Катер несся вперед, оставляя за собой дорожку из мерцающих отблесков. Небо и море были окрашены оттенками черного и багряного. Плоские острова лагуны вытянулись в цепочку, словно символы гигантского шифра. Браво стоял возле дяди Тони, чувствуя, как вибрируют под ногами доски палубы, и смотрел вперед, в туманную даль древней лагуны. Венеция казалась ему городом отца. В воде отражались загадочные огни, язычками холодного пламени играя на блестящей, гладкой как стекло, чернильно-черной поверхности воды.
Браво вытащил из-за пояса «Сойер», тщетно пытаясь отогнать всплывающую в памяти картинку: дядя Тони вырывает оружие из его рук и направляет в упор на бесчувственного Цорци. Возможно, в Voire Dei подобный поступок считался правильным. Браво не знал.
— Не понимаю, — сказал он вслух. — Я ведь проверял пистолет, когда Цорци вернул мне. Все было в порядке.
Рюль бросил на него взгляд.
— Но ты ведь не стрелял? Курок не спускается до конца. Цорци, видно, испортил механизм, прежде чем отдать тебе оружие.
Браво был совершенно уверен, что «Сиг-Сойер» в полном порядке. Неожиданно ему снова почудился хруст льда, ломающегося под ногами… Только галлюцинаций и отголосков печального прошлого ему сейчас и не хватало. Браво сосредоточился на деле. Присев на скамью красного дерева, он принялся разбирать пистолет, аккуратно раскладывая детали на сиденье. Добравшись до спускового механизма, он обнаружил кое-что, ускользнувшее от его внимания при первом поверхностном осмотре.
— Вот видишь, — заметил Рюль.
Браво взял в руки небольшой комочек материи.
— Это не Цорци. Это оставил для меня мой отец. Правило номер один: разбери и собери оружие, прежде чем использовать его, отец всегда повторял это. У меня просто не было времени.
Рюль взглянул на то, что Браво держал в руках.
— Все, что я вижу, — комок старой ткани.
— Не просто ткани. — Браво развернул материю. — Это шаатнез — низкокачественная смесь льна и шерсти. Из такой материи были сделаны головной платок Марии и одеяние Лазаря… — Он вспомнил расшифрованное послание из «кошелька нищего». Вспомни, где ты был в день своего рождения… Госпиталь святой Марии Назарейской.
«Не Мария Назарейская», — подумал он.
— В лагуне есть остров с церковью, в названии которой были бы упомянуты Мария и Лазарь?
Рюль кивнул.
— Там останавливались пилигримы по пути в Святую землю, церковь давно заброшена. — Он немного подумал. — Лазаретто Веккьо лежит к югу отсюда, за Лидо. — Он развернул катер. — На старинном венецианском наречии слово «назареянин» звучало как «nazaretum», а позже, как это бывает, постепенно превратилось в «lazaretto». За истекшие века остров служил самым разным целям… В четырнадцатом веке, во время первой ужасной эпидемии, сюда свозили зачумленных. — Он вывел катер за пределы судоходного канала, свернув к центру лагуны. — Остров довольно-таки живописный, но сейчас там только и есть, что приют для бродячих собак.
…И имя твоего третьего питомца. Барк.
Браво рассмеялся.
Дженни прибыла на Сан-Франческо дель Дезерто в сопровождении человека Цорци и встретилась с наставником. Голова у него была перебинтована, и он пребывал в исключительно дурном расположении духа. Она нервничала, не находя себе места от беспокойства, но больше всего ее мучило чувство вины.
Они прошли в трапезную, где, по мнению Дженни, было слишком темно и мрачно. Помещение освещали горящие свечи, и в воздухе пахло копотью. К своему удивлению, она заметила еще четверых стражей. Дженни ждала, пока Цорци заговорит с ней, но он вообще не обращал на нее внимания, внимательно читая только что доставленное сообщение. Она что угодно отдала бы, чтобы узнать, о чем в нем говорилось. Переведя взгляд с послания на Цорци, она заметила, что глаза у него красные и воспаленные, словно он вообще не спал последнюю пару суток.
Наконец он произнес:
— Отец Мосто убит.
— А Браво исчез, — выпалила она в ответ, — больше четырех часов тому назад, и вы до сих пор держите меня в неведении. Какое еще наказание меня ждет?
Цорци смотрел на нее своими бесстрастными светлыми глазами.
— Что касается Браверманна Шоу, — тихо проговорил он, — то ты, насколько я понял, не передала ему мое сообщение. Так?
— О том, что Энтони Рюль — предатель? Нет.
— Почему?
Как хорошо она знала этот бархатный голос, за которым скрывалась безжалостная стальная воля!
— Потому что я в это не верю.
— Не тебе принимать подобные решения!
И так уже доведенная почти до предела, она вздрогнула от его резкого тона.
— Не зря я предостерегал Декстера Шоу от решения назначить тебя стражем его сына!
— Но ведь это вы тренировали меня! — возразила Дженни, не скрывая горечи в голосе.
— Да уж.
— …И обращались со мной куда жестче, чем с прочими учениками. Этого, черт побери, вы не станете отрицать!
Цорци проигнорировал ее отчаянный выпад.
— Не нужно было слушать Декстера. Я ведь чувствовал, что он совершает ошибку.
Он взглянул на нее так, как всегда смотрел на разочаровавших его людей. Дженни почти физически ощущала, как он вычеркивает ее из круга объектов, достойных внимания. Теперь, что бы она ни говорила, какие бы доводы ни приводила, Цорци останется глух. Он поставил на ней крест.
Дженни охватило отчаяние. Она стояла, вжав голову в плечи, сгорбившись, словно пытаясь защититься от жестоких, карающих слов. Она всегда думала, что Цорци верит в нее, а что оказалось? Если бы Деке не вмешался, Цорци, как и все прочие, ратовал бы за то, чтобы вышвырнуть ее из ордена. Он верил в Декстера, а не в нее.
И все-таки она не собиралась сдаваться.
— Почему мы сидим здесь, когда нужно искать Браво?
— Давай-ка лучше поговорим о тебе, — сказал Цорци. — Объясни, что произошло.
— Я ждала за дверью, пока Браво и отец Мосто беседовали. На меня напали со спины. Я очнулась в каком-то подсобном помещении, выбралась в коридор и увидела отца Мосто с перерезанным горлом. Рядом в луже крови лежал мой собственный нож…
— Твой нож.
— Да.
— И как он, по-твоему, там оказался?
— Это очевидно. Тот, кто напал на меня, забрал его.
— Как же они узнали, что у тебя с собой нож, как сумели найти его?
Сердце у Дженни подпрыгнуло. Она обвела взглядом четырех стражей, ловящих каждое слово, и неожиданно увидела ситуацию совсем в другом свете.
— Так это допрос? Полагаете, я убила отца Мосто?
Цорци поднялся со стула и принялся мерить шагами пол.
— Как тебе известно, в рядах ордена предатель. Но эта череда ужасных смертей заставила меня предположить, что изменников может быть больше одного. — Он остановился и вперил в нее взгляд. — Ты понимаешь, что я имею в виду.
— Я понимаю только одно — нужно найти Браво, — упрямо проговорила она. — Да, я совершила оплошность, и теперь должна…
— Боюсь, я не могу этого позволить.
— Потому что подозреваете меня в измене, — глухо сказала Дженни.
Еще один уничижительный взгляд, подтверждающий вынесенный Цорци вердикт. Когда он заговорил, его голос был сухим и холодным:
— Ты не справилась с важнейшим заданием, и тебе нет прощения. Достаточно было бы и этого, но нет! Взгляни на ситуацию глазами Браво. Он находит тело священника, горло перерезано, рядом валяется твой нож, весь в крови. Тебя нигде нет. Что бы ты подумала на его месте? — Цорци с холодной, напугавшей ее яростью скомкал полученное послание. — Он думает то же, что и я. Мы больше не можем доверять тебе.
Дженни вскочила на ноги.
— Вы не можете вот так просто…
Она осеклась, увидев, как четверо стражей шагнули в ее сторону.
— Это ошибка, — произнесла она устало, чувствуя, как глупо звучат ее слова. На месте Цорци она вела бы себя точно так же. — Вы ошибаетесь!
— Я ухожу, — бросил он. — Попытаюсь расхлебать кашу, которую ты заварила. — Он обернулся напоследок. — Молись за меня. Молись, чтобы я успел найти Браверманна Шоу, пока еще не поздно.
С этими зловещими словами Цорци покинул трапезную вместе с двумя стражами. Тяжелая обитая железом дверь захлопнулась.
Дженни почувствовала, как поднимается внутри новая волна отчаяния, порожденного гневом и ощущением полной беспомощности. Доверие наставника было утрачено, ее же товарищи стали ее тюремщиками… Все из-за того, что она позволила себе забыться, из-за этого ее девчоночьего увлечения, из-за собственной глупости! Почему, ну почему она не могла последовать мудрым советам Энтони Рюля и забыть о мешающих делу чувствах?
Двое оставшихся в помещении стражей смотрели на нее с неприязнью и жалостью одновременно. Дженни отвернулась. Неприязнь она пережить могла — не привыкать. Но жалость была невыносима. Не в силах сдерживаться, она бездумно шагнула в сторону стражей. Один из охранников, не задумываясь, ударил ее по лицу, второй отступил, заходя с другой стороны. Дженни отшатнулась, страж толкнул ее, заставив с размаху опуститься на стул, и приказал оставаться на месте.
— Я всегда знал, что ты этим закончишь. — Он смотрел на нее, как на таракана, которого собирался раздавить носком башмака. — И вот ты провалилась. Хуже того, опозорила орден. — Прежде чем отойти, страж сплюнул на пол, ей под ноги.
Дженни отвернулась и положила локти на стол. Во что превратилась ее жизнь? Она думала о Ронни и о Декстере, о том, что стало бы с ней, как могло бы все сложиться, если бы Деке не спас ее тогда, не вытащил из этого кошмара. Для чего он ее спас? Для того, чтобы в конце концов она оказалась вот здесь?
Дженни уронила голову на руки. Она не хотела думать о Браво, но, подавленная случившимся, уже не могла сопротивляться течению собственных мыслей. Он мог бы стать тем, кто на самом деле спас бы ее. Дженни казалось, что она наконец поняла, почему Декстер решил назначить именно ее стражем Браво. С его сверхъестественным чутьем он знал, не мог не знать, она была уверена.
За ее спиной послышался саркастический смех стражей, резанувший ее, словно бритвой. Дженни охватило жгучее чувство стыда; они собственными глазами видели ее слабость, ту самую слабость, которая, по мнению членов ордена, в один прекрасный день должна была ее подвести.
Внезапно перед ее внутренним взором появился образ затворницы — и в памяти Дженни разом ожил рассказ Арханджелы о ее жизни, о почти невыносимых лишениях, которые она терпела сознательно, во имя совершаемых ее воспитанницами на благо ордена деяний. Самопожертвование — это слово было слишком бледным для описания выбранного ею пути. И теперь Дженни чувствовала, как кровь быстрее бежит по жилам, согретая надеждой. Мужество Арханджелы напоминало вечно живую виноградную лозу, вопреки морозам и ударам топора упорно тянущуюся к солнцу, и Дженни, охваченная неожиданным чувством, казалось, видела, как распускаются на этой лозе молодые зеленые листья. Декстер поддерживал ее и давал мудрые советы, но затворница подарила ей нечто большее: шанс снова самой решать свою судьбу.
Теперь, словно взглянув на свою жизнь проницательными глазами Арханджелы, Дженни ясно видела, что с Браво она повторяла те же ошибки, что и с Ронни и отчасти — с Дексом. Дженни слишком легко подпадала под их влияние, а потом… потом ждала от них поддержки, потому что полагала, что не сможет справиться сама. К Арханджеле никто не пришел, чтобы спасти ее; затворница обладала достаточной внутренней силой, чтобы спасать себя сама.
Тогда, в Санта-Марина Маджоре, стоя лицом к лицу с настоятельницей, Дженни испытывала благоговение и некий трепет перед волей женщины, обрекшей себя на подобные мучения. Теперь она чувствовала, что в ней самой сокрыта такая же сила, нужно только выпустить ее на свободу.
Проще сказать, чем сделать. Ведь она была узницей. Паоло Цорци мчался вслед за Браво, а она сидела здесь, уронив голову на руки, и плакала от отчаяния. Неудивительно, что стражи глумились над ней. Дженни вздернула было голову, собравшись снова вскочить и броситься в атаку, и тут словно почувствовала легкое прикосновение Арханджелы к своему ссутуленному плечу.
«Постой, — прошептал внутренний голос, — должен быть способ лучше».
И Дженни, не двинувшись с места, принялась лихорадочно обдумывать положение. Пускай они уверятся в ее слабости, убедятся, что она ни на что не способна. Это ей на руку. Именно так поступила бы Арханджела, в этом Дженни ни секунды не сомневалась. Затворница умела добиваться своего путями, которые отпугнули бы кого угодно, обратив оружие, казалось, против самой себя.
Дженни принялась всхлипывать, вздрагивая всем телом.
— Взгляни на нее, — хихикнул один из стражей. — Давай-ка дадим ей носовой платок!
— Лучше уж полотенце, платком тут не обойдешься! — подхватил второй, грубо загоготав.
Дженни услышала, как зашуршали подошвы по каменному полу, заскрипело старое дерево, — один из ее тюремщиков нагнулся над ней, опершись на спинку стула. Она чувствовала его запах и точно знала, на каком он расстоянии.
— Вот, возьми, — бросил он. — Иначе у нас тут скоро начнется acqua alta… — И страж засмеялся собственной грубой шутке.
Она выбросила назад локоть, вложив в это движение всю силу и весь накопившийся гнев. Удар пришелся точно по глазу. Страж глухо взвыл, прижав к лицу обе руки. Второй бросился к ней, но Дженни молниеносно обхватила первого тюремщика за плечи, вытащила у него из-за пояса метательный нож и приставила к его горлу.
Второй заколебался, но лишь на мгновение. По его лицу расплылась насмешливая ухмылка.
— Не заставляй меня его использовать, — проговорила Дженни.
Страж вытащил свой нож; в отблесках желтого пламени блеснуло изогнутое лезвие.
— Ох, как я напуган, — произнес он, самодовольно улыбаясь, и шагнул ближе. — Да у тебя кишка тонка.
Дженни метнула нож рукоятью вперед. Получив мастерски точный удар по переносице, страж потерял сознание и свалился на пол. Не теряя времени, Дженни врезала первому стражу коленом по носу, и он присоединился к товарищу.
Дженни мчалась сквозь темноту к берегу. Показались очертания дамбы, и одновременно она услышала плеск волн, набегавших на галечный берег лагуны. Небо над головой расчистилось, последние седые пряди тумана таяли, и сверкали во всем великолепии созвездия, напоминающие роскошные византийские светильники. С моря дул ветер, отбрасывая с лица Дженни развевающиеся пряди волос. Сердце колотилось как бешеное, но она чувствовала себя лучше, чем когда-либо. У нее была цель, и, пожалуй, впервые в жизни она была уверена в себе.
Дженни увидела впереди светящееся окошко рубки, почувствовала резкий запах дизельного топлива. Моторный катер Цорци все еще стоял у причала. Паоло и несколько его людей были заняты последними приготовлениями. Они зачем-то придали судну вид полицейского катера, снабдив борта соответствующими эмблемами и подняв флаг. Когда Дженни подбежала к воде, отшвартованный катер заурчал мотором; звук становился все выше.
Она бросилась в воду и принялась грести, изо всех сил помогая себе ногами. Добравшись до судна, она услышала, как заработали на полную мощность двигатели. Нос катера задрался вверх, лодка тронулась с места, и Дженни уцепилась за один из бамперов. Почувствовав рывок, она расслабилась, скомпенсировав тягу катера. Она должна была запыхаться, но дышала совершенно ровно. Она снова была хозяйкой своей жизни, — что, несомненно, одобрила бы Арханджела, — и ее переполняло вдохновение.
Глава 20
Браво и Рюль высадились на берег вытянутого в длину, полностью заросшего лесом острова Лазаретто Веккьо. Было очень темно, но на небе появились звезды; далеко на западе, над горизонтом, висело кучевое облако, театрально подсвеченное снизу восходящей луной. Оно напоминало древнего бога, пробуждающегося от длившегося не одну вечность сна и неторопливо разминающего огромные, переплетенные реками вен бугры исполинских мышц.
— Некоторое время изменник не давал о себе знать, — произнес Рюль. — Он по крупицам передавал информацию рыцарям святого Клемента. Но теперь ты вышел на след Завета, и он проявил себя.
— Вы говорите о Цорци?
Рюль кивнул.
— Боюсь, что так. — Он включил фонарик, найденный в каюте. — Цорци был одним из близких знакомых Декстера. Он знал о твоем отце почти столько же, сколько и я. Сейчас его цель — ты. Он коварен, умен и очень опасен. Есть причины подозревать, что все его люди теперь обернулись против ордена. Они подчиняются ему, и только ему. Боюсь, никому из них уже нельзя доверять.
Рюль растянул над катером брезент, который монахи, очевидно, использовали для защиты от влаги доставляемых на Сан-Франческо продуктов.
— Нам повезло, что мы успели добраться сюда. Монахи наверняка уже сообщили в полицию о пропаже катера. Когда вернемся на берег, придется быть очень осторожными.
Они направились прочь от катера. Конечно, при беглом осмотре берега из патрульной лодки тщательно укрытое брезентом судно вряд ли заметят. Однако в конце концов дотошные полицейские его найдут, сомневаться не приходилось. Нужно было успеть убраться подальше до того, как начнется облава. Браво понимал, что это значит. У него было очень мало времени на поиски следующего шифра.
— Я отведу тебя к разрушенной церкви, — сказал Рюль, когда они отошли от берега.
— Как вы узнали, куда они меня увезли? — спросил Браво.
— Следовал интуиции. Я давно подозревал Цорци и какое-то время за ним наблюдал.
— Снова вы выручаете меня, как в былые времена.
Рюль улыбнулся, бросив на Браво такой знакомый взгляд.
Деревья здесь росли густо, в воздухе стояла сырость; под их ногами чавкала мокрая земля.
— Я хочу поблагодарить вас, дядя Тони, — сказал Браво.
— Это я должен благодарить тебя. Ты спас мою шкуру.
— Вы справились бы и сами, — ответил Браво, — но я сейчас не об этом.
Рюль заинтригованно посмотрел на него.
— Той зимой, когда погиб Джуниор, я чуть было не возненавидел вас.
— Ага, и, насколько я помню, ты со мной особо не церемонился.
— Мне очень жаль.
— Я знаю.
— Нет, вы знаете не все. Я злился на вас за то, что вы увезли от меня отца.
— Ну…
— Нет, дядя Тони, послушайте, я должен объяснить. Я тогда был еще совсем ребенком, я мог думать только о себе, о своей собственной боли. Я не понимал, каково, должно быть, пришлось отцу… — Браво помолчал. Он ждал, что дядя Тони скажет что-нибудь, подтвердит его слова. Но тот молчал. — Вы ведь поняли, что ему нужно уехать, так? Что он сломается, если останется дома.
— Когда я позвонил, у него был такой голос… Я понял, что нельзя позволять тебе смотреть на то, как его скрутило. Ребенок не должен видеть родителей в таком горе. Тебе и без того досталось.
— Куда вы с ним уехали?
— В Норвегию. Охотились, в основном на лосей и оленей. Твой отец выглядел ужасно, он, казалось, был окончательно сломлен… Как-то раз, — помнится, в тот день была кошмарная вьюга, настоящий буран, впрочем, Декстеру, похоже, было все равно, — мы наткнулись на незнакомые мне следы, совсем свежие — иначе их засыпало бы снегом. Деке оживился, и мы до изнеможения петляли с ним по этим следам, пока солнце не скатилось к горизонту и на снег не легли голубоватые тени. Наконец мы увидели зверя — россомаху. Уже тогда они довольно редко встречались.
— Вы ее подстрелили?
— Шутишь? Декстер пришел в такой восторг! Он убрал ружье и уселся прямо на снег, как маленький ребенок. Просто сидел и смотрел. Знаешь, я думаю, россомаха тогда заметила нас, или, по крайней мере, Декса, потому что разок она взглянула в нашу сторону и вздрогнула. Но не зарычала на нас и не убежала. Мы добрались до небольшой рощицы тонких, искривленных ветрами сосен. Я отвел с дороги упругую колючую ветку. Запоминающееся было путешествие. Я видел, как твой отец опустился в глубины отчаяния и вновь поднялся. Там, в снежной глуши, безмолвно говоря с росомахой, он снова почувствовал вкус жизни.
На мгновение на плечи Браво снова навалилась чудовищная тяжесть безвозвратного ухода отца. Однако теперь эта ноша казалась ему не такой тяжкой, как прежде, словно крылья опустившейся сверху огромной невидимой птицы разгоняли непроглядную ночную черноту. Мы в некотором роде белые вороны, аутсайдеры… Тем более трудно нам найти себя. Иногда я задаю себе вопрос: «Что я могу сделать, чтобы спастись?» Теперь Браво увидел в этих словах отца, сказанных далеким летним днем за столиком ресторана в Джорджтауне, совсем иной, прежде скрытый от него смысл. Теперь, когда он сам столкнулся в полной мере с тяготами и одиночеством в мире, так непохожем на привычный…
— Вы были добрым другом, — наконец хрипло выговорил он, чувствуя, что в горле пересохло, а сердце болезненно сжимается, — и моему отцу, и мне.
Рюль ласково потрепал его по плечу.
— Иногда ты так походишь на отца, что становится не по себе… — Он помолчал, а потом очень серьезно продолжил: — Я знаю, что смерть Джуниора всех вас потрясла, и особенно тебя. Ты сделал все, что мог. Это не твоя вина.
Браво вздрогнул, услышав эхо слов Дженни. Невольно он снова мысленно увидел ее, их номер в отеле, душ, огромную кровать… Услышал голоса за окном, плывущие над каналом, словно утренний туман. Он почувствовал ее ласковое прикосновение, услышал шепот над ухом. А потом снова — зловещий хруст ломающегося под ногами льда… Она так же ласкала его отца, так же шептала ему что-то на ухо… Браво охватила почти осязаемая тоска, по спине пробежал неприятный холодок. Его передернуло, и он ускорил шаги, спеша через лес вслед за Рюлем.
Они подошли к осыпающемуся фундаменту старой церкви. Кругом не было ни души. Часть церкви относительно недавно была переделана в приют для бездомных псов. Над ними возвышалась уцелевшая стена, темная, тускло отсвечивающая в свете звезд, расколотая гигантской трещиной надвое.
— Что теперь? Как видишь, от церкви мало что осталось, — сказал Рюль. Они стояли рядом и разглядывали руины.
Браво посмотрел на расколотую стену. Вспомни, где ты был в день твоего рождения. Он вспомнил святую Марию Назарейскую, и это привело его на остров. Ладно, а где же находился тот госпиталь в Чикаго? Браво напряг память. Улица Западного Отделения, 2233.
Браво подошел к трещине в стене — вот и отделение — и отсчитал десять шагов, сумму цифр в адресе больницы, на запад. Он опустился на траву у основания стены. Рюль присоединился к нему, и вдвоем они принялись раскапывать землю руками. На глубине в три фута они обнаружили сверток, обернутый непромокаемой пленкой.
Вдалеке, за Лидо, над лагуной задрожали и вытянулись в их сторону, точно скрюченные пальцы, огни прожекторов. Несколько раз протяжно и жалобно прокричала чайка; ветер подхватывал и уносил прочь заунывные звуки.
Немедленно вспомнив об облаве, без сомнения, уже начавшейся, они торопливо двинулись назад, к берегу. Браво на ходу развернул сверток. Внутри был маленький греческий крест, обмотанный тонкой красной пряжей; конструкция напоминала крошечное осиное гнездо.
— Что это может означать? — спросил, оглядываясь через плечо, Рюль.
Браво покачал головой.
Они благополучно добрались до катера. Брезент никуда не делся и лежал в точности так, как оставил его Рюль. Они быстро свернули тяжелую ткань и отшвартовались. Рюль вручил Браво фонарик и повел катер прочь от Лазаретто Веккьо, маневрируя между отмелями. Браво включил фонарик, положил его рядом и, держа крест в луче света, принялся разматывать короткие отрезки пряжи. Всего их оказалось двадцать четыре. На обнажившемся участке креста были выгравированы три слова. Браво узнал дробную двухступенчатую систему кодирования, один из самых знаменитых полевых шифров, применявшийся германскими войсками во время Первой мировой войны. Первые два слова были ключами, третье содержало зашифрованную информацию. Браво достал записную книжку Декстера, открыл на чистой странице и принялся за работу.
Использованная его отцом система кодирования базировалась на квадратной матрице с шестью графами на каждой стороне — для символов A, D, F, G, V, X; их по-парные сочетания соответствовали двадцати шести буквам английского алфавита и десяти цифрам. Полученный промежуточный двухбуквенный код записывался в ячейки прямоугольной матрицы и транспонировался в заключительный шифр.
В конце концов Браво получил одно-единственное слово: «саркофаг».
— Куда теперь? — спросил Рюль спустя какое-то время. — Ты знаешь?
— Обратно в Венецию, — ответил Браво, убирая в карман блокнот и крестик. Обрезки красной пряжи он бросил в темные волны лагуны. Они были следами отца, побывавшего здесь до Браво; и теперь он снова словно вернулся сюда…
Над безмятежной гладью лагуны простерла жемчужно-розовые пальцы встающая на востоке заря. Браво и Рюль были здесь совершенно одни. Рассеянный свет превратил лагуну в безупречно гладкое зеркало из жидкого металла, по которому скользил их катер, легко, как хорошо отточенный нож, разрезая матово блестящую поверхность. Кричали и кружились в небе птицы, разбуженные рассветом и голодом. Охотясь, они пикировали с высоты в воду и выныривали с зажатыми в изогнутых клювах рыбинами, торопясь набить пустые желудки.
Оказалось, что, кроме птиц, поблизости поджидали и другие охотники. Обогнув Лидо, Браво и Энтони увидели полицейский катер. Рюль сбросил скорость.
Браво подошел и встал рядом.
— Что вы делаете?
— Увидишь.
Он не изменил курс. Напротив, насколько Браво мог судить, Рюль направил катер прямиком на полицейскую моторку. А та уже тронулась им навстречу, Браво точно разглядел, хотя и знал, что при подобном освещении гладкая поверхность лагуны иногда искажает очертания предметов; могут даже возникать миражи, как в пустыне. Но не на этот раз. Он видел, как приподнялся нос полицейского судна, взбивая в пену убегающие назад волны.
— Дядя Тони…
— Верь мне, Браво. Просто верь.
Полицейский катер несся прямо на них, ревя двигателями, распугивая пирующих птиц. Браво видел человеческие фигурки на борту, но лица и одежда пока что были неразличимы.
Он услышал звук, похожий на бормотание ветра в снастях, когда разом надуваются все паруса. Но на их моторном катере, разумеется, не было парусов. Браво понял, что это дядя Тони счастливо напевает что-то себе под нос. Он был в своей стихии, он управлял быстроходным судном, летящим навстречу противнику. «Вот ради чего он живет, — подумал Браво. — Voire Dei для него как ветер, раздувающий его пламя».
Полицейские приближались, — по мнению Браво, угрожающе быстро.
Рюль перестал напевать.
— Держись, — процедил он сквозь зубы.
Браво вцепился в поручни обеими руками. Рюль выжал рычаг дросселя до упора, и катер прыгнул вперед. Браво успел увидеть изумление на лицах полицейских, смотревших на несущийся прямо на них катер, почувствовал охватившие их смятение и ужас. Рюль вывернул штурвал направо. Катер резко повернул, — у Браво захватило дух, — левый борт вздыбился, подняв волну, и вода хлынула на палубу полицейского судна, словно толпа пиратов на атакуемый корабль.
Оторвавшись таким образом от погони, они помчались на северо-восток, в сторону Венеции. Впереди показался еще один островок, его северный берег находился по правому борту. Браво оглянулся. Подтопленный ими полицейский катер развернулся и, рыча мотором, набирал скорость, догоняя их.
— Какой-то странный у них катер, — сказал Рюль. — Полицейские здесь ездят на других. Этот слишком длинный, и осадка чересчур большая.
— Вы совершенно правы. Это вовсе не полиция. Я узнал одного из людей на катере. Это страж, я видел его в монастыре.
Рюль кивнул.
— Цорци. Они сели нам на хвост.
Островок приближался, пустынный, заросший тростником и изобилующий громко щебечущими птицами. Сладковато запахло гниющей травой и водорослями. Чтобы вести здесь катер, требовалось большая осторожность: местами было очень мелко. От берега отходили длинные песчаные банки, прекрасные естественные площадки для сбора съедобных моллюсков; здесь кормились птицы.
Солнце уже поднималось над горизонтом, красное, раздутое, словно охваченное лихорадкой. Отблески света играли на воде, и остров казался дальше, чем был на самом деле. Воздух быстро нагревался, искажая перспективу, порождая диковинные миражи.
— Нельзя позволить им остановить нас. — Браво наклонился к Энтони, чтобы перекричать ревущий двигатель. — Вы должны отвезти меня в Венецию!
Рюль резко повернул штурвал.
— Не волнуйся, — хмуро сказал он, — я собираюсь вывести Цорци из игры раз и навсегда.
Не будь Паоло Цорци самим собой, его бы точно хватил удар. Но он не поднялся бы до такого высокого положения в ордене, если бы был нетерпелив или поддавался собственным порывам. «Всему свое время», — вот каков был его девиз. Даже теперь, когда будущее висело на волоске, он оставался абсолютно спокоен. Он не винил свою команду и себя самого за то, что они не успели должным образом отреагировать на внезапный самоубийственный рывок Рюля. Но теперь Паоло решил, что больше не допустит подобных сюрпризов.
Когда их катер развернулся, снова устремляясь в погоню, Цорци сам встал за штурвал. Вместо того, чтобы направить катер след в след за Рюлем, он начал заходить слева, постепенно прижимая беглецов к маячащей впереди северной оконечности острова. Он ухмыльнулся. Шансы Рюля стремительно уменьшались. Скоро у него не останется ни одного.
— Он гонит нас к берегу острова, — сказал Браво. — Мы сядем на мель.
— Он будет разочарован. И в этом, и во всем остальном, — тихо, но яростно процедил Рюль.
— Но вы ведете катер прямиком к отмелям, — сказал Браво.
— Цорци наверняка очень доволен, — отозвался Рюль.
Обманчивый свет раннего утра не позволял по еле уловимым различиям в цвете воды определять перепады глубины, отличая безопасные пути от мелководья, как издавна делали моряки, чтобы избежать кораблекрушения. Даже самые точные и подробные карты лагуны из-за предательских отливов и игры света часто оказывались бесполезны везде, за исключением нескольких самых глубоких протоков.
Остров стремительно приближался, поля колышущегося тростника, лужи на берегу, оставшиеся после прилива, снующие туда-обратно возле своих гнезд птицы и пара длинных соляных отмелей — barene, чудного нежного цвета, точно горло девушки, напоминающих гигантские пенные барашки в волнах прибоя. Ближняя была чуть покороче. На дальней банке Браво разглядел дюжину или около того людей. Они ходили по колено в воде, нагнувшись, и собирали моллюсков. В венецианских ресторанах их свежими подавали к обеду и ужину в тот же день.
Рюль, стремительно подводя катер все ближе к острову, то и дело бросал через плечо взгляды на погоню по левому борту. Полицейский катер, набрав полную скорость, нагонял их. Но Энтони как будто этого и хотел; он не делал даже попытки оторваться от преследователей. Он вел себя так, словно и в самом деле вознамерился посадить лодку на мель.
Теперь их отделяло от преследователей, как второпях прикинул Браво, расстояние приблизительно в три длины катера, не более. В таких обстоятельствах все решали даже не минуты — секунды.
— Дядя Тони, — выкрикнул он, — они вытащили пушки!
Их катер резко свернул направо, туда, где зыбко маячили отмели. Браво снова вскрикнул, уверенный, что они вот-вот сядут на мель. Однако вместо этого катер резво помчался вперед.
— Здесь есть проход, — пояснил Рюль, — но на картах он не отмечен, слишком узкий, к тому же во время отливов практически исчезает.
Браво, слушая Энтони, пересел так, чтобы было удобнее смотреть и назад и вперед. Катер преследователей, не успев скорректировать курс, задел о край отмели, и его резко повело в сторону. Цорци крикнул что-то своим людям, катер круто развернулся и снова устремился вслед за беглецами по безопасному глубоководному каналу, постепенно разгоняясь до максимальной скорости.
Мотор у них был явно мощнее, и расстояние между катерами быстро сокращалось.
— Они догоняют! — крикнул Браво, и в это мгновение прогремели первые выстрелы.
Когда катер набрал скорость, Дженни сгруппировалась, выкинула ноги вперед — нелегкая задача в бешено бурлящем потоке воды — и зацепилась ступнями за веревки на корпусе судна.
Ее не заметили, и это само по себе было небольшим чудом. Впрочем, все на борту катера, включая самого Цорци, были настолько захвачены погоней, что ничего кругом просто не замечали.
Сквозь рев мотора слышались голоса. Иногда удавалось разобрать пару фраз, но смысл все равно оставался непонятен. Цорци упорно называл Энтони Рюля «предателем» и, похоже, искренне верил в эту бессмыслицу. Но еще больше Дженни поразили голоса стражей. Они отвечали Цорци с таким почтительным благоговением, словно он был единоличным главой ордена.
Рюль продолжал придерживаться прежнего курса, несмотря на то, что преследователи приближались. Снова раздались выстрелы. Браво вытащил свой «Сойер» и начал отстреливаться.
— Брось! — крикнул ему Рюль. — Лучше держись покрепче!
Мгновением позже он резко вывернул рулевое колесо вправо и одновременно до упора выжал рычаг, заставляя двигатель катера показать все, на что он был способен. Нос задрался вверх, катер вылетел из воды.
Браво швыряло из стороны в сторону, но все же он ясно видел, что они несутся прямо на первую из соляных отмелей. Сборщики моллюсков на соседней банке оцепенели, безмолвно глядя на мчавшихся на полной скорости к берегу безумцев. Никто, и Браво в том числе, не верил, что Рюль действительно собирается посадить катер на мель. Все ждали, что он затормозит и повернет, как в прошлый раз, в последнюю секунду.
Но последняя секунда наступила и прошла. Браво прижался к отполированному дереву, вцепившись в поручни. Тремя секундами позднее нос катера взмыл над краем отмели. Рюль использовал ее в качестве трамплина. Катер оторвался от воды и оказался в воздухе. Описав изящную дугу, он перелетел через обе отмели.
— Йо-хо-хо! — крикнул Рюль, когда катер тяжело вошел в воду. Винты вспороли тихую гладь лагуны, и катер с утробным рычанием помчался вперед, к Венеции.
Браво оглянулся. Катер Цорци застрял между двумя отмелями и беспомощно покачивался на мелководье.
Рюль похлопал руками по карманам.
— Куда же запропастились эти чертовы сигареты?
Он рассмеялся, опьяненный своей эффектной победой.
— Что, Браво, не верил, что я смогу отвязаться от этих придурков, а? — Пауза. — Куда теперь? Ты ведь уже знаешь?
Камилла, сидя в черно-белом моторном катере, качающемся на глади Гранд-канала, слушала, прижав трубку к уху. В висках стучала кровь. Она испытывала легкое беспокойство, относя его на счет долгого ожидания. Звонок от Энтони Рюля раздался почти точно в условленное время. Все вставало на свои места.
— Кастелло, — сказал в трубку голос Браво, — церковь Сан-Джорджио дей Греки.
— Хорошо, — ответил Рюль. — Пройдем к Фондамента делла Пьета по боковым каналам. На месте будем минут через пятнадцать.
Камилла убрала телефон. Она слышала достаточно. Дав указания капитану отвезти ее в Кастелло как можно быстрее, она вернулась на прежнее место, к Деймону Корнадоро, молча стоявшему на палубе. Его красивое лицо омрачало угрюмое выражение.
— Мой милый Деймон, ты выглядишь таким сердитым, — проговорила она. — Неужели ты пал жертвой ревности?
— Как ты можешь меня винить? Рюль был твоим любовником.
Камилла вытащила сигарету и закурила.
— И что с того?
— Ваш роман длился долгие годы. Мне не раз казалось, что ты до сих пор что-то к нему чувствуешь.
— Если и так, это не твое дело.
— Но твой сын…
— Что — мой сын? — резко спросила она.
— Я часто задавал себе вопрос… — Корнадоро замолчал, глядя на нее. Камилла напряженно ждала, глаза были устремлены на него, дыхание замерло. Маленькая победа, но все же победа, подумал он. — Я спрашивал себя, не Рюль ли отец Джордана.
Она отвернулась от него, устремив в пустоту темный, бездонный взгляд.
Он коснулся запретной темы, табу, и знал об этом, так что теперь шагнул вслед за Камиллой, словно умоляя о помиловании.
— Теперь я твой любовник, Камилла. Как я могу принять твои чувства к нему?
Камилла выпустила из полуоткрытых губ струйку дыма, наблюдая за проплывающими мимо по обеим сторонам Гранд-канала величественными палаццо.
— Камилла?
Она не будет думать об отце Джордана, нет, не будет. Чтобы успокоиться, она заставила себя думать о другом. Ее и забавляла, и раздражала одновременно категорическая манера всех мужчин думать обо всем с позиции обладания. У меня этого нет, но я это хочу. Теперь, когда я это получил, никто у меня этого не отнимет. Конечно, такая предсказуемость была Камилле только на руку, помогая манипулировать ими. Ладно. Что ответить этому красавчику? Уж конечно, она не станет рассказывать ему, почему стала встречаться с Рюлем, не скажет, что до сих пор в определенном смысле любит его — как все ценные для нее объекты. По правде говоря, Камилле никогда не бывало более одиноко, чем когда она была с мужчиной. Они так быстро получали удовлетворение, так скоро пресыщались, а что потом? Обращали внимание на что угодно, кроме нее. Можно было посылать их хоть к чертовой бабушке, им было все равно.
Но были и такие, что бросали ей некий вызов. В том числе и Энтони Рюль. Отвратить его от ордена было нелегко, это потребовало длительного времени и изрядных, зачастую рискованных усилий. Это была настоящая военная кампания, тщательно продуманная, скрупулезно проработанная. Поэтому — хотя, разумеется, были и другие причины — Камилла, без сомнения, считала это достижение главным в своей жизни, ошеломляющим успехом… которого она добилась благодаря колоссальному разочарованию. Годами Рюль был источником неоценимой информации для нее и Джордана, и Камилле приносила огромное удовлетворение мысль о том, что им помогает именно он.
— Тебе не о чем беспокоиться, дорогой, — проговорила она, обращаясь к Деймону. — Энтони Рюль — мое прошлое. Ты — настоящее.
Рев двигателей заглушил его облегченный вздох, но Камилла все равно услышала и чуть было не рассмеялась. Как охотно он проглотил наживку! Это напоминало примитивный животный рефлекс. Он так хотел — нет, просто-таки жаждал услышать именно такой ответ, — что поверил ей безоговорочно. Мужчины, больше всего озабоченные тем, как бы поубедительнее продемонстрировать друг другу свою силу, на самом деле были так уязвимы! Этот принцип работал во всех случаях без исключения, даже с Рюлем или Корнадоро. Но не с Декстером Шоу… «Впрочем, — быстро сказала она сама себе, мысленно отводя взгляд от встающего перед глазами прошлого, — что это как не исключение, только подтверждающее правило?» Камилла утешала себя соображением, что мужчины слишком однозначно трактуют понятие «сила». Что могли знать о силе самцы, чувствующие себя уверенно только с дубиной в руках? Мягкость и обходительность были для них проклятием. Они бездумно, с прямо-таки трогательной наивностью шли в искусно расставленные ею силки — и все-таки не признавали их существование. Тем лучше, подумала Камилла. Благодаря этому всегда существовали успешные женщины, умные и изобретательные. Свою вынужденную зависимость от мужчин они использовали в качестве прикрытия, пряча под бархатными перчатками стальную хватку и в конце концов всегда добиваясь своего.
Камилла не чувствовала симпатии к женщинам, позволяющим мужчинам подавлять себя, физически или эмоционально. Неудивительно, ведь она глубоко презирала любую слабость. Камилла была уверена, что именно слабость доводит женщин до униженного положения, а после — мешает разорвать постылые узы. Человеческий разум может найти выход из любого положения, в это Камилла верила с истовостью религиозного фанатика. Это была ее религия, то, за что она упорно держалась, единственная идея, которую она готова была принять в качестве догмата веры.
Они пристали к Фондамента делла Пьета. Корнадоро спрыгнул на набережную прежде, чем капитан пришвартовал катер.
— Я скоро вернусь за тобой, — мягко сказала Камилла, словно он был грудным младенцем, которого на время пришлось оставить одного. — Отправляйся к церкви. И, во имя Господа, поосторожнее с Цорци и его стражами. Дашь ему шанс — и он, не задумываясь, прикончит тебя вслед за Энтони Рюлем…
Глава 21
Высадившись на Фондамента делла Пьета, Браво и Энтони отправились на юг, к церкви Сан-Джорджио дей Греки, церковь они нашли без труда, но трижды останавливались неподалеку и принимались петлять, чтобы убедиться в отсутствии слежки. Несмотря на раннее утро, стояла удушающая жара. В небе неподвижно, точно пришпиленные, висели белоснежные облака.
Церковь Сан-Джорджио, по меркам Венеции довольно простенькая, выходила изящным фасадом на узкую набережную канала. Единственный в городе православный храм был возведен в 1539 году. В то время местная греческая диаспора быстро росла. Греки, как и венецианцы, веками путешествовали в Леванте, оседая в важнейших торговых точках вдоль южного побережья Черного моря. Постепенно православие в этих местах стало основной религией, и так было, пока мусульмане-турки не захватили в пятнадцатом столетии Трапезунд. Теперь в Венеции жило не более сотни православных греков.
Внутри церковь с ее уходящими ввысь сводами казалось пустой, какой-то заброшенной. Людей почти не было. Перед огромным позолоченным распятием стояла на коленях пожилая женщина, молитвенно сложив руки; полный человек с взъерошенной шевелюрой о чем-то серьезно беседовал с высоким, очень бледным священником; под его длиннополой черной рясой заметно выпирал горб.
Недостаток прихожан явно не был здесь редкостью. Это место было словно выхолощено, — великолепная архитектура сохранилась, но ушла жизнь. Так ледник оставляет после себя мертвые пейзажи, лишенные земли и растений.
Как во всех греческих или русских православных храмах, в Сан-Джорджио можно было увидеть примечательный иконостас, — византийское заимствование. Когда-то иконостас служил чем-то вроде ограждения, отделяя святилище от основной части храма, то бишь небо — от земли, божественное — от мирского. С годами он превратился в дополнительную стену для размещения множества отдельных икон. Как и во всех вероисповеданиях, то, что когда-то возникло в силу определенных обстоятельств, со временем в буквальном смысле окаменело.
Священник заметил Браво и Рюля и, прервав беседу с тучным посетителем, направился в их сторону.
— Меня зовут отец Дамаскинос, — представился он таким голосом, будто рот у него был набит галькой.
Итальянский явно не его родной язык, догадался Браво, и заговорил с ним по-гречески, назвав их с Рюлем имена.
Священник округлил глаза с восторгом и изумлением.
— Вы великолепно говорите по-гречески! Может быть, вы знаете и другие языки?
— Я знаю трапезундский диалект.
Отец Дамаскинос тихо рассмеялся. Как почти все люди такого высокого роста, он немного сутулился, плечи торчали вперед. Голова с небольшими прижатыми кошачьими ушами, рот с крупными зубами, — чем-то священник напоминал леопарда. Горб не слишком выделялся, а под определенным углом и вовсе был незаметен.
Он обратился к Браво на древнем наречии.
— Следовательно, вы пришли в Сан-Джорджио не просто так.
— Да, — ответил Браво. — Я хотел бы взглянуть на крипту.
— На крипту? — Отец Дамаскинос нахмурил узкий лоб. — Вас ввели в заблуждение. В этой церкви нет никакой крипты.
Браво обернулся к Энтони.
— Дядя Тони, вы знакомы с этим человеком?
Рюль покачал головой.
— Он не из наших.
Черные глаза блеснули на кошачьем лице священника.
— Не из ваших? Что это значит?
— Браво, у нас очень мало времени, — проговорил Рюль.
Браво кивнул, вытащил крест и положил его на раскрытую ладонь. Несколько мгновений отец Дамаскинос молчал. Потом взял крест с ладони Браво — с опаской, словно это был живой скорпион, — и пристально осмотрел его, особое внимание уделив гравировке.
Наконец он вернул крест Браво, спросив:
— Где красные нити?
— Их больше нет, — ответил Браво.
— Вы считали их?
— Нитей было двадцать четыре.
Странный обмен быстрыми, отрывистыми репликами напоминал обмен шпионскими паролями.
— Двадцать четыре, — протянул отец Дамаскинос. — Вы уверены? Не больше, не меньше?
— Ровно двадцать четыре.
— Идемте со мной. — Священник резко развернулся на пятках и направился по шахматному полу к двери в левом углу иконостаса. Они оказались в крошечном помещении, словно высеченном прямо в каменных блоках церковной стены. Отец Дамаскинос снял со стены укрепленный на кованом кольце факел и зажег его.
— По понятным причинам, — произнес он, — в крипте нет электричества.
Они начали спускаться по винтовой лестнице в подземелье. Мраморные ступени со временем так истерлись, что посередине образовались углубления. Для Венеции, города, построенном на воде, крипта располагалась довольно глубоко. Здесь было очень сыро и холодно. На полу блестела вода, по влажным стенам суетливо сновали крохотные членистоногие существа, с едва слышным щелканьем перебирая многочисленными ножками, — точно армия невидимых клерков водила по бумаге канцелярскими перьями.
— Существование этой крипты — тайна, и она ревностно охраняется, — сказал священник.
Крипта оказалась просторнее, чем ожидал Браво. Два ряда каменных саркофагов уходили вглубь помещения, между ними располагался узкий проход. На крышках саркофагов были вырезаны скульптурные подобия усопших. Некоторые держали в руках кресты, прочие прижимали к груди рукояти мечей.
Отец Дамаскинос обернулся к Браво.
— Вы — сын Декстера, верно?
— Да. Вы знали моего отца?
— Наша дружба опиралась на взаимное доверие. Мы оба полагали, что история ушедших времен имеет огромную власть над людьми и сегодня. Ваш отец, знаете, был настоящим знатоком истории. Иногда я переводил для него древние тексты, над которыми он работал. В свою очередь, хотя я никогда об этом не просил, церковь каждый месяц получала определенную сумму со специально открытого им счета.
Отец Дамаскинос обратился к Рюлю: