как каменное изваяние.
Грациелла с бешено бьющимся сердцем медленно шла к своему месту. В это утро ее пропустили в зал суда одной из первых.
Протянув руку, Ронин прикоснулся к выступающим металлическим бокам вазы и почувствовал... пустоту. Настолько полную пустоту, что она казалась осязаемой. Ему как будто открылось неизменное пространство, годы опали сухими листьями, века миновали безмолвными дождевыми каплями, эпохи возникли из небытия, растворились, распались. На него опустилась великая тишина: гром вечности.
Ронин был потрясен.
Лука прислонил трость к стене и стал ждать, пока охранники его обыщут. Проводя руками по его телу, полицейские старались не смотреть ему в глаза: им было стыдно, что приходится обыскивать священнослужителя. Когда досмотр был окончен и Лука потянулся за тростью, он даже имел наглость опереться на охранника, а потом слезливым голосом спросил, нельзя ли ему по возможности получить место возле прохода, так как ему нужно вытянуть больную ногу. Луку проводили к крайнему сиденью в четырех рядах впереди от Грациеллы. Она сидела, глядя прямо перед собой, лицо скрывала густая вуаль. Лука занял свое место и положил трость на самый край сиденья предыдущего ряда. Человек, занимавший это место, ее даже не заметил.
Он обнаружил, что глаза у него закрыты. Когда он открыл их опять, высоко в воздухе снова звонили колокола. На негнущихся ногах он прошел через деревянный портал. Ощущение было такое, что дуновение мелодии перенесло его в другой мир. Воздух, насыщенный благовониями. Тусклый и коричневатый свет, словно поблекший от древности. Каменные стены, мраморные колонны, неразличимый во мраке потолок.
Пол Каролла был пяти футов девяти дюймов ростом, и Лука понимал, что ему придется слегка приподнять замаскированное дуло, которое уже сейчас было нацелено на крайнюю клетку, пока пустующую.
В отдалении горели свечи — бессчетное множество желтых свечей. Маленькие огоньки подрагивали, напоминая танцоров, готовящихся к представлению. Благовония и дым от свечей как будто придали воздуху третье измерение. Ронин двигался медленно, словно преодолевая сопротивление воды и чувствуя себя рыбкой в пруду. Века нависли над ним слитками серебра, плотные и прекрасные.
Грациелла открыла сумку и нарочно уронила на пол четки. Наклонившись, чтобы их поднять, она незаметно снова открыла сумку и достала пистолет. Когда она выпрямилась, пистолет лежал у нее на коленях, прикрытый сверху сумкой.
Потом ему показалось, что он слышит кашель, приглушенный и вопрошающий, больше похожий на рык животного. Голос, настолько далекий, что Ронин услышал лишь эхо, произнес: «Разыщи его». Тихий шаг на мягких лапах. Легкое, словно шорох осенней листвы, поскребывание. «Ты должен его разыскать». Отголосок от эха. Затих. Пропал.
Пол Каролла приготовился к встрече с Пирелли. Как только встречу отменили, он заподозрил неладное. В последнее время Каролла остался совсем один, даже Данте перестал регулярно навещать его. У него развился почти животный инстинкт, он чуял опасность, и, хотя никто пока не сообщил ему, что лазейку в законе перекрыли, Каролла чувствовал, что его шанс на освобождение упущен. Он жаждал заключить сделку. Запертый в камере, Каролла рвал и метал, он подкупил тюремщиков, чтобы те передали послание адвокатам. Но никто так и не появился, и тут он запаниковал всерьез. Сейчас Каролла ждал, когда звякнет колокольчик, оповещающий заключенных, что им пора готовиться выйти из камер и идти в зал суда. За восемнадцать месяцев этот ритуал стал привычным для заключенных, сидящих в камерах под зданием суда. Выкрикнув имя очередного заключенного, тюремщики открывали камеру, выводили его и приковывали ножными цепями к другим. На руках заключенных защелкивали наручники, и все шли в одной связке.
Он полусонно осмотрелся вокруг. Снова в пространстве разлилось пение, прозрачное, безмятежное, насыщающее воздух призрачным ароматом звука. Косые струи коричневатого света падали сквозь высокие узкие окна, окрашивая каменный пол и тростниковые циновки. Он был один.
Он почему-то подумал о бронзовой урне и старце, что так тихо сидел рядом с ней.
Дожидаясь, пока вызовут Кароллу, клерк из конторы доктора Уллиано спорил с охранником, требуя, чтобы ему разрешили поговорить с клиентом. Это было против правил, спор разгорелся не на шутку, с обеих сторон было много крика и жестикуляции, но в конце концов помощнику Уллиано разрешили пройти по коридору и подойти ко все еще запертой решетке последней камеры. Каролла, как всегда, должен был выходить последним.
Он так и сидел там, когда Ронин вернулся в изысканный сад. Глаза закрыты. Неподвижное изваяние. Рыбы лениво плавают в пруду. Гортанно журчит вода. Колокола молчат.
Каролла и сам возмущенно кричал, требуя встречи с адвокатом до начала слушания. Сейчас он стоял, прижавшись к прутьям решетки. Наконец он увидел молодого человека из конторы Уллиано.
Приблизившись к каменной стене, Ронин вышел через деревянную дверь. Как только он закрыл ее за собой, на него тут же обрушился нестройный городской шум — налетел неистово и отчаянно, словно облако саранчи в летнюю жару.
– Вы хотели меня видеть?
Помощник адвоката знал, что закон отменили, но получил строжайшее указание не говорить об этом клиенту.
Он пошел наугад, все еще ошарашенный, все еще под впечатлением от этого странного места. Он долго бродил по улицам, пока не понял — по угасающему свету, — что день уже почти на исходе. Ронин спросил у какого-то тучного, щербатого и потного торговца, скучавшего в дверях своей лавки в ожидании посетителей, как добраться до резиденции риккагина. Торговец внимательно посмотрел на него, на его одежду, на меч на бедре, на кошелек на поясе.
– У вас есть для меня новости? Тут у нас ходят всякие нехорошие слухи.
— Не желаете ли поужинать, господин?
Клерк замотал головой. Тюремщики, выпускавшие заключенных из камер, приближались, и, чтобы перекрыть голоса, молодому человеку пришлось подойти поближе к решетке.
Дыхание его было зловонным.
– Если мы что-то узнаем, вы услышите первым, синьор Каролла. Мы и так нарушаем правила. Не стоит злоупотреблять привилегиями, которые вам предоставили, иначе мне могут не разрешить видеться с вами так же часто…
— Да, но...
– Я думал о том, что говорил доктор Уллиано. Я могу назвать имя, а вы должны дать мне слово, что используете эти сведения в самом крайнем случае, если мне откажут в освобождении.
— Может быть, гуся. Или отличного, только что зарезанного поросенка. — Голос торговца сделался заискивающим. — Чудесный такой поросеночек, очень мясистый и по самой сходной цене. Всего двадцать медных монет.
Каролла обливался потом от страха, что его могут подслушать другие заключенные, он стал говорить так тихо, что помощнику адвоката пришлось прижаться к самой решетке, чтобы расслышать.
— Прошу сказать мне, где...
– Какое имя?
Торговец нахмурился.
– Уллиано сказал, что если я назову имя вероятного убийцы ребенка Палузо…
— Если же вы думаете пойти к Фарре, так вот что я вам скажу: его мясо моему и в подметки не годится. — Он заломил пухлые руки страдальческим жестом. — А уж какие он цены заламывает! Надо бы доложить зеленым.
Тюремщики открывали камеру за камерой, и цепочка заключенных быстро удлинялась. Шла непрерывная перекличка, и из-за шума было почти не слышно, что говорит Каролла.
— Улица Контрабаса недалеко отсюда?
Каролла так разволновался, что даже схватил молодого человека за лацканы пиджака, просунув руки между прутьями решетки.
— Надо бы, да... но я человек не мстительный, кого угодно спросите на улице Бурого Медведя. Я простой честный коммерсант. Я в чужие дела не лезу. Не спрашивайте меня, что делается за углом или... — он многозначительно закатил глаза, — наверху. Если я вам скажу...
– Вы должны выследить моего сына, Луку Кароллу…
— Прошу вас, — перебил его Ронин, — мне нужна улица Контрабаса. Как мне туда добраться?
Помощник адвоката не мог поверить своим ушам. Он выдает собственного сына? Переспрашивать было слишком поздно, тюремщики уже открывали дверь соседней камеры и приказали ему уходить. Но клерк понял, что Каролла не играл с ним в игры: он плакал.
— Если им нравится делать все эти подлости, то кто я такой, чтобы говорить...
Помощник Уллиано присоединился к остальным адвокатам в комнате, где они переодевались в мантии. Отведя своего патрона в сторону, он помог ему надеть мантию и тихо сказал:
Ронин оставил его и пошел прочь, не разбирая дороги.
– Каролла назвал имя убийцы Палузо. Он показал на своего сына, Луку Кароллу.
— Вот и ступайте к Фарре, как вы, верно, и собирались с самого начала, — крикнул ему вслед толстяк визгливым голосом. — Вы друг друга стоите!
– Что-о?!
Он миновал магазин ковров на улице Трех Вершин. Здесь было полно покупателей и приказчиков, похожих друг на друга как две капли воды. Дальше располагалась аптека, над дверью которой на древних скрипучих цепях висел огромный каменный кувшин; пыльная витрина была забита маленькими разноцветными пакетиками, склянками с какими-то порошками, подозрительно похожими на песок, кувшинчиками с жидкими снадобьями. В центре этого изобилия стояла высокая ваза с крышкой, наполненная желтоватой жидкостью, в которой плавал корень, очертаниями напоминающий человеческую фигуру. Цвет он имел темно-коричневый, с оранжевым оттенком, и от него отходило множество нитеобразных отростков. Эта вещь почему-то заинтересовала Ронина, и он вошел в лавку.
– Так он сказал. Что я должен предпринять по этому поводу?
В дверь заглянул охранник и предупредил, что заседание скоро начнется. Уллиано стал собирать свои бумаги, готовясь выйти в зал.
Помещение было длинным и узким, ужасно пыльным и каким-то обшарпанным. По правой стене шли шкафы из дерева и стекла, в которых стояли пузырьки с жидкостями и коробочки с порошками — сотни лекарств на все случаи жизни: от головных болей и болей в животе, от судорог и отеков. За прилавком у противоположной стены стоял сам владелец аптеки, маленький, старый и весь согнувшийся, словно под бременем прожитых лет. Вид у него был печальный. Миндалевидные глаза. Желтая кожа, тонкая, как рисовая бумага, и почти прозрачная. С подбородка у него свисали длинные пряди усов; больше волос не наблюдалось. Он отмерял порции какого-то сапфирового порошка на чистые белые квадратики рисовой бумаги.
– Отправляйтесь в полицейское управление, найдите комиссара Пирелли и скажите, что нам нужно встретиться в обеденный перерыв. Я все объясню ему при личной встрече.
При появлении Ронина старик поднял голову.
Уллиано зашагал впереди группы адвокатов, и они двинулись по подземному коридору в здание суда. В то время как помощник Уллиано мчался в полицейское управление, комиссар Пирелли входил в зал суда. Свободных мест не нашлось, и он остался стоять у стены.
— Чем могу служить?
— Далеко ли до улицы Контрабаса?
Лука повернул рукоятку своей трости-пистолета. Теперь пистолет был снят с предохранителя и его палец лежал на курке, скрытом под набалдашником клюки. Руки у него не дрожали, кончик клюки не сдвинулся ни на волосок. Лука ждал. Охранники заводили заключенных в предпоследнюю клетку, скоро должны ввести Кароллу.
— Это как смотреть.
Узловатые желтые руки продолжали работу.
Грациелла нащупала предохранитель «люгера» и отпустила его. Охранники запирали соседнюю с Кароллой клетку. Грациелла повернулась, чтобы посмотреть на дверь, через которую вводили заключенных. Каролла в ножных кандалах и наручниках стоял между двумя охранниками. Охране дали знак ввести его в зал суда. Как всегда, дальше он двинулся в окружении уже четверых охранников – по одному спереди, сзади и с боков. Пока он шел к своей клетке, из других клеток послышались свистки, некоторые заключенные приветствовали Кароллу, другие пытались дотянуться до него сквозь прутья.
— На что? — не понял Ронин.
Каролла шел молча, не глядя по сторонам, чуть понурившись. Но как всегда, когда его подвели к клетке и он посторонился, чтобы дать открыть дверь, повторился старый ритуал: Каролла обвел взглядом зал. Долгожданный миг настал.
— Какой дорогой вы пойдете, естественно.
Дверь начала открываться, один охранник отошел в сторону, другой встал слева от Кароллы, и теперь Кароллу никто не загораживал. Он повернул голову, маленькие глазки зло сверкнули.
Закрыв коробочку с порошком, старик аккуратно поставил ее на одну из полок, тянувшихся до потолка у него за спиной. Потом опять повернулся к Ронину.
Грациелла встала, ее сумка соскользнула на пол. Рука Луки не дрогнула ни на секунду. Оба выстрела прозвучали как по команде, почти одновременно, разделенные долями секунды. Каролла получил пулю в лицо, выстрелом ему снесло половину черепа.
— Если вы пойдете напрямик по тому переулку, что ведет на дорогу Голубой Горы, то тогда вам идти всего пять минут.
Он принялся ссыпать кучки порошка в голубые стеклянные пузырьки.
Пуля Грациеллы прошла мимо, ударилась в прут решетки и рикошетом отлетела в стену, но она, в отличие от Луки, привлекла к себе всеобщее внимание. Зрители повскакивали со своих мест, и Лука вместе с остальными повернулся посмотреть, что случилось.
— Но если вы пройдете чуть дальше по улице Трех Вершин, до пересечения с Нанкином, дорога будет гораздо безопасней.
Пирелли не видел, что происходит, он только знал, что прозвучал выстрел и Каролла убит. Достав удостоверение комиссара полиции, он стал проталкиваться по проходу.
Он наполнил уже два пузырька.
В зале суда началось столпотворение. Публика стремилась как можно быстрее выбраться из зала. В считаные секунды Грациеллу схватили и отобрали у нее пистолет. Пытаясь перекрыть визг и крики, охранники призывали придерживаться порядка. Защитники и прокуроры еще не успели войти в зал и в сложившейся ситуации почли за благо не входить. Заключенные вопили и лязгали цепями. Тем временем Лука осторожно пробирался все ближе и ближе к выходу. Ему хватило наглости спросить у полицейского, не может ли он что-то сделать для застреленного заключенного.
— Длиннее, но безопасней.
Охрана просила всех соблюдать спокойствие и тишину и оставаться на своих местах, все было кончено.
Он кивнул.
Лука вернулся в тот же туалет и через несколько минут уже вышел оттуда, переодетый в свою обычную одежду. К тому времени, когда он возвратился в номер мотеля, его била крупная дрожь. Раскаяния он не испытывал, только чувство облегчения. Он вспотел, пот блестел на коже и даже капал с волос. Лука разделся, открыл кран в маленькой раковине и сунул голову под струю воды. Выпрямившись, он увидел, что вода стала темно-красной, и его тут же вырвало.
— Однако, как я понимаю, — он поднял глаза на Ронина, — вы зашли сюда не только для того, чтобы спросить у меня, как пройти до улицы Контрабаса.
Он ткнул в сторону витрины скрюченным пальцем.
Голова отказывалась работать, и Лука решил, что Данте придется подождать. Он слишком устал, ему нужно поспать, и он так и сделает.
— Это вам всякий скажет. Вы зашли, чтобы спросить насчет того корня.
Лука лег, снял с шеи золотой медальон в форме сердечка и покачивал им над головой до тех пор, пока глаза не стали слипаться и он не провалился в глубокий сон.
Ронин не смог скрыть удивления.
— Как вы узнали?
И снова старик принялся наполнять пузырьки, закрывая их пробками.
Глава 26
— Как бы там ни было, вы не первый. Он там выставлен не для украшения, хотя большинство прохожих именно так и думают.
Ронину это уже надоело.
— Так вы мне скажете?
— Корень, — заговорил старик, выстраивая пузырьки на полке, — он очень древний. И, как и все древности, он имеет свою историю. О да! Но, боюсь, не особенно радостную.
Он пару раз шмыгнул носом.
— Подойдите поближе. — Старик кивнул. — Да. Значит, именно вы и были в храме.
Он на мгновение прикрыл глаза.
— Запах благовоний остался.
— Но что...
— Я ведь слышал звук рога.
— Рога?
— Он возвещает о пришельце. Пришельце.
— Глупость какая. Это всего лишь один из храмов Шаангсея.
Старик как-то странно улыбнулся, и Ронин увидел, что зубы у него покрыты черным лаком. Он вспомнил обезьяноликую женщину в таверне: какие тайны она продавала и по какой цене?
— О нет, — старик покачал головой. — Храм стоял здесь задолго до появления самого Шаангсея. Город вырос вокруг него. Это — храм другой расы. Его построили существа, ушедшие с этого континента еще до появления человека.
Он благоговейно пожал плечами.
— Во всяком случае, так говорят.
— Но в саду храма был человек.
Снова улыбка, уклончивая и многозначительная.
— Тогда, вероятно, это неправда — то, что говорят. Вы понимаете, люди часто обманывают и говорят только то, что, по их мнению, вам надо знать. А то, чего вам знать не надо... об этом просто умалчивают.
Старик приложил руку к голове, словно она у него болела.
— Например, о том доме на улице Контрабаса.
Ронин уставился на него.
— Что?
— В сторону Нанкина.
— Но вы же сказали, что этот путь длиннее.
— Неважно. Вам все равно незачем туда идти.
Внутри у Ронина все похолодело.
— Почему?
— Потому что, — ровным голосом ответил старик, — в том доме никого нет.
* * *
Ронин стремительно вышел, даже не закрыв за собой дверь. Он пробирался сквозь толпу, высматривая переулок, выходящий на дорогу Голубой Горы. Он чуть не проскочил его, настолько узким и темным он был. Только что зажглись светильники и фонари Шаангсея, освещая темно-багровую дымку, каждый вечер накрывавшую город.
Но на улице Трех Вершин свет еще не зажегся, и Ронину не пришлось останавливаться во мраке переулка, чтобы глаза привыкли к темноте.
Сумрак сгустился, и Ронин сразу почувствовал что-то неладное. Должен же быть хотя бы отсвет фонарей дороги Голубой Горы... даже из-за этого поворота... Он обнажил меч. Безмолвный и беспощадный, он двинулся вдоль сырой стены, огибавшей поворот.
Запах сырой рыбы, гнили и человеческих нечистот. Громкие скребущие звуки. Тяжелое дыхание. Хрип. Ронин застыл и напряженно прислушался. Не один человек. И не два. Больше. Точнее определить он не мог. А впрочем, какая разница! Кровь закипела в жилах. Слишком долго его меч оставался без дела. Сейчас Ронин жаждал битвы. Его не волновало, сколько людей поджидают его в темноте. Он двинулся вперед.
Вот они. Стоят, смотрят. Ронин быстренько подсчитал — времени мало, и надо еще подготовить тело к схватке. Боевое возбуждение не мешало ему, потому что за счет тренировок его организм сам по себе приходил в нужное состояние. Шестеро.
На земле лежал человек, а шестеро стояли над ним. Сверкнул массивный кривой клинок, а потом растворился в темноте. Но картина, отпечатавшаяся в мозгу, исчезла не сразу, и Ронин прокрутил ее еще раз. Это могло оказаться важным. Блеск клинка был не серебристым, а черным, с влажным оттенком. В сумерках красное выглядит черным. Кровь.
Он услышал слабый шум и пошел на него, потому что теперь он понял, что это было и что они этого не ожидают.
Скорость.
Он сделал молниеносный бросок. Раздался душераздирающий вопль. На камни мостовой со звоном выпал топор. Ронин специально метил пониже, чтобы вспороть противнику живот. Он поднял меч, отступив. Брызнул фонтан черной крови, вывалились влажные внутренности. Человек рухнул на мостовую.
Он уже бросился вперед, держа меч обеими руками, когда на него прыгнул второй противник; клинок просвистел в воздухе, и Ронин разрубил незадачливого вояку от плеча до пояса. Человек покачнулся и испустил дух еще прежде, чем грохнулся оземь. Тело дернулось и затихло.
Возбуждение все нарастало. Впечатление было такое, что по мере того, как его движения ускоряются, все вокруг замедляется. Боковым зрением Ронин заметил взлетевший топор и понял, что не успеет поднять меч. Поэтому он опустил клинок и дождался приближения полукруглого сверкающего лезвия, подлетающего к нему со свистом. В последнее мгновение он выбросил вверх руку в перчатке и схватился за лезвие. Шкура Маккона поглотила силу удара. Послышался изумленный возглас, и Ронин увидел округлившиеся от страха и удивления глаза противника.
Тогда он расхохотался, и его смех прогремел по замкнутому пространству переулка, отдаваясь грозным эхом от стен домов, сырых и покрытых какой-то слизью.
Топот бегущих ног, колыхание неподвижного воздуха, ругательства. В конце переулка показался наконец отсвет от фонарей дороги Голубой Горы. Ронин потер чешуйки на перчатке и вложил меч в ножны.
Он подошел к человеку, скорчившемуся на земле, опустился на колено и попытался нащупать пульс на шее.
Тот закашлялся. Он был темноволосым, с миндалевидными глазами. Странное выражение его лица даже при таком тусклом, неверном свете показалось Ронину знакомым. На нем была обтягивающая одежда из черной ткани.
Он издал серию каких-то булькающих звуков. Изо рта у него потекла кровь, казавшаяся в темноте черной. Скрюченная судорогой рука была прижата к горлу. Он снова закашлялся, опять потекла кровь. Он кашлянул еще раз, а потом умер.
Ронин встал, но тут же, повинуясь безотчетному порыву, наклонился и разжал у покойника пальцы, в которых тот сжимал тонкую серебряную цепочку с какой-то подвеской. Ронин зачем-то взял ее и опустил к себе в сапог. Потом он прошел дальше по переулку и выбрался на дорогу Голубой Горы.
Тишина.
Все спокойно.
Старик оказался прав. В резиденции риккагина Тиена не было никого: ни самого Тиена, ни Туолина, ни солдат, ни носильщиков.
Ронин оглянулся на ходу и осмотрел улицу. Он был совершенно один. Все ушли. Наверное, отбыли на Камадо. Раньше намеченного срока. Нехороший признак.
Возможно, обстановка на севере осложнилась. Если ему сказали правду. В чем он теперь сомневался.
Он вдруг вспомнил про странный корень. Торопясь сюда, он не стал задерживаться в аптеке, чтобы услышать его историю. Ронин пожал плечами. Все равно уже поздно, лавка наверняка закрылась. Можно зайти туда завтра, перед тем как идти на гору, в город за стенами, чтобы встретиться с городским Советом. Как бы там ни было, Ронин проголодался. Ведь он только завтракал, да и то лишь рисом и чаем. Он спустился с крыльца дома риккагина Тиена и пошел вдоль по улице в поисках таверны.
* * *
— За тобой придут.
— Но...
— Никаких указаний.
— Хорошо. А плата?
— Сейчас. Серебром.
— Минуту...
— Ты хочешь туда? Хочешь все это увидеть?
— Да, но...
— Тогда делай, как я говорю.
Обезьяноликая сидела, завернувшись в зеленый плащ. Сегодня с ней рядом сидел какой-то плешивый мужичонка с узким черепом, плоским лицом и сверкающим кольцом в носу. Он курил трубку с длинным, слегка изогнутым чубуком и маленькой чашечкой. Женщина разговаривала с человеком, у которого были рыжеватые волосы, светлые глаза и молочно-белая кожа. Он сидел как-то странно, словно у него не сгибалась нога.
— Ты слишком многого просишь, — сказал человек с рыжеватыми волосами.
Плешивый продолжал безучастно потягивать свою трубочку.
Женщина подалась вперед. Сверкнули мелкие зубы, покрытые черным лаком.
— Подумай, что можно купить на все это серебро. Сиркус бывает не каждый день. — Она деланно рассмеялась. — И я думаю, нет нужды напоминать тебе об ограничениях. Считай, что тебе повезло.
Ее голова покачивалась вверх-вниз.
— Очень повезло.
Они сидели за угловым столом так близко от Ронина, что он без труда различал их разговор в вязком шуме таверны.
Это было большое, дымное заведение рядом с Нанкином, одной из главных улиц Шаангсея. Низкие деревянные балки пересекали потолок; в воздухе плавали запахи воска и жира. Короче говоря, таверна как таверна. Таких в городе сотни.
Ронин отодвинул чашку с рисом, поднял палочки, отправил в рот последний кусочек мяса и потянулся за рисовым вином.
— Может быть, в другом месте мне предложат чего получше, — сказал рыжеватый, но без особой уверенности.
Обезьяноликая издала серебристый смешок, неожиданно мелодичный.
— О да, конечно. А зеленым тогда...
— Нет-нет, — быстро сказал человек. — Ты меня не так поняла.
Он вынул из-под плаща кожаный кошель и отсчитал сорок серебряных монет.
Женщина серьезно смотрела на него, не обращая внимания на серебро. Плешивый смахнул монеты со стола. Его желтая рука лишь на мгновение мелькнула на свету.
— Еще десять, — ровным голосом сказала женщина.
Рыжеволосый дернулся.
— Десять... но ведь ты назвала цену...
— Эти десять — за то, что я ничего не скажу зеленым.
Она рассмеялась, когда тот снова открыл кошелек.
— Сиркус, — прошептала она.
Плешивый сгреб монеты и снова принялся за трубку.
Над ним повисло облако дыма. Потом они с женщиной поднялись и ушли.
Рыжеволосый провел трясущейся рукой по лицу, взял небольшой кувшин с вином и налил себе полную чашку. Вино пролилось на стол.
Вошли двое мужчин и сели за столик Ронина. Тут же примчался хозяин. Они заказали вареную рыбу и вино. Ронин попросил еще один кувшин вина.
— Ну что, повидал поля? — спросил один. — И как тебе там показалось?
— Мак не очень хорош, — отозвался второй, у которого был большой нос с красными прожилками и широкими ноздрями.
— А, снова красные. На это раз нам придется привлечь зеленых...
— Это не красные.
Носатый все еще вычищал дорожную грязь из своего серого плаща.
Первый подозрительно покосился на собеседника.
— Да? А это, часом, не очередной твой прикол? Ты знаешь, я, в общем, не против того, что зеленые заламывают втридорога, но мы потеряем намного больше, если пропадет урожай. Хотелось бы думать, что ты это понимаешь.
— Я говорю правду.