- Увеличивается число белых кровяных телец?
Доктор Шепард прямо посмотрела ему в глаза.
- Мы должны проверять Тиффани каждый день, поэтому считаю, что ей лучше всего лечь в клинику сейчас же.
Торнберг смотрел, как медленно гаснет экран наисовременнейшего и, стало быть, наилучшего компьютера - совсем как живое существо.
\"Вода, вода, повсюду вода, - подумал он, - и нельзя принять ни капли спиртного\".
- Черт бы побрал эту проклятую старость! - пробормотал он, а затем отвернулся, чтобы докторша не заметила, как у него в уголках глаз наворачиваются слезы. \"Проклятое время, - подумалось ему. - Будь проклято все!\"
Повернувшись снова к доктору Шепард, он спросил:
- А что, ваши врачи разве не знают, как и что говорить в свое оправдание?
- Знают, но лишь когда речь идет о смертельном исходе, - стала объяснять доктор Шепард. - На беспредельном же сером пространстве между жизнью и смертью у нас есть лишь испытанные пути успокоения, которыми мы с успехом и следуем.
- Все равно как плавание под парусом в сплошном тумане, не так ли?
- Отчасти так, - согласилась она. - Но если вы повторите, я стану категорически отрицать, что соглашалась с вами. Не секрет, что меня и так с треском вышибли из Американской медицинской ассоциации из-за моих еретических высказываний. - Она кротко улыбнулась. - Мы делаем все, что в наших силах, мистер Конрад. Я имею в виду, что за нос никого водить не собираемся.
- Ну-ну, я и сам хорошо это знаю, - в нетерпении парировал Торнберг. Она определенно нравилась ему: такая элегантная и в то же время прямолинейная. - А теперь я хотел бы вернуться к Тиффани.
- Сейчас вернемся. Только сначала просветим вас рентгеном и возьмем кровь на анализы.
Торнберг покорно кивнул головой в знак согласия.
- Вам, конечно, известно, - начала докторша, сжимая его руку, - что мы снова получили мускульный модуль здорового сорокапятилетнего мужчины.
- И без всяких побочных эффектов?
- Ничуть не опаснее доброкачественных полипов, которые мы извлекли из вашей прямой кишки, - успокоила она. - Разумеется, мы используем и другие производные сыворотки, которые применяет ваша супруга. Но, думается, побочные явления происходят из-за отличий в вашей и ее крови.
- Вы имеете в виду, что у нее группа А, а у меня группа 0-положительная?
- Нет, не то. В вашей крови имеется какое-то количество мутаций, которые я приписала бы влиянию вашего отдаленного японского происхождения.
- Доктор, в жилах моей прабабушки - я говорю это с известной долей осторожности, - должно быть, текла японская кровь. Не надо делать скоропалительных выводов и, что еще важнее, даже не помышляйте писать что-либо об этом. Я не хотел бы предавать это гласности. Даже у детей моих нет никаких соображений на этот счет.
Доктор Шепард согласно кивнула.
- Я вас очень хорошо понимаю, мистер Конрад.
Чуть позднее, глядя на свою жену, лежащую неприкрытой и покорной на белом столе для исследований, он подумал, что она совершенна, как прекрасное произведение искусства или как несбыточная мечта. Он совсем забыл о том, насколько она на самом деле стара, и благодарил господа Бога за то, что он не наделил его ужасной способностью вспоминать прошлое.
* * *
- А может, вы предпочтете мальчика? - спросила молодая японка.
Шото Вакарэ в ответ лишь улыбнулся и слегка сжал ее милое личико в своих ладонях.
- Я могу загримировать тебя под мальчика, и ты станешь еще более прелестной, еще более совершенной, чем любой из тех мальчиков, которых ты могла бы поставить мне. - Он поцеловал ее сначала в один висок, потом в другой, да с такой нежностью, что у нее учащенно забилось сердечко. - А еще у твоего мальчика нет твоих мозгов.
В полутемной комнате пахло, как обычно, - пивом и сигаретным дымом. Вакарэ ходил в этот \"акачочин\" - ночной бар - уже много лет. Домик совсем врос в землю среди \"шитамачи\" - старых домов Токио, которые, не будь они столь многочисленны, в других местах назвали бы нижней, или деловой, частью города. Здесь же это название означало совсем другое: дно города.
Определенного названия бар не имел. Не менее тысячи из десятка тысяч подобных баров, разбросанных по всей столице, занимались полулегальной торговлей женским телом.
По японским традициям, мужчина нуждается в том, чтобы освободиться от \"животного\" стресса, являющегося результатом предписаний, обычаев, чести и долга. В таких ночных увеселительных заведениях можно получить разрядку: напиться допьяна, порыдать навзрыд, посмеяться во все горло, позаниматься сексом в любой форме и проделывать все это, ничуть не опасаясь потерять свое лицо или подмочить репутацию, а поутру опять появиться в обществе во всеоружии, быть сдержанным и благовоспитанным, готовым выполнять свои обязанности.
Молодая японка, которую звали Мита (это имя ей дали, когда она стала гейшей), ласково обнимала Вакарэ. Она нежно и умело поглаживала его лоб. Если нежность девушки и была искусным притворством - этот вопрос все еще серьезно и глубоко обсуждается в среде наиболее заумных ученых, - то все равно ее невозможно отличить от настоящей. Мита обладала способностью, известной среди японцев под названием \"ямашиса\", то есть умение проявлять материнскую ласку, в которой нуждаются большинство мужчин. Это женское качество ценится в Японии особенно высоко.
Разумеется, между Вакарэ и Митой вспыхнула любовь. Однако они не были любовниками в обычном понимании этого слова. В конце концов, он мог бы пойти и в любое другое заведение и побыть там с женщиной. Но Мита гораздо лучше, чем другие, могла утешить его и отвлечь от размышлений.
Вакарэ только вздыхал, расслабляясь в ее объятиях. Он уже выпил шесть графинов сакэ - даже по его меркам это чудовищная доза, - но ему все еще было мало, чтобы освободиться от давления окружающего мира.
- Почему так получается, - в раздумье произнес он, - что в мире нет правды? Я хочу знать, не сошли ли мы все с ума. Если все это так, то, может, я и впрямь пойму, почему Мишима совершил харакири. Он видел приближение этого дня и не хотел столкнуться с позором.
- Мишима не мог позволить вернуться прошлым дням, - заметила Мита, разглаживая его брови медленными ритмическими движениями.
Она обычно прибегала к подобным философским перепевам.
- Ты ошибаешься, - не согласился Вакарэ. - Мишима хорошо понимал, что прошлые дни ушли безвозвратно. Но он не мог смириться с тем, что возрождение, которого он так добивался, оказалось не чем иным, как пустым призрачным видением.
- Вы имеете в виду, что это неверный поступок? - спросила она.
- Нет, нет, ни в коем случае, - запротестовал Вакарэ, облизывая губы, как бы желая выпить еще шесть графинов сакэ. - Я говорю об этом не в личном плане. Мне предложили предать друга - моего настоящего друга. И я обязан сделать это из чувства долга. Я обязан выполнить свой долг перед человеком, который попросил меня оказать ему эту услугу.
- Жизнь кажется не имеющей смысла лишь тогда, когда она становится невыносимо трудной, - заметила Мита.
Вакарэ бросил на нее быстрый взгляд.
- Интересно, а искренне ли ты веришь в это.
- Да, это же моя жизнь. Я должна верить в это или же у меня не будет никакой веры.
Вакарэ проворчал что-что и перевернулся на спину в ее объятиях. Она опять принялась поглаживать его, и глаза у него прикрылись.
- Если бы я только мог работать вместе с братом моего друга, а не с ним самим, - размышлял он вслух, - тогда бы никаких проблем не было. Хирото - он же настоящий ублюдок, жадный, продажный, завистливый. Особенно он завидует успехам Юджи. - Он тяжело вздохнул. - Но с другой стороны, у Хирото нет чувства чести, поэтому подкупить его ничего не стоит.
- Скажите мне, честно ли будет предать вашего друга Юджи? - спросила Мита.
Вакарэ ничего не ответил, но для Миты, прекрасно знающей его, не осталась незамеченной легкая усмешка, промелькнувшая на его лице. Позже, когда он истощил все свои силы, а Мита заботливо вымыла его и он, спотыкаясь и замирая от блаженства и алкоголя, отправился домой, она вернулась в свою комнату.
- Слышали ли вы или видели что-нибудь нужное вам? - участливо спросила она ожидавшую там японку. Та была удивительно красива и такая молоденькая, что Мита, которая, несомненно, была гораздо моложе ее, казалось, годилась ей в матери.
- Много чего слышала, - ответила Ивэн и передала ей конверт, набитый иенами. - Но мне кажется, что наиболее красноречиво говорила улыбка на лице твоего клиента.
* * *
Хэм сидел в ресторане на улице Коламбиа-роуд в районе Адаме Морган. Он тоскливо смотрел на столики, стоящие по сторонам бокового прохода. Летом туда доходила тень и можно было спрятаться от лучей палящего солнца под ярко раскрашенными зонтами, создающими атмосферу неопределенности и беспечности, похожую на атмосферу знаменитых парижских уличных кафе.
Хэм не спеша пил кофе. Время приближалось к ленчу, и помещение мало-помалу стало заполняться модно одетыми женщинами, ищущими отдохновения от утомительных прочесывании магазинов.
Он следил глазами за Марион Старр Сент-Джеймс. На ней была узкая мини-юбка насыщенного золотистого цвета с широким черным поясом и желтая шелковая блузка. Обута она была в черные туфли на высоких каблуках. Марион шла по ресторану, небрежно перекинув пальто через плечо, а все оборачивались и глазели на нее - мужчины оценивающим взглядом, женщины - завистливым. Хэм почувствовал прилив дикого тщеславия, оттого что она пришла на встречу с ним.
Не успела Марион сесть, как он заметил женщину, ищущую свободное место в другом конце кафе. Это была симпатичная блондинка, стройная и со вкусом одетая. Она напряженно, будто мангуста за движениями кобры, следила за тем, как Марион усаживается в кресло напротив Хэма. \"Кто она такая, черт бы ее побрал?\" - подумал он.
Но тут он почувствовал запах духов Марион, увидел ее улыбку, и она полностью завладела его вниманием.
- Ты пришла вовремя, - заметил он. - Мне нравится твоя пунктуальность.
Она недовольно скривила рот.
- Ты ушел от меня слишком рано. Я просто рвала и метала.
- В самом деле?
- В самом деле. Мне нравится, как вы, американцы, произносите эти слова, - сказала она, посмотрев на него своим особенным нежным взглядом. - Ты ушел, а я крепко обняла твою подушку и воображала, что это ты.
Когда она вела себя подобным образом, у него, что называется, слюнки текли.
- а о чем ты думала в тот момент?
Марион взглянула на официанта и заказала себе вино. Потом опять обратила свой взор на Хэма.
- Я вспоминала о том, как ты проделываешь со мной все эти свои штучки, о которых, кстати, у меня не хватило духу попросить тебя минувшей ночью.
Он рассмеялся и сказал:
- Ты мне совсем не кажешься женщиной, у которой не хватает духу попросить о чем-нибудь.
- Это все наносное, - призналась она. - Все мы, женщины, надеваем на себя маску, потому что так нам, как и актерам под пристальным взглядом зрителей, легче передвигаться по сцене жизни. Кстати, окружающие далеко не всегда могут разобрать, кто мы такие и что представляем собой на самом деле.
- Звучит как-то призрачно, неопределенно, - заметил Хэм, - будто говорит сама Мата Хари.
- Все мы по-своему шпионы, не так ли, Хэм? Ничто так не нравится нам, как прятаться под маской, отыскивая друг у друга слабости и пытаясь найти путь к другим маскам. Нет, нет, не отрицай этого! - Она приложила палец к его губам. - Ты ведь не такой человек, который привык говорить только правду, не так ли? - Она улыбнулась. - Интересно, а каким был маленький Хэмптон Конрад? Может, мне поинтересоваться у твоих родителей?
- Ты что, собираешься писать на меня некролог? Мать у меня умерла, а отец, поверь мне, - из него слова не вытянуть.
Официант принес вермут \"Кампари\" и бутылочку содовой, Марион отпила глоток искрящегося красного вина.
- Боже, что это с тобой? - промолвила она, отодвинув стакан с вином. - Может, нам перенести этот ленч на другой день, когда у тебя будет настроение получше?
Хэм вложил стакан обратно ей в руку.
- Никуда не уходи. Порой моя работа приносит мне немалую головную боль.
- Хочешь сказать, что ты такой же, как и все?
Хэм заметил, как каменеет ее лицо, когда она сердится. Он почти ощущал, как ее пробирает дрожь.
- Я не посвящал тебя в свои служебные дела.
- Да, - подтвердила Марион. - Никогда и ни во что. И не посвящай впредь.
- О\'кей, ты права. По характеру я очень скрытный и не терплю, когда кто-то начинает совать свой нос куда не надо.
- Хэм, я только хотела... - Она опустила глаза, а когда опять взглянула на него, то увидела, что выражение его лица смягчилось. - Признаюсь, когда я осталась одна, я так испугалась.
- Чего испугалась?
- Что ты разглядишь меня под маской и тебе не понравятся моя истинная натура.
- Не будь дурой. Мне очень понравилось все, что я увидел минувшей ночью и прочувствовал.
- Ну что же, что было, то прошло, - примирительно сказала Марион. - Я хочу сказать, что мой отец во многом был необычным человеком, настоящим патриотом, в самом деле настоящим, и, позволь мне прямо сказать, таких, как он, теперь осталось немного. Но, по правде говоря, для меня он был куском дерьма. И не только для меня, но и для моей матери. Он приползал домой, когда не был в бегах, надравшись, как скотина. Надирался он этим ирландским виски так, что от него несло перегаром за целую милю. Каждый раз он пытался улечься рядом с матерью, но, конечно же, впустую. Он бил ее нещадно, потому что, как я догадываюсь, хотел этим доказать ей, что он настоящий мужчина. И еще его просто распирало от злости. Он ненавидел всех - богатых, протестантов и, само собой разумеется, англичан. - Тут она взглянула на свои руки, покоящиеся на крышке стола, а затем продолжала: - Немало воды утекло, прежде чем я, научилась гордо держать голову перед мужчинами. Многих я отпугнула своими крутыми манерами и твердыми убеждениями. - Она пожала плечами. - Но все же порой мне кажется, что мне надо научиться как-то приспосабливаться.
- Ничего тебе не надо, - запротестовал Хэм. - Все, что надо, бери от меня.
Марион лишь улыбнулась и отпила еще глоток вермута с содовой. Молчание затянулось. Наконец Хэм сказал:
- Мои предки тоже никогда подолгу не жили вместе. Отец смотрел на мать как на вещь, как, скажем, на какую-нибудь вазу в доме. Я долго не мог понять, в чем тут дело. Они существовали каждый сам по себе. А ребенку, как известно, трудно расти, когда он чувствует, что его родители не переваривают друг друга.
- И ты был на чьей-то стороне?
- Разумеется, - ответил Хэм. - Мать мне всегда казалась обиженной, поэтому, естественно, я старался защитить ее. А потом обиженным оказался отец. В ту пору он стал похож - как бы это лучше сказать? - на... на пророка Моисея, сходящего с гор. На его стороне был закон, а против закона не попрешь. - Хэм посмотрел куда-то вдаль. - По правде говоря, в ту пору мне хотелось, чтобы он помирился с матерью. В известном смысле я, как и отец, предал ее. И с тех пор предательство уравняло меня с ним. Я мог лишь сожалеть об этом, но поделать с этим ничего не мог.
Марион безотчетно прильнула к нему и крепко-крепко поцеловала в губы. Теперь отчужденность совсем исчезла с ее лица.
- Дорогой мой Хэм, - сказала она. - Ты так не похож на других мужчин из моей жизни. - Она дотронулась до него. - Когда ты целуешь меня, мне так сладко от этого.
Хэм испугался, что открыл сокровенное, - то, что таил в себе долгие годы. И все же ему от этого стало легче. Он посмотрел ей пристально в глаза и проникся их теплом и бездонностью. Марион опять отодвинула стакан с вином.
- Ты что, настроился рассказывать мне всякие истории о грехопадении?
- А это зависит от того, что считать грехопадением.
- Ну вот, например, то, как я сегодня утром, обнимая подушку, воображала, что обнимаю тебя, не просто обнимаю, а... - Она прервалась на минуту, пока официант не положил на столик меню, а затем отодвинула меню и сказала:
- Я есть не хочу.
- Ну съешь хотя бы салат, - попросил Хэм, а когда она отрицательно покачала головой, заказал два поджаренных чизбургера с ветчиной и луком и шесть стаканчиков кока-колы.
- И еще принесите охлажденного вина для кока-колы, - заказал он официанту.
- Надеюсь, ты не ждешь, что я начну поглощать все это? - спросила Марион.
- Если бы ждал, то заказал бы побольше.
Они болтали о всяких пустяках, пока не принесли еду. Увидев, что Хэм уселся поудобнее в предвкушении трапезы, она продолжила прерванный разговор:
- Я вот о чем думаю. Это касается компании \"Экстент экспортс\", где я работаю. Владельцы ее - пара кусков дерьма, двое толстопузых жадных братцев, готовых перегрызть глотки друг другу. Платят они мне чисто символически, а прикидываются, будто от моего жалованья зависит все их состояние. Им, черт бы их побрал, ничего не стоит прибавить мне зарплату. Но вот сегодня утром я как раз и думала, чтобы такое сотворить. Хочется сделать что-то такое стоящее.
- Не верится, что боссы клюнут на твою приманку, - заметил Хэм, жуя чизбургер с ветчиной.
- Ну еще бы, этого им только не хватало, - согласилась Марион. - А поэтому я им ничего и не открою.
- Чего не откроешь?
- А то, что мы собираемся перехватить у них партию грузов.
При этих словах Хэм чуть было не подавился куском ветчины.
- А кто это \"мы\"?
- Ну то есть ты и я, - пояснила Марион. - Я все продумала: мне нужен сообщник в этом деле, а с твоими связями в военном ведомстве, я уверена, мы смогли бы...
- Забудь об этом и не думай.
- Что ты имеешь в виду?
- То, что сказал. Ты намерена спереть товары у своей компании да еще хочешь втянуть в это дело и меня. Ты что, чокнулась?
- Ладно, прощаю тебе эти слова. - Она минуту-другую смотрела ему в глаза. - Знаешь ли, когда ты ешь, то похож на малого ребенка. Глядя на тебя, мне тоже есть захотелось.
- Угощайся, пожалуйста.
Марион подцепила накрашенными красным лаком ногтями золотисто-коричневый кружок поджаренного лука.
- Так ты даже не хочешь знать, что это за товар для фирмы \"Экстент экспортс\"?
- Почему же нет? Хочу.
- Груз не безопасный. Каждый раз случаются пропажи. При продаже их учитывают и включают в цену. Так что от этих потерь голова у хозяев не болит.
- Уверен, что ты ошибаешься, - не согласился Хэм. - Страховщики компании наверняка все перепроверяют.
- Грузы моей фирмы не страхуются, - поправила его Марион, а когда Хэм положил назад свой чизбургер, рассмеялась. - Какое у тебя выражение лица, Хэм! Боже мой, ты выглядишь как самый заядлый жадюга.
- О чем это мы беседуем?
- Вытри рот, дорогой, - смеясь, сказала Марион. - От этого кетчупа у тебя вид, будто ты истекаешь кровью.
Он вытер рот, и она добавила:
- А ты готов еще раз посмотреть, что там под маской? \"Едва ли я готов заглядывать под твою маску\", - подумал про себя Хэм. Он понял, что именно ее авантюризм привлекает его. Она совсем не похожа на других знакомых ему женщин, вообще сильно отличается от людей, с кем ему приходилось когда-либо встречаться.
Он согласно кивнул головой. Тогда Марион стала рассказывать:
- Моя компания занимается поставками и переправкой самолетов и ракет \"Эксост\", \"Мираж\", \"Маверик\", MX, а также суперпушек \"Боном\". Вы называете эти грузы суперсовременным оружием. С точки зрения их цен они заслуживают этого названия. Военные перевороты, революции, партизанские войны в разных странах - вот на что идут эти грузы. А кому не хотелось бы сдернуть чехлы с таких грузов? Хотя бы ради интереса.
Хэм лихорадочно соображал, как бы ему побольше разузнать об этом неожиданном, словно с неба свалившемся подарке, но, взглянув на часы, вспомнил, что с минуты на минуту должен прийти Джейсон Яшида. Когда он говорил с ним по телефону, тот сказал, что встреча не терпит отлагательства.
- Все это так, - сказал Хэм, - но давай продолжим наш разговор в более безопасном месте. После работы я заеду за тобой и ты мне расскажешь все поподробнее.
- Прекрасно, - согласилась Марион и встала из-за стола. Наклонившись, она крепко поцеловала его в губы и набросила на себя пальто.
Хэм заметил пробирающегося между столиками Яшиду. По пути он слегка задел Марион, которая уже направлялась к выходу. Сев за столик, Яшида заказал ванильную кока-колу.
- Вот это ножки! - пробормотал он, быстро глянув вслед Марион. Он казался возбужденным, и его возбуждение, похоже, передалось Хэму. По правде говоря, он рассердился на Яшиду - из-за него прервалось свидание.
Хэм лишь неопределенно хмыкнул на реплику Яшиды и, нагнувшись, сказал, понизив голос:
- Уж поскольку ты здесь, я хотел бы, чтобы ты направил инструкции нашему общему другу Шото Вакарэ. - Он прервался на минутку, пока официант разливал кока-колу, а затем продолжил: - Он уже доказал, что стал полезен нам. Должен сказать тебе, Яш, что твой агент в Токио для меня просто бесценен.
- Вы очень добры, сэр.
Хэм лишь улыбнулся и продолжал далее:
- Ты можешь обходиться и без иронии, Яш. Полагаю, тебе больше к лицу невозмутимость. Ты мог бы стать настоящим комиком.
- Спасибо за совет, но я уже нашел себе ремесло.
- Нашел все-таки? - С этими словами Хэм принялся за кофе, с интересом провожая взглядом двух стройных блондинок в распахнутых меховых пальто.
- У меня есть - и, вероятно, плохие - новости, - заметил Яшида.
- Вот плохих новостей нам как раз сейчас и не надо, - попытался пошутить Хэм. - У нас времени просто в обрез, чтобы остановить общество Черного клинка. На этой неделе вступает в силу законопроект сенатского комитета по внешней торговле, согласно которому мы эффективно отгораживаемся от Японии в экономическом плане. По последним сведениям, когда закон предложат утвердить, в его поддержку будет организована чертовски мощная кампания - достаточно сильная, чтобы перечеркнуть президентское вето. Тем временем оппозиция этому законопроекту ослабеет по причине смерти целого ряда сенаторов, занимавших ключевые посты в конгрессе. Предполагают, что все эти смертельные инциденты носят случайный характер.
- В то же время, говоря о Мэтисоне... - Яшида передал Хэму сообщение, полученное по факсу.
- Мой отец, - продолжал Хэм, не обращая внимания на телефакс, - сам по себе целый Вашингтон, и мы оба знаем, кто заправляет столицей. Тут целая сеть знакомств и связей, подчиненность, иллюзия власти. А все это вместе - дерьмо собачье. Обширная сеть связей и знакомств означает, что нужно родиться в соответствующей семье, ходить в соответствующую школу. Подчиненность подразумевает умение выжить и не быть обгаженным кем-то из вышестоящих. А что касается власти, так это способность шепнуть нужные слова в нужное ухо, чтобы их назавтра цитировали в нужных газетах, да к тому же на видном месте. И поверь мне, Яш, мой отец - великий мастер на все эти штучки.
- Все, что вы говорите, из области доброго старого прошлого, - с грустью сказал Яшида. - Ваш отец насадил всех нас на крючок этому Мэтисону, - он показал зашифрованный телефакс, - и Мэтисон стал теперь главной помехой в деле.
- Что случилось?
- К нему приходила одна японка, и он уехал вместе с ней. И знаете ли, кем она оказалась? Той самой художницей, про которую он рассказывал. Вакарэ опознал ее и сообщает, что она член общества Черного клинка, возглавляемого Нишицу. - Яшида покачал головой, а потом добавил: - Возможно, это означает проникновение посторонних в наши ряды, а может быть, и нет. Мэтисона хотели допросить в связи с убийством одного из его сотрудников. На прошлой неделе видели, как он укрывался с этим парнем, а потом того нашли с двумя пулями в затылке из кольта Мэтисона.
- Боже ты мой!
- Я ведь предупреждал вас.
- Помню, Яш, но не могу поверить, чтобы Мэтисон прикончил своего подчиненного. Он же не дурак.
- И тем не менее, сомнений не остается. Мэтисон стал нам опасен. Ситуация вышла из-под контроля. Забудьте о том, виновен Мэтисон или нет. Представьте лучше, что будет, если все это привлечет внимание журналистов? А если он переметнулся к врагам, то уж наверняка лучше придумать что-нибудь такое, что убедило бы вашего старика.
- Да, вы правы. Вы во всем правы, - сказал Хэм и понял по лицу собеседника, что тому стало легче.
- Ну а что насчет вашего отца? - поинтересовался Яшида.
- Не беспокойтесь, я все с ним улажу, - ответил Хэм с уверенностью, хотя в душе такой уверенности не было. Честно говоря, он даже не представлял, как начать об этом разговор с отцом, и решил, что лучше пока об этом помалкивать.
Хэм задумался о Мэтисоне и о японке. Что у них общего? Он сжал кулаки.
- Черт бы его побрал! Теперь ясно, что нам не надо было оказывать Мэтисону помощь после того, как его сбросили с крыши. Он знает слишком много. Если только он разболтает обо всем этим газетчикам...
- Тут нам бояться нечего, - заверил Яшида. - Он знает лишь одного Шипли, а тому очень легко исчезнуть.
Хэм отрицательно покачал головой:
- Это роли не играет. Мэтисон многое знает о наших планах. Если японское правительство что-то пронюхает о них, нам труба, нас затопчут и смоют в канализацию. Президента разберут на части, кусочек за кусочком, и позволят всему миру изрыгать на наши головы хулу и проклятия. Это будет последней сваей в фундаменте, так необходимом обществу Черного клинка у себя дома, в Японии. Если Торнбергу верить не станут, он не сможет противостоять президенту. И тогда на пути общества Черного клинка не останется ни единой преграды. - Хэм отодвинул в сторону чашку с кофе: в желудке слегка заныло - то ли от повышения кислотности, то ли от плохих новостей. - Мне наплевать, с кем он связан, этот Мэтисон, хоть с самим дьяволом! Рано или поздно он все равно всплывет на поверхность. А когда объявится, его нужно будет убрать ради выполнения нашей миссии. Расходы меня не волнуют: сколько надо, столько и выложим. Займись этим делом, Яш! Считай, что это приказ.
Токио - Нью-Йорк - Вашингтон
Минако переходила от сна к бодрствованию так же легко и естественно, как легко и естественно ходят люди, механически переставляя ноги. Ей были неведомы расслабленность и отсутствие мысли - переходное состояние перед полным пробуждением. Она просыпалась сразу.
Едва открыв глаза, Минако поняла, что что-то не так. Она встала, надела халат и вышла из спальни. Внимательно прислушавшись, она услышала жуткие вздохи, словно вдали пыхтит машина. Это было проявлением \"макура на хирума\".
Она попыталась успокоиться, хотя и понимала, что пришло время глубоко пожалеть о том, что потревожила свой дух. Она знала, чем это кончается, и сердце ее сжалось от надвигающейся беды.
Минако страдала так же, как страдала ее бабушка всю свою жизнь. В жизни Минако бывали времена, подобные нынешнему, когда знание будущего становилось своеобразным адом, который она и представить себе не могла в тот далекий день, когда встретилась с Кабуто-лисой и неосторожно сказала: \"Хочу видеть настолько далеко, насколько это возможно\". Бывали времена, подобные нынешнему, когда неумолимый ход грядущих событий никак нельзя было изменить. Она всегда управляла людьми и событиями, и все шло нормально, потому что будущее, которое она видела, определяло ее действия. Но в ее жизни случались и страшные события, которые она предвидела еще в раннем возрасте, но мысль о них не тревожила ее до последнего момента и тихо дремала, подобно горному озеру. А когда в положенный срок эти события начинали разворачиваться, они поневоле заставляли думать, что такого быть просто не может, и она не раз мысленно непроизвольно изменяла их ход. Так было с гибелью людей ради общества Черного клинка, совпавшей с ее предсказаниями. Так было и со страшной болезнью её дочери Казуки, вызванной тем, что ей открыли доступ к познанию \"макура на хирума\", - магическая сила этого явления буквально пожирала ее жизнь. Так случилось и с ее супружеством с отцом Ханы, и с созданием ее сыном Юджи Оракула, который она считает символом краха старых порядков и давней вражды. Так произошло и с ее любимой Ханой, с ее полетами из реальности, которую она теперь выносить не может, и, наконец, с приходом... Чего. Здесь даже она, при всей уникальности ее дара, не смогла увидеть, что должно появиться.
Все эти события, словно нитка несчастливого жемчуга, которую она обречена носить на шее всю жизнь, никогда не снимая, жгли и терзали ее душу, все время напоминая о неминуемом проклятии. Ибо еще при самом первом взгляде в будущее она узнала, что ей уготована роль творца собственной гибели.
Минако заметила промелькнувшую тень, или, что более точно, признала ее и поняла, что она означает и чем должна оказаться. Как и другие подобные призраки, этот тоже возник из ее мыслей...
\"До чего же трудно, - подумала она, - любить своих детей, когда все, что бы они ни сделали или что бы с ними ни случилось, в один прекрасный день будет брошено тебе же в лицо в виде потока упреков, грозящего втянуть тебя в волну ненависти, страха, гнева, боли, любви, крушения надежд\". Поэтому встречи с детьми опустошали ее душу, особенно встречи с Юджи - ее гениальным сыном, которого она поклялась оберегать от своей второй, тайной жизни и не посвящать в нее.
Душа Минако раздвоилась. Одна часть стояла отдельно и восхищалась бесконечно сложным замыслом, родившимся, может, вовсе и не в человеческом мозгу и, возможно, вообще порожденным не разумом в обычном понимании людей.
Но другая ее часть, более сочувствующая и сопереживающая, хотела разбить внутренние оковы, избежать того, что уготовано судьбой, и вырваться на свободу, где существует пространство и время. Теперь Минако страстно желала лишь одного - стать свободной, как в свое время этого желала Кабуто.
* * *
- Отныне я вижу, что произошло, как стало возвращаться ко мне сознание из того темного места внутри меня самого, - сказал Вулф.
Он сидел вместе с Чикой в ее \"корветте\". Окна машины были закрыты, отопление включено, но он все равно не мог согреться. Вулф рассказал ей о стычке с Сумой на товарном складе.
- Мой дед был шаман, он мечтал, чтобы я пошел по его стопам, - продолжал он свой рассказ.
В ладонях Вулф держал бумажный стаканчик с остывающим кофе. На полу машины около его ног лежал смятый лист бумаги, в котором Чика принесла ему из гастронома большой тройной бутерброд. \"Здесь одно мясо, - сказала она. - Вам нужны протеины\".
- Я всегда считал, что мой отец ненавидит старика, а я вроде бы как болтаюсь между ними. Теперь-то я понимаю, что не особенно доверял отцу. Он заметил во мне черты моего дедушки. Оба они отказались использовать эти дедовы задатки и хотели, чтобы я сам нашел свою судьбу.
- Ну а теперь, - заметила Чика, - эти задатки развились и полностью овладели вами.
Он согласно кивнул, все еще продолжая дрожать от холода.
- И их уже можно как-то применять. - Он повернулся к ней: - Как вы назвали по-японски эту способность видеть сквозь тьму?
- Макура на хирума. Буквально: затмение среди белого дня\". В общем, дар ясновидения.
- Хорошее название, - Вулф прикрыл глаза. - Я пересек какое-то темное пространство. Я полетел...
- Понимаю, - нежно и сочувственно проговорила Чика, отчего на глаза у Вулфа навернулись слезы.
- Мне хотелось бы побольше узнать о \"макура на хирума\", - сказал он.
- Прежде всего нужно иметь в виду, что наш метаболизм, то есть обмен веществ, отличается от нормального. - Она заботливо склонила голову. - Когда в последний раз вы критически рассматривали себя в зеркале? Вы выглядите по возрасту таким же, как и ваши сверстники?
- Не знаю. Как-то не приходилось сравнивать... - Брови его сдвинулись, между ними показалась морщинка. - Я просто считал, что выгляжу молодо от природы, по генетической наследственности.
- Именно по генетической, - подтвердила Чика. - Так же как я могу на расстоянии мысленно приказывать, замедлять или ускорять сердцебиение у других людей, пока они не вспыхнут пламенем. А те, кто обладает способностью \"макура на хирума\", могут изменять свой метаболизм и замедлять процесс старения.
- И сколько такие люди живут? - Вулфу стало небезынтересно узнать, сколько лет было Белому Луку, когда он умер.
Чина неопределенно пожала плечами.
- По-разному. У каждого индивидуума своя внутренняя сила, а следовательно, и только ему присущие темпы обмена веществ. Однако в среднем это составляет примерно двести пятьдесят лет.
- Невероятно!
- Кое-кто из нас может даже видеть будущее, хотя такое видение зачастую бывает нечетким. К примеру, в какой-то момент могут видеться\" сразу несколько будущих, и тогда будущее не сбывается. Как вам известно, мы с вами одаренные экстрасенсы, если только не настоящие телепаты, но эта сила опять же у разных индивидуумов различна. А вообще дар ясновидения - явление не столь частое, да и не слишком признанное. За четыре столетия нашего существования нас все еще не признают и не считаются с нашими способностями.
Вулф передал ей чашку, и она вновь наполнила ее. Он смотрел на спешащих людей, не замечающих в суете ничего вокруг. Он все еще привыкал и приспосабливался к свету, видя себя и Суму, будто скроенных по единой мерке, сильно отличающейся от всех других. Он только-только начал ощущать в себе шамана, знакомую темноту, жаркое дыхание в затылок.
- Вулф, я хочу сказать вам кое-что. \"Макура на хирума\" может легко соблазнить нас и заставить поверить, что мы могущественнее, чем на самом деле, что мы повелители пространства и времени. - Своими длинными пальцами она сжала его запястье. - Это небезопасное заблуждение, и могу сказать вам, что уже не один такой, как мы, не устоял перед искушением и уверовал, что он - бог.
- К счастью или к несчастью, но мы носители \"макура на хирума\". Однако \"затмение\" в самой основе нашего мышления может оказаться коварной штукой, силой, способной изменить нас, а мы об этом и знать не будем. Ни одно зеркало не отразит изменения, потому что наше \"видение\" вынуждает нас заглядывать по ту сторону плоского двухмерного зеркала. Но, занимаясь этим, вполне можно утратить некоторую часть своих способностей. Вот это как раз и есть та обратная сторона \"макура на хирума\", которая питает нашу самонадеянность, амбиции, высокомерие. Именно это боялась увидеть моя мать в своих детях.
Воспользовавшись паузой, Вулф заметил:
- Вы пришли за мной из-за моего... ясновидения? - Кивком головы она подтвердила его слова. - А также по заданию общества Черного клинка?
- Вы представляете угрозу обществу.
- Но, по-видимому, не вам лично.
- Вулф, я уже говорила о жестокости \"Тошин Куро Косай\", а теперь вы сами смогли в этом убедиться. Мы больше не можем терпеть деятельность общества Черного клинка и позволять ему придерживаться курса, избранного его лидерами.
- В таком случае вам без моей помощи не обойтись, - рассуждал Вулф. - Но почему вы просто не пришли ко мне и не сказали всего этого раньше?
- Теперь, когда мы оказались в условиях войны, разве вы поверили бы мне, если бы я принялась рассказывать всякое про мир экстрасенсов?
\"Она права\", - подумал он, а вслух сказал:
- Все же без поддержки нам туго придется. Трогаемся. Нужно позвонить.
Чика предостерегающе положила руку на его ладонь.
- Что вы намерены делать? Нам нужно уезжать отсюда, из этой страны. Паспорта готовы...
- Вы все еще никак не поймете, - возразил Вулф. - Убит Сквэйр Ричардс - один из моих сотрудников. Теперь меня станут поджаривать на медленном огне за него.
- Но ведь Сума...
- Я перед ним в долгу, Чика. Понимаешь?
Она согласно кивнула и завела мотор.
- Поехали.
На Четырнадцатой улице она остановила машину, и он потащился через улицу к телефонным будкам. Один из шести таксофонов работал, остальные были искорежены или просто неисправны. Вынув мелочь из кармана, он опустил в щель четвертак и набрал номер телефона Шипли, затем, услышав голос автоответчика, бросил в автомат еще несколько монет.
После одиннадцатого гудка Шипли поднял трубку.
- Я звоню из Нью-Йорка, - сказал Вулф. - Меня подставили по-крупному.
- Теперь вы один из нас, поэтому получите всю необходимую помощь, - успокоил Шипли. - Какие новости?
- Я установил контакт, личный контакт с Сумой.
- Ну и как после этого самочувствие?
- Я его не смог одолеть, но и он меня тоже. - Вулф тяжело вздохнул. От него все еще пахло гарью: от огня пострадал правый рукав куртки. - Мы, черт побери, столкнулись лицом к лицу, и я его рассмотрел. - Он рассказал Шипли о схватке на складе, о Чике же предусмотрительно умолчал. - Мне нужно доложить обо всем комиссару, - сказал он под конец. - Но вы все же должны мне кое в чем помочь. Не думаю, что могу быть вам полезен, если придется удариться в бега.
- Согласен. Но если будете сообщать Бризарду текущую информацию, не показывайтесь в управлении полиции. Позвольте мне подумать минутку. Через часок я задействую кое-какие пружины, а потом позвоню комиссару домой. Уверен, что он дома.
- Спасибо, - поблагодарил Вулф.
Он представил себе молчаливые коридоры, по которым топает Шипли и просто голосом, без особых усилий, вызывает своих джиннов, которые обеспечат надежную охрану. Он был чрезвычайно признателен за помощь, которую может предоставить только агент федеральной спецслужбы.
* * *
- К работе я не готов, - произнес Оракул.
- Шш-ш, - зашипела Хана, ее прекрасное загадочное лицо приняло отрешенный взгляд, веки опустились. С помощью системы электропроводов и оптико-волоконных кабелей она соединилась с ним.
- Вы не получите нужную структуру генов, - настаивал Оракул.
- Разве ты можешь так быстро узнать, что нам нужно? - спросил Юджи, в нетерпении расхаживая туда-сюда перед цифровым индикатором.
- Положитесь на меня, - попросил Оракул.
Юджи, едва не рассмеялся.
- Намекни хоть, в чем дело, - приказал он.
- Я изучил структуру генов у Ханы-сан.
- Очень хорошо, - ответил Юджи, - но знать пока не можешь.
- Я перебрал все подходящие варианты, - объяснил Оракул, - и уверен, что знаю.
- Каким образом?
- Посредством интуиции.
- Извини, не понял.
Юджи перестал мельтешить перед приборами и пристально уставился на матово-черный куб.
- Вас не затруднит выслушать меня? - спросил Оракул.
Юджи пригладил волосы рукой.
- Я прекрасно слышу тебя. Но ты городишь чепуху. Ты не можешь обладать интуицией.
- Я уверен, что знаю, - повторил Оракул. - Проведены все, за исключением одного, измененные и вспомогательные процессы анализа ДНК. Не проанализирован слабофункциональный фактор роста. Суть его в том, что он содержит ключ к генетическому коду, вызывающему рак и прочие неизлечимые пока заболевания в связи с отклонениями от нормального процесса замены ДНК хромосом.
- Так найди этот ключ.
- Я пытаюсь найти его с того самого момента, как меня уведомили о моей неудаче с Моравиа, - отвечал Оракул. - Но я не Господь Бог. Я не могу так легко воссоздать жизнь.
- Но ведь должен же быть какой-то путь, - настаивал Юджи.
В это время Хана открыла глаза.
- Мы находимся на верном пути, Юджи-сан, - сказал Оракул. - У меня есть кое-какие наметки относительно того, что необходимо Хане, но этого недостаточно. Хана не подходит для исследований.
- Значит, мы должны подобрать нужный объект, - заключил Юджи и хотел отключить Хану от Оракула.
- Нет, - запротестовала она. - Не надо...
Юджи пристально посмотрел на сестру.
- Я пока не хочу отключаться, - пояснила она.
- Не хотелось бы мне, чтобы ты относилась к Оракулу подобным образом, - заметил Юджи.
- А почему бы и нет? Кстати, мне это очень нравится, - произнес Оракул.
- Он не бездушная вещь, Юджи-сан, - взмолилась Хана, - и мне нравится его мир. У него нет плоти и крови. В его мире передо мной открываются новые возможности, которых обычным зрением мне не охватить, поскольку Оракул - не что иное, как безграничность метафизики. Как нам известно, наука ограничена знаниями, которыми человек на данный момент располагает. А Оракул живет вне времени и пространства. Для него ничто не существует. Он свободен так, как никогда не сможет стать свободным человек, я всегда мечтала стать такой же свободной, как и он.
- Хватит, - рассердился Юджи и выключил пульт управления. - Ты принадлежишь реально существующему миру. Я, разумеется, могу оценить, что Оракул может значить...
- Нет, Юджи. Тебе никогда не понять, что он значит для меня. Когда я подключаюсь к нему, мой разум видит происходящее, не находясь в месте события. Мое ясновидение широко открывает передо мной двери - вход в чудесный мир; моя плоть и кровь по рукам и ногам связывают меня и ставят в определенные рамки, а мне всегда так хотелось увидеть чудеса Вселенной. Ты не можешь понять, как я мучилась все эти годы, переживая крушение своих надежд. И никто этого не поймет.
- Никто, кроме меня, - вмешался в разговор Оракул, - и Юджи готов был поклясться, что эта металлическая вещь улыбнулась.
- Между вами затевается некий тайный сговор, - заметил Юджи и впервые повысил голос, - но я не потерплю этого. - И он обратился к сестре: - Хана, я считаю тебя виноватой во всем этом. Я, конечно, сам подключал тебя к Оракулу, а он абсорбировал твою личность. Но ты проводишь в таком состоянии с каждым разом все больше времени. Неужели ты не видишь, как все это опасно? Если так будет продолжаться, то в один прекрасный день ты вообще не захочешь отключиться от Оракула.
- Такая возможность не исключена, - заявила Хана. - Его мир предоставляет мне гораздо больше возможностей, чем твой.
- Не твой, а наш, Хана, - в отчаянии упрекнул ее Юджи. - Это наш мир.
- Отныне он не наш, - в один голос сказали Хана и Оракул.
* * *
Сенатор Р.-П. Фрэнкен выскочил из служебной автомашины и с дорожной сумкой в руках быстро помчался прямиком через бетонную дорогу к железнодорожному вокзалу \"Юнион стейшн\". Он опаздывал на поезд фирмы \"Амтрек\", отправляющийся из Вашингтона в Нью-Йорк. Пробегая под портиком вокзала в виде трех арок, копирующих известную арку Константина, он проклял свой напряженный, суматошный день\". Он не любил летать челночными рейсами - народу в самолетах набивалось, как в вагонах для перевозки скота, - и предпочитал просторные, роскошные, располагающие к отдыху вагоны железнодорожной компании \"Амтрек\". С нетерпением он ожидал того момента, когда спокойно усядется в кресло, вытянув ноги, и будет спокойно потягивать двойную порцию любимого виски \"Уайлд Турки\" - единственного спиртного напитка, который он признавал.
Сенатор направлялся в Нью-Йорк на важный благотворительный обед в ресторане гостиницы \"Уолдорф-Астория\", где будет присутствовать и сам президент США. На него съедутся множество нужных и влиятельных лиц. Вращаться среди них Фрэнкен любил больше всего на свете. На таких приемах можно завязывать новые знакомства, устанавливать полезные контакты, а связи позволяют эффективно проворачивать дела в правительственных кругах - этом дурдоме в столице страны.
Фрэнкен проскочил через огромный зал ожидания, построенный в стиле ванных Диоклетиана. В нем он мельком взглянул на шесть колонн портика, сооруженного в виде ионического храма. Этот портик нравился ему больше всего. На двух колоннах были изображены фигуры, символизирующие различную железнодорожную тематику. Огонь, например, был представлен в виде его прародителя Прометея, а машинист - в образе самого первого механика на свете Архимеда.
Фрэнкен любил своих избирателей в Техасе, точнее, он понимал, что целиком и полностью зависит от них, и поэтому принадлежал им безраздельно. Ради их интересов он прилагал огромные усилия, чтобы провалить этот дурацкий торговый законопроект, который, будь он принят, поставил бы Соединенные Штаты в невыгодное положение. Япония в этом случае не преминула бы аннулировать свой запрет на импорт риса из других стран, а такой шаг непосредственно затронул бы интересы его избирателей, и особенно жителей родного города Галвестона, которые занимаются главным образом производством риса на экспорт. Японский рынок риса был для них чрезвычайно выгодным. Поэтому Фрэнкен понимал, что если торговый законопроект пройдет, то у него на родине он будет воспринят с таким возмущением, что ему придется позабыть о перевыборах на следующий срок.
Фрэнкен быстро миновал недавно отреставрированные залы, где размещались магазинчики, кафетерии и ресторанчики самообслуживания, в которых можно было перекусить на скорую руку, и спустился по широкой мраморной лестнице вниз, на перрон, где уже стояли три поезда, готовые к отправлению.
Фрэнкену стало даже невмоготу при мысли о том, что произойдет, если его не переизберут в сенат на новый срок.
Тогда ему придется начинать новую жизнь, лишенную множества привилегий и льгот сенатора, допуска на престижные, щекочущие самолюбие пресс-конференции и возможности узнавать и передавать тайны политической кухни, одним словом, утратить чувство собственного достоинства.
Он пошел вдоль нижнего перрона, разыскивая свой поезд. Найдя его, пробился сквозь густую толпу галдевших туристов и направился к нужной платформе.
Он уже собрался было вскочить в вагон, как откуда-то внезапно появился молодой человек восточного типа, одетый в униформу проводника.
- Простите пожалуйста, сенатор, - вежливо сказал он. - Не могли бы вы уделить мне минуточку внимания?
Фрэнкен озабоченно глянул на платформу. Из вокзала никто больше не выходил, все проводники куда-то исчезли. Он стоял между вагонами, поезд должен был вот-вот отойти.
- Извини, сынок, - ответил Фрэнкен, широко, во весь рот, улыбнувшись, - но я опаздываю на поезд и...
- Но дело-то совсем минутное, сенатор, - сказал молодой азиат, - и очень важное.
- Все же извини, - настойчиво произнес сенатор. Он решительно направился в открытую дверь вагона, но проводник загородил дорогу. - Ну как ты не поймешь! Я же опаздываю...