«Она блефует, — думала Тори. — В конце концов она человек, а не автомат». С этой мыслью девушка бросилась на Фукуду, успев еще подумать о том, сумеет ли Рассел хотя бы сейчас понять, почему она все время шла у своего врага на поводу, разрешая Фукуде выбирать все: тактику борьбы, время, место поединка. Тори видела, как широко раскрылись от удивления глаза Фукуды, как ее рука напряглась, нажимая на рычаг, но опустить его до конца она не успела: Тори изо всех сил схватила здоровой левой рукой руку Фукуды и сбросила ее с рычага. Спустя мгновение обе женщины, сцепившись в клубок, упали на рельсы. У Тори было преимущество — внезапность нападения, благодаря чему ей и удалось помешать Фукуде осуществить свою угрозу в отношении Рассела. Фукуда не предполагала, что между ними произойдет рукопашная схватка, поэтому ответила на атаку противника недостаточно быстро, из-за чего Тори выиграла время и сумела придавить Фукуду бедром. Фукуда отчаянно сопротивлялась, вцепившись пальцами в горло Тори. Девушка уперлась коленом в бедро Фукуды и вывернула его в сторону. Сухожилие, соединяющее бедро с низом живота, натянулось, а когда Тори провела при помощи ступни прием атеми, с треском разорвалось. Фукуда крикнула от боли, но хватку на горле Тори не ослабила. Наоборот, она умудрилась прижать Тори спиной к рельсу и надавила ей на трахею. Тори задыхалась. Правая ее кисть онемела, запястье, казалось, распухло и стало больше обычного размера раза в три. Боль из мизинца передалась в предплечье. Тори с силой пнула женщину коленом и почувствовала, что вывихнула Фукуде бедро. Фукуда, стараясь подавить острую боль, начала глубоко и тяжело дышать, используя метод дыхания е-ибуки. В этот момент Тори поняла, что только смерть может заставить Фукуду разжать пальцы. Мозг Тори начал заволакивать густой черный туман, и лишь усилием воли она заставила себя не потерять сознание. «Держись! — приказала она себе. — Держись!» Но в этот момент почувствовала спиной, прижатой к рельсу, сильную вибрацию: шел поезд.

* * *

Мокрый от пота, Рассел пытался вытащить из-под рельса ногу, но это ему никак не удавалось. Не мог он и дотянуться до своего пистолета, хотя тот лежал совсем недалеко. Рассел вытащил нож и попробовал с его помощью отодвинуть рельс, но он не сдвинулся с места. Рассел видел, как Тори и Фукуда сцепились в смертельной схватке, потом вдруг их тела замерли. Это было странно. Взгляд Рассела скользнул мимо сцепившихся тел, и он с ужасом увидел приближающийся поезд. «Матерь Божья! — прошептал он. — Мы погибли!»

* * *

Реальное и нереальное смешалось в сознании Тори. В мозгу, ослабленном недостатком кислорода, мысли беспорядочно вспыхивали и гасли, как всполохи молний на грозовом небе, случайно появились и неизвестно куда исчезали. Тори периодически впадала в беспамятство, хотя ее сознание полностью не отключалось, а тренированное тело продолжало бороться, однако периоды потери памяти с каждым разом становились все длиннее. Ей все труднее было возвращаться в действительность, усталые мозг и тело хотели отдыха. Тори с трудом преодолевала желание отказаться от борьбы и провалиться в мягкую уютную пустоту, в безвременное молчаливое пространство.

«Проснись!»

...Тишина обволакивала Тори и опускалась на нее темным, теплым облаком.

«Темнота — это смерть!... Ну и что?»

— Тори!

Тори очнулась и увидела над собой искривленное гримасой лицо Фукуды, надеявшейся убить ее прежде, чем сама потеряет сознание от боли из-за вывернутого сустава.

«Прочь, прочь, уплыть далеко...»

— Тори!

Снова очнувшись, Тори услышала крик Рассела. «Это хорошо. Крик мешает мне провалиться в сон... Или это плохо? Что-то там было с лицом Фукуды? Как тяжело думать, все равно, что брести по сыпучим пескам. Зачем думать? Прочь, прочь...»

— Тори!

...\"Фукуда... Что же Фукуда? Ах, да, ее лицо совсем рядом... Неужели? На этом лице отчаяние? Значит, Фукуда так же близка к смерти, как и я? Или ближе? Посмотрим\". Тори двинула коленом в то место, из которого раньше выбила сустав женщины. Ударила изо всех сил. Фукуда вскрикнула, ослабив ненадолго свою хватку, и Тори моментально просунула свои руки под запястья Фукуды, левой рукой блокировала правую руку противника, а правой схватила ее за запястье. Но правая рука Тори ничего не чувствовала. И тогда, так быстро, как только могла, Тори здоровой рукой схватилась за локоть Фукуды и выворачивала его до тех пор, пока не сломала. Фукуда от боли заскрипела зубами, на ее глазах выступили слезы. Она пыталась освободиться от левой руки Тори, но не могла, а Тори прервала эти попытки серией быстрых ките в области грудной клетки. Часто и прерывисто дыша, девушка с новой силой надавила ногой на бедро Фукуды, в низ живота, и на этот раз ее усилия увенчались успехом — Фукуда больше не сопротивлялась. Обессиленная Тори была настолько измотана борьбой, что какое-то время не могла шевельнуться, потом она все-таки собралась с силами, поднялась и побрела к стрелке; нажала на рычаг, но он не поддавался, и тогда Тори заметила, что ручка автоматического переключения вернулась в положение, в котором была до того, как ее опустила Фукуда. Она не успела тогда опустить рычаг до конца, потому что ей помешала Тори, и он автоматически принял первоначальное положение. Тори подошла к Расселу, корчившемуся от боли, но сумевшему-таки вытащить ногу, помогла ему встать, хотя у нее самой голова кружилась и она еле держалась на ногах. Помогая друг другу, они доковыляли до ближайшей ниши в стене тоннеля, предназначенной для дорожных рабочих, — такие ниши были сделаны в стене на равном расстоянии одна от другой, чтобы рабочие, проводящие дорожные работы, могли в любой момент сойти с пути и переждать в нише идущий поезд. Едва Тори и Рассел спрятались в нише, как мимо них, свистя, промчался поезд и скрылся вдали. Тори вышла из укрытия и пошла к тому месту, где лежала Фукуда, и увидела, что та исчезла. Тори вскрикнула от удивления, и в этот момент сзади ее схватили за ногу. Тори обернулась и увидела искаженное гримасой, белое лицо Фукуды, более походившее на маску, чем на человеческое лицо; ее черные глаза были полны боли и ненависти, а во рту Фукуда держала маленькую трубку со смертельным жалом внутри. Тори хотела высвободиться, но железные пальцы Фукуды впились в ногу словно клещи, а рот округлился, готовясь выплюнуть из трубки отравленную иголку.

И вдруг гулко прозвучал выстрел, так что Тори вздрогнула от неожиданности. Тело Фукуды конвульсивно дернулось, на груди ее с левой стороны расплылось кровавое пятно, бездыханная, она упала навзничь, так и не успев использовать свое последнее оружие.

Трясясь как в лихорадке, Тори без сил опустилась на землю. Рассел, хромая, подошел к ней, с опаской посмотрел на распростертое перед ним тело Фукуды, словно боялся, что она оживет.

— Пошли, Тори, вставай, — крикнул Рассел. — Смотри, идет другой поезд!

Тори не двинулась с места, она, не отрываясь, смотрела на застывшее лицо убитой, и ей показалось, что она видит перед собой свое будущее, конец избранного ею пути, на котором смерть уже не раз поджидала ее.

— Тори, черт тебя возьми, вставай! Вендетта закончилась! — Рассел, присев рядом с девушкой, тряс ее за плечо, но она не двигалась, и тогда он, хромая, поднял ее и поволок к ближайшей нише, втолкнул ее туда и втиснулся сам.

— Она мертва, — хрипло сказал Рассел. Он весь дрожал от пережитого потрясения и боли. — Надеюсь, теперь ты довольна? Как себя чувствуешь? Есть серьезные раны?

— Когда я боролась с Фукудой, там, на рельсах, ты постоянно звал меня, и этим спас. Если бы не ты, я потеряла бы сознание и Фукуда убила бы меня, — ответила Тори и, закрыв глаза, прижалась к Расселу, но от этого ей только сделалось хуже, головокружение и тошнота усилились. Ее состояние все ухудшалось.

— Рассел, а как твоя нога?

Туннель наполнился светом, и мимо них с грохотом промчался очередной поезд, а потом снова наступила тишина, и стало темно.

— Наплевать на ногу, Тори. Все кончено. Давай выбираться отсюда, — сказал Рассел и хотел выйти из ниши, но Тори безжизненно повисла на нем.

— Что такое? Что с тобой?

— Еще не все кончено, Расс, — прошептала Тори, думая об отравленном сурикене, который она выдернула из щели между мраморными плитами и которым убила огромного пса. — Я не могу двигаться.

Девушка показала Расселу правую руку с ужасной вздувшейся раной на среднем пальце. Рука опухла и почернела.

— Проклятая Фукуда отравила меня.

Книга третья

Полицейский Дзэн

Желание оделять добро часто оборачивается злом. Оскар Уайльд
Токио — Звездный Городок — Москва — Архангельское

Будь он проклят, Хитазура! Большой Эзу стоял в сыром тоннеле подземки, под зданием музея Киндзи-то, и смотрел на скрюченное тело Фукуды. В зубах ее была зажата трубка, и Большой Эзу с горечью заметил, что отравленная иголка находится внутри, — значит, Фукуда не успела отомстить своему врагу. Выражение лица мертвой женщины, которая напоминала тигрицу, защищавшую своих детенышей, потрясло Большого Эзу: Фукуда умерла достойной смертью — смертью воина.

— Чертов ублюдок Хитазура!

Большой Эзу был просто вне себя, потому, что убили члена его клана, да еще такого ценного, как Фукуда.

В полутемном тоннеле изредка был слышен шум идущих поездов; он появлялся, нарушая зловещую тишину, становился громче, а потом постепенно затихал вдали.

— Хитазура привел сюда своих людей, и они убили ее, — сказал Большой Эзу.

Кои, женщина-убийца, бывшая раньше Хонно Кансей, встала на колени рядом с телом Фукуды. Дотронулась до ее белой щеки.

— Не так все просто, — сказала Кои каким-то чужим, отстраненным голосом. — Сначала она боролась один на один с кем-то, кто сильнее ее, лучше ее, а потом ее застрелили.

— Тори Нан, — Большой Эзу злобно выплюнул ненавистное имя. — Когда Тори попала в первую ловушку Фукуды, Хитазура смылся, а потом привел своих людей в музеи Киндзи-то. Они обшарили все здание, спустились в тоннели метро, и все из-за этой американки. Из-за нее Хитазура даже рискнул связаться с полицией. Короче говоря, теперь они снова работают вдвоем: Хитазура и Тори Нан. Нам придется плохо, Кои.

— Нет, — ответила Кои. — Плохо придется ей, а не нам.

* * *

Сквозь темно-серую пелену облаков просочились первые солнечные лучи и ярко осветили сумрачное небо, разлив по нему веселую золотистую краску. Утреннее солнце заиграло на поверхности Сумиды, лениво катящей свои воды вдоль берегов, и превратило реку в большую полосу расплавленного свинца. Кои смотрела в окно на занимающийся рассвет, на реку, по которой шла моторная лодка, везущая свежую рыбу на рынок Цукидзи. На волнах качались серые тени, отбрасываемые на реку с берегов, и Кои начала считать многочисленные серые пятна, словно решала задачу по измерению бесконечности.

— Перед нами стоит несколько вопросов, — раздался голос Большого Эзу, и Кои отвернулась от окна и стала внимательно слушать. — Во-первых, нужно каким-либо образом расстроить союз между Хитазурой и Кунио Миситой. Мисита наверняка платит своему сообщнику огромные деньги за посреднические услуги. Записки Сакаты-сан дают нам полную картину политической коррупции, принявшей поистине немыслимые размеры; они несут в себе бесценную информацию. Почему бы нам не использовать эту информацию с выгодой для себя?

— Это будет нелегко сделать, — возразила Кои. — В записях Какуэя Сакаты не говорится прямо об отношениях между Хитазурой и Миситой. Может быть, Саката-сан умышленно опустил этот факт, или не знал о нем.

— Во-вторых, наш долг — наказать Хитазуру за его преступления против членов моей семьи. В-третьих, следует стереть с лица земли Тори Нан. Уничтожить ее, чтобы впредь не вмешивалась в наши дела. Кроме того, эта женщина убила Фукуду.

Кои снова посмотрела в окно. Над рекой летела чайка; тело птицы то исчезало на фоне серых теней, то появлялось вновь. Из света в тень, и так без конца. «Наверное, чем-то я похожа на эту летящую чайку, — подумала Кои, — тени окружают меня, самые разные тени, я сливаюсь с ними, и сама превращаюсь в тень».

— Жаль, что мне довелось провести вместе с Фукудой слишком мало времени, — сказала Кои, поворачиваясь к Большому Эзу. — Мне будет так не хватать ее общества.

Большой Эзу удивленно воззрился на Кои, стоявшую в оконном проеме и освещенную солнцем, ее лицо оставалось в тени, и его черты потеряли свою четкость, реальность, из-за чего оно снова стало похожим на лицо куклы-божества из пьесы театра бунраку. Впечатление было таким сильным, что Большой Эзу даже усомнился, человеческое ли перед ним лицо.

Кои слегка повернулась к свету, и золотой солнечный блик коснулся ее щеки, оживил бледную кожу, высветил из темноты один блестящий черный глаз. И в нем Большой Эзу уловил странное безумное выражение, выражение темной грозной силы, оно было сродни напряженному состоянию атмосферы перед началом бури. Большой Эзу понял, что справиться с этой силой будет трудно, и от этой мысли ему стало неуютно. Внутренне содрогнувшись, он отбросил неприятные мысли в сторону и произнес деловым тоном:

— Постарайся вспомнить то время, когда ты работала у Миситы. Не можешь ли ты назвать мне имена солидных клиентов и других лиц, с которыми твой бывший босс виделся регулярно, ну, скажем, чаще трех раз в месяц?

— Разумеется, — ответила Кои и начала перечислять имена, словно список отпечатался в ее мозгу, как в компьютерной памяти. — Но это не считая людей Каги, у которого было с Миситой совместное предприятие.

— Какого рода?

— Что-то вроде научно-исследовательской лаборатории. Но вряд ли эта лаборатория имеет отношение к задачам, стоящим перед нами.

Большой Эзу посмотрел на часы.

— Думаю, нам пора позавтракать, — сказал он.

— Сначала ты меня искупаешь, а потом мы займемся всеми необходимыми делами.

Большой Эзу не привык, чтобы ему приказывали, но промолчал. Открыл было рот, чтобы возразить, но так ничего и не сказал, решив, что умнее будет не противоречить Кои, а согласиться. Кои была нужна ему, особенно теперь, когда не стало Фукуды, но он не хотел, чтобы Кои об этом знала. Безжалостная расправа врагов над Фукудой обязывала его отомстить им как можно быстрее. В противном случае Большой Эзу рисковал низко упасть в глазах своих людей. Поэтому он послушно проследовал за Кои в ванную комнату.

Ванна была примитивно-оригинальной — сложенная из прозрачных стеклянных плит зеленого цвета, причудливо отражавших свет, она имела форму буквы \"S\"; из окна открывался вид на Токио — геометрически правильное скопление серых домов, еще не сформировавшийся до конца город будущего, который, по мнению Кои, был очень далек от совершенства.

Со стен комнаты мрачно глядели застывшие темные лица древних богов — редкие фетиши Айну, связанные с полузабытыми легендами. Кои считала эти древние изображения жилищем духов облаков, дождя и ветра, которые японцы почитали на протяжении веков. В безмолвных божках был ключ к пониманию истории великой империи, ее прошлого и настоящего, той Японии, которая сегодня, затаив дыхание, пряталась за кричащим фасадом технических достижений, где образ и символ говорили языком, лишенным всякого смысла.

Кои разделась и скользнула в наполненную горячей водой ванну, села в позу лотоса и включила душ. Струи воды потекли вниз, падая ей на голову, создавая вокруг нее ореол сверкающих брызг.

— Наконец-то я могу видеть сквозь нагромождения лжи, — сказала Кои. — Я узнала правду. То, что я родилась в год хиноеума, — не проклятие, а благословение свыше. Если бы я не появилась на свет именно в этом году, меня никогда бы не отвезли на остров к Человеку Одинокое Дерево и я никогда бы не познала военную науку. Когда я вернулась домой, в семью, мне пришлось забыть — на время — все то, чему меня научили. Я стала образцовой дочерью, затем образцовой женой. Я больше не боялась быть хиноеума — Человек Одинокое Дерево сделал меня достаточно сильной, чтобы противостоять проклятию. Он сказал мне при расставании, что у меня достаточно сил, чтобы не быть хиноеума. Но он ошибался или лгал, в конце концов он тоже человек, как и все.

Вот она — истина: моя агрессивная сущность, мои злые инстинкты, прирожденная страсть к убийству — божественный дар. Я должна быть благодарна своей судьбе.

С этими словами Кои поднялась. В эти мгновения она была похожа на черноволосого Левиафана, чудовище, вынырнувшее из морских глубин, — с ее тренированного мускулистого тела стекала вода, раскосые черные глаза горели воинственным огнем.

* * *

Над Сумидой стоял туман. На рынке Цукидзи утренний улов был уже распродан, но торговля другими продуктами шла бойко — закупалась провизия для лучших ресторанов Токио: им еще предстояло кормить посетителей обедом и ужином.

Возле рынка остановился сверкающий стального цвета «Мерседес», из него вышли Большой Эзу и Кои. Пройдя мимо рыбных лотков, с которых струями воды смывали остатки рыбьей требухи и чешуи, к торговому ряду под номерами 5 — 9, токийский мафиози и его спутница нырнули в небольшой ресторанчик, располагавшийся неподалеку. Это был скорее не ресторан, а кофейня, мест на двенадцать и площадью около двенадцати квадратных метров. У стойки никого не было, кроме человека средних лет, одетого в темно-серую тройку. По виду он походил на чиновника. Кои всмотрелась в посетителя получше и вдруг узнала в нем вице-директора из администрации Каги. Она прекрасно помнила, как этот администратор просадил кучу денег в одном из игорных домов, принадлежащих Большому Эзу и как, по его указанию, Фукуда дала согласие хозяину казино на очередную ссуду денег под расписку азартному вице-директору.

Большой Эзу и чиновник кивнули друг другу, но и только. Не последовало никакого традиционного приветствия, обмена именами и прочее. Большой Эзу не представил Кои, и у нее на миг появилось чувство, что она находится в кабинете у Кунио Миситы, не замечавшего своей секретарши, как не замечают удобную мебель. Но это чувство возникло и тотчас исчезло.

Большой Эзу заказал себе асари — нечто вроде супа из морских моллюсков, а Кои попросила официанта принести ей оякони — горячее блюдо из яиц и жареного репчатого лука, а также три ломтика торо сасими.

— Вы должны мне крупную сумму Денег, — сказал Большой Эзу администратору Каги.

— Я не могу заплатить сейчас.

— Понимаю. Я буду вполне удовлетворен, если вы вернете мне эту сумму с процентами.

Кои смотрела на мужчин — их лица ничего не выражали, и постороннему наблюдателю могло показаться, что речь шла об обыденных, ничего не значащих вещах, но при последних словах Большого Эзу его собеседник трусовато втянул голову в плечи и в ответ ничего не сказал, только кивнул. Лица чиновника Кои не видела.

— Мне известно, что у вашей компании есть совместное предприятие с Кунио Миситой. Что это за предприятие? — спросил Большой Эзу.

Чиновник с минуту подумал, а потом сказал:

— Наши сотрудники два года назад столкнулись с определенными технологическими проблемами. Мы думали, что зашли в тупик, но появился Мисита и начал с нами переговоры.

— А как Мисита узнал о ваших проблемах? — спросил Кои.

— Хороший вопрос. Мы не можем найти на него определенный ответ до сих пор. Как мне кажется, у Миситы был или есть осведомитель, работающий в нашей компании.

— И все-таки, — задумчиво произнесла Кои, — хотелось бы точно знать, из какого источника Мисита получал информацию.

— Так или иначе, — продолжал говорить чиновник, не обращая внимания на замечание Кои, — Мисита нашел применение нашей технологии. Мы не хотели полностью раскрывать Мисите секрет технологического процесса, но сами не могли найти этому процессу никакого применения. В создавшихся условиях обе компании сочли полезным начать между собой сотрудничество.

— Так... — Большой Эзу положил в рот ракушку, высосал ее содержимое и выплюнул пустую ракушку на стол. — Значит, совместное предприятие не занимается исследовательскими работами?

— Нет, — ответил вице-директор. — Оно занимается производством.

— Производством чего?

— Точно не знаю. Наша компания нелегально поставляет партии гафния для этого совместного предприятия, это все, что мне известно.

— Гафний? Что это такое, черт возьми? Вице-директор рассказал Большому Эзу о применении гафния в качестве материала для изготовления контрольных стержней ядерных реакторов и о том, что стержни из гафния служат гораздо дольше стержней, изготовленных из традиционных металлов.

— Вполне вероятно, что предприятие изготавливает различные детали для ядерных реакторов, — сделал вывод вице-директор.

— Ядерные реакторы? — Большой Эзу покачал головой. Лицо его выражало сомнение: он ожидал совсем другой информации. — Но Кунио Мисита всегда был далек от ядерной промышленности, — эта отрасль индустрии не входила в сферу его интересов.

— Раньше он не интересовался ядерной промышленностью, а сейчас ситуация изменилась.

— Кто продает Мисите гафний?

— Одна западногерманская фирма, принадлежащая подданному Аргентины по имени Эстило.

— Занимается ли фирма Эстило производством гафния? — спросила Кои.

— Откуда мне это знать?

Большой Эзу вопросительно посмотрел на Кои, и она объяснила:

— Мне знакома эта западногерманская фирма. Она имеет ряд контрактов с компанией Миситы. Аргентинец Эстило — человек средних лет, маклер, специализирующийся на разных видах металлических изделий и сырья, такого, как, например, гафний. — Кои помолчала, потом пытливо посмотрела на вице-директора. — Если фирма из Западной Германии не производит гафний, то тогда у кого она его покупает?

— Понятия не имею, — ответил вице-директор. — Думаю, этого не знает даже Тен-сан — директор компаний Kara Фумида Тен. — Я лично не располагаю практически никакими сведениями о фирме Эстило. Могу сказать только, что эту фирму в Японии представляет «Будоко Ассошиэйтед».

— Юридическая фирма? Но она огромная. Кто конкретно ведет дела с фирмой Эстило?

— Не знаю. Я и о «Будоко» узнал совершенно случайно. Обычно я подписываю счета, предназначенные для оплаты нашей компанией. Счетов «Будоко» я видел всего один раз. Повторяю, тот счет попал мне в руки случайно.

Большой Эзу закончил есть и прищелкнул языком от удовольствия, — еда была очень вкусной.

— Можете ли вы сообщить мне еще что-нибудь полезное? — спросил он у чиновника.

— Пожалуй, нет, — ответил тот. К завтраку вице-директор не притронулся и выглядел так, словно давно забыл, что такое аппетит. — Хотя... Есть кое-что. Инициатором создания совместного предприятия был не Мисита. В переговорах участвовал американец.

— Бизнесмен?

— Не похоже. Нам американца представили как мистера Смита. Вам это о чем-нибудь говорит?

Большой Эзу утвердительно кивнул, встал и бросил на стол несколько йен. Кои поднялась вслед за Большим Эзу, и они вышли из кофейни. Народу на рынке стало меньше, и теперь не нужно было пробираться сквозь толпу.

— Итак, — начал Большой Эзу, — в поле нашего зрения появились новые интересные личности. Как выяснилось, охотиться надо не на Хитазуру и Миситу, а на какого-то неизвестного из самой крупной в Токио юридической фирмы и Кагу. Каким, спрашивается, образом, Хитазура оказался замешан во всю эту историю? Мы так и не приблизились к решению одной из наших задач: узнать, что связывает Миситу и Хитазуру. Впридачу появился еще какой-то загадочный американец. Ты, случайно, не помнишь мистера Смита или другого американца, не похожего на бизнесмена, с которым бы Мисита имел контакт?

— Нет.

— Ладно, оставим это на время. Почему, скажи мне: вопрос о том, откуда приходит гафний, так тебя заинтересовал?

— На мой взгляд, те сведения, которые мы только что получили от вице-директора компании Каги как-то не складываются в единое целое.

— Думаешь, любитель азартных игр нам солгал?

— Нет, не думаю. Он слишком вас боится. Скорее всего, он просто не в курсе. Так же, как и мы. Мы представляем себе ситуацию в общих чертах и вряд ли сможем сделать какие-либо конкретные, а тем более правильные выводы.

Какое-то время они шли молча; Большой Эзу обдумывал слова Кои. Наконец он спросил:

— Есть у тебя другие соображения?

— Да. Расшифрованным записям из тетрадей Сакаты следует найти достойное применение. Давайте используем их для того, чтобы заставить Хитазуру заговорить.

Большой Эзу, не дослушав, отрицательно покачал головой.

— Я почти уверен, что Хитазуре известно содержимое тетрадей. Не забывай, записи расшифровал его брат. Я не хочу рисковать только затем, чтобы потом попасть впросак.

— Тогда используйте информацию Сакаты против Кунио Миситы.

— Скорее всего я так и сделаю. Но не сейчас. Тетради — наш единственный козырь. Зачем стрелять, если мы можем добиться своего, просто показав оружие?

— Согласна. — Кои кивнула. — И вот еще что. Когда вице-директор компании Каги упомянул «Будоко Ассошиэйтед», я вспомнила одного человека. Я о нем не подумала раньше, когда вы просили меня назвать имена людей, с которыми Мисита виделся довольно часто. Этот человек — молодой адвокат, его зовут Йен Ясувара. Он — компаньон «Будоко». Вы о нем когда-нибудь слышали?

— Я-то слышал, но удивительно, что о нем знаешь ты. Йен Ясувара был тем самым парнем, из-за которого разгорелась смертельная вражда между Фукудой и Тори Нан. Фукуда начала встречаться с Йеном главным образом потому, что Большого Эзу интересовали сделки, которыми занимался молодой юрист. Фукуда получила задание выяснить, что можно сделать в создавшейся ситуации и устроить все в соответствии с интересами своего босса. То, что Фукуда вступила в близкие отношения с Йеном, никоим образом Большого Эзу не волновало. Беспокоило его лишь одно — Фукуда никак не могла вывести своего любовника на чистую воду: он оказался крепким орешком — не раскусишь. А потом на сцене появилась Тори Нан, и заварилась каша! Сердце Фукуды, как неожиданно выяснилось, не успело окончательно окаменеть, в нем осталось место для человеческих чувств. В результате кончилось все тем, что Большой Эзу так и не получил информацию, которой добивался. И вдруг еще новость! Йен Ясувара имеет деловые отношения с Миситой! Что же их связывало? Может, их отношения и есть недостающее звено в цепочке событий?

— Что за дела были у Ясувары с Миситой?

— Не могу ничего сказать по этому поводу. Мисита никогда не встречался с Ясувара в своем офисе. Фактически я узнала о юристе лишь благодаря случаю, странному стечению обстоятельств. Во время переговоров нашей компании с компанией Каги был момент, когда переговоры зашли в тупик, Мисита был сильно озабочен таким положением дел и, если уходил из офиса, оставлял мне один и тот же номер телефона, где я всегда могла бы его найти или передать по этому номеру нужную информацию. Он также просил меня не занимать телефон с двух до трех часов дня. Разумеется, я не задавала лишних вопросов. Итак, когда наступил кризис в ходе переговоров, я несколько раз была вынуждена звонить по загадочному номеру.

— Это был номер телефона «Будоко»?

— Подождите, это еще не конец истории. Трубку снимала женщина. По тому, как она говорила, я сделала вывод, что она — не профессиональный секретарь. Если я звонила не в офис и разговаривала не с секретарем, то тогда куда же я звонила? Я предположила, что это было частное владение, но ошиблась.

Однажды днем, во время отсутствия Миситы, в офис принесли конверт с какими-то бумагами, имевшими, по-видимому, большое значение, потому что конверт принес курьер, а обычно тексты документов передаются по факсу. Конверт был запечатан красной сургучной печатью, с эмблемой компании Каги. Я позвонила Мисите по тому номеру, и босс приказал мне привезти бумаги к нему. Но предупредил, чтобы я не брала служебную машину, а ехала на метро. Тогда я, естественно, подумала, что он хочет поскорее получить документы, и метро в плане времени — более надежный вид транспорта, чем автомобиль, который может застрять в уличной пробке. Как я узнала позднее, Миситу интересовало не время, а секретность. Я нашла его в частном клубе в районе Синдзюку в компании с Йеном. Женщина, отвечавшая на телефонные звонки, охраняла вход в комнату не хуже орлицы, защищающей от врагов гнездо с птенцами. Эта женщина сообщила мне, что у нее есть собственный акачочин, но за свою работу здесь она получает гораздо больше. В ее обязанности входит обеспечение полнейшей конфиденциальности встреч «особых» клиентов.

— Н-да, дельце становится с каждой минутой все интереснее и занимательнее, — сказал Большой Эзу. — Мисита и Ясувара обстряпывали такую сделку, что вынуждены были оставить свои респектабельные конторы и встречаться тайком. Так. А теперь ответь мне: почему Мисита решил не таиться от тебя? Он так сильно тебе доверял?

— Нет, доверие здесь было ни при чем. Мисита не принимал меня всерьез. Я настолько хорошо делала свою работу, что мое присутствие босс едва замечал. Для Миситы я была не более чем живым компьютером с руками, ногами и головой. Машиной, не имеющей индивидуальности.

Большой Эзу усмехнулся:

— Ну и дурак твой босс.

* * *

Йен Ясувара жил в новом, опрятном доме в районе Минато. Очевидно, преуспевающий юрист был лишен зазнайства, заставляющего богачей выставлять напоказ свое богатство и гордиться этим перед лицом многочисленных глупцов, которые относятся к собственности других очень неравнодушно. Человеческая глупость! Большой Эзу делал немалые деньги на человеческой глупости, благодаря ей он процветал!

Сверкающий «Мерседес» стального цвета ехал мимо аккуратных зеленых улиц к дому Йена Ясувары. У дома машина остановилась, ко мотор остался включенным. За рулем «Мерседеса» сидел Большой Эзу.

— Ты узнаешь его? — спросил Большой Эзу у Кои.

— Да.

Если Кои ответила «да», значит, так оно и будет. Большой Эзу никогда не сомневался в ее словах. Он безгранично доверял ей. Кои не имела привычки лгать — ей это было не нужно. Она с полным безразличием относилась к реакции других людей на свои слова и поступки. С одной стороны, эта черта характера Кои являлась ее достоинством, а с другой, подобное равнодушное отношение к общественному мнению подразумевало вседозволенность, и это беспокоило Большого Эзу. Хорошо, конечно, когда из крана под большим напором течет вода, но что делать, если хочешь закрыть кран, а он не работает?

Время было довольно позднее, на фоне бронзового неба горели миллионы ярких звездочек — огни вечернего Токио.

Большой Эзу и Кои весь день потратили на поиски Хитазуры и Тори Нан, но, несмотря на широкую сеть осведомителей, им так и не удалось выяснить, где находятся их враги. Многообещающее утро вылилось в бестолковый, беспокойный день, и неизвестно было, чем закончится вечер. Получив заверения своих людей в том, что к полуночи Хитазура и Тори Нан будут найдены, Большой Эзу отправился вместе с Кои на встречу с Йеном Ясуварой.

Ничего не подозревающий Йен шел домой, когда Кои остановила его. Адвокат был явно недоволен тем, что его потревожили, но Кои сказала что-то ему на ухо, и лицо Йена из недовольного стало белым от страха. Большой Эзу плотоядно улыбнулся. Кои открыла заднюю дверцу «Мерседеса» и, впихнув Йена в машину, быстро скользнула вслед за ним и уселась рядом.

— Вы красивый молодой человек, — сказал Большой Эзу, нажимая на газ. — Вы должны иметь успех у женщин.

— Кто вы такие? — резким, напряженным голосом спросил Йен. — Что вам от меня нужно?

Большой Эзу заметил, что адвокат, хотя и был до смерти напуган, смотрел на Кои не отрывая глаз. «Тем лучше, — подумал Эзу, — я останусь в тени. Это работа Кои, пусть она ее и делает».

— Красота, по моему мнению, — продолжал свою речь Большой Эзу, — это дар свыше. Красоту не следует воспринимать как само собой разумеющееся.

— Да что за чушь вы тут несете? — возмутился Йен, стараясь казаться сердитым, но выглядел он еще более напуганным, чем когда сел в машину.

Сидевшая рядом с Йеном Кои подняла правую руку и вонзила ему в щеку острый и длинный, покрытый кроваво-красным лаком ноготь мизинца. Йен дернулся от боли и ужаса и попытался отстраниться от своей ужасной соседки, но та уже вцепилась ему левой рукой в плечо, как клещами, и с нажимом повернула ноготь в ране, вонзая его глубже.

— Вы!.. — завопил ошалевший Йен, — как вы смеете?

— Не волнуйтесь так, господин Ясувара, — издевательским тоном проговорил Эзу, — мы решили немножко поразвлечься.

Кои провела ногтем вниз, и на щеке несчастного адвоката образовался глубокий продольный порез; потекла кровь, и скоро отутюженный воротник белоснежной рубашки Йена насквозь пропитался густой алой жидкостью. Кровавые капли падали на бежевато-голубой галстук и дорогие шелковые подтяжки.

— Господи, помоги мне, — прошептал Йен.

— Кажется, сейчас наступил подходящий момент для нашего разговора, — заметил Большой Эзу.

— Разговора? Это все, чего вы хотите? Почему было не сказать об этом с самого начала?

— Разговор будет серьезный, и, надеюсь, мы ясно дали вам это понять, — продолжал Эзу. — Я делаю деньги на добывании информации, господин Ясувара, и сегодня я благодаря вам должен прилично заработать.

— Вы ошибаетесь. Вы меня с кем-то путаете. Иногда подобные вещи случаются.

Большой Эзу пропустил этот жалкий лепет мимо ушей.

— Вы имеете деловые отношения с двумя людьми. Имена этих людей — Кунио Мисита и Фумида Тен, директор компании Каги. Я не ошибся?

— Вы якудза, не так ли? — ответил ему Йен вопросом на вопрос и в ужасе уставился на приблизившийся к его лицу кровавый ноготь, похожий на клюв ястреба.

— Какая вам разница, кто мы такие? — холодно спросил Эзу. — Это не ваше дело. Вам задали вопрос. Будьте любезны быстро на него ответить.

— Отпустите меня. Я не знаю этих людей. Кровавый ноготь молнией метнулся к щеке Йена, и через секунду на ней красовалась еще одна кровавая рана. На этот раз Кои распорола щеку без лишних раздумий.

— Мисита и Тен — ваши клиенты?

— Да, — моментально подтвердил Йен. Стараясь не выпускать из поля зрения ноготь Кои, он рисковал получить косоглазие.

— Что вы знаете о западногерманской фирме, принадлежащей аргентинцу Эстило?

— Послушайте, если я отвечу на этот вопрос, у меня будут большие неприятности.

Большой Эзу рассмеялся.

— Но вы не понима... — диким голосом завопил Йен, когда кровавый ноготь вонзился ему под правый глаз. Адвокат хотел было отодвинуть голову назад, но Кои не дала ему сделать это.

— Да, да! — закричал Йен. Глаз его залило кровью, по щекам потекли слезы. — Хорошо, я скажу. Фирма Эстило наняла меня для того, чтобы я помогал ей перевозить необычный груз с места на место.

— Что вы имеете в виду под словом «необычный»? Незаконный? Скорее всего именно так. А выражение «с места на место» означает, по всей видимости, провоз груза через таможенные границы?

Йен Ясувара молчал, и Кои, намочив свой палец его кровью, вымазала ему рот. Адвокат всхлипнул и сказал срывающимся голосом: «Да».

— Откуда Эстило получает гафний? — спросила Кои, и Йен подпрыгнул на месте от неожиданности, — он и не подозревал, что женщина, сидящая рядом с ним, может говорить человеческим языком.

— О, пожалуйста, прошу вас, — захныкал Йен. Кои зловеще склонилась над адвокатом, и тот, дрожа как осиновый лист, заговорил:

— Эстило покупает гафний у французской фирмы «Ля Люмьер д\'Ор». Эта фирма — частная, но ее патронируют американцы.

— Не является ли собственником фирмы тот американец, который сопровождал Кунио Миситу во время переговоров с Кагой о создании совместного предприятия? — немедленно среагировала Кои.

— Не знаю.

— Но скорее всего, это именно он.

— Не думаю, — возразил адвокат, — я считаю, что «Ля Люмьер д\'Ор» — не более чем перевалочный пункт, удобный для транспортировки партий гафния. Поверьте моему опыту. Кроме того, американец, интересующий вас, мало походит на бизнесмена.

Уже второй раз Кои слышала о том, что загадочный американский подданный не был похож на бизнесмена.

Вице-директор компании Каги сказал то же самое, что и Йен Ясувара.

— Kara покупает гафний непосредственно у Эстило?

— Нет. Собственно говоря, для этой цели я и понадобился: с моей помощью мы устроили дело так, чтобы Ми-сита покупал гафний через один банк на Карибском острове Монсеррат; банк же, не подозревая ни о чем, оплачивает счета несуществующего, фиктивного треста. Так что Мисита официально не имеет ни малейшего отношения ни к гафнию, ни к немецкой фирме.

— Как так? — вмешался Большой Эзу. — Кто-то же должен представлять этот фиктивный трест? Он не может существовать сам по себе.

— Разумеется, не может, — подтвердил Йен. По его лицу ручьями тек пот, смешиваясь с кровью. — Существует третье лицо.

— Да? Кто же это?

Йен колебался лишь мгновение и, прежде чем кровавый ноготь приблизился к его глазу, выпалил: «Хитазура!» и обмяк, как мяч, из которого выпустили воздух.

«Вот оно что, — подумал Большой Эзу. — Наконец-то мы нашли ключ к головоломке! Даже Какуэй Саката не осмелился изложить этот факт в своих записях».

— Трудно поверить, не правда ли? — обратился Эзу к Кои. — Хитазура, Мисита и Kara — все трое замешаны в этой миленькой истории с гафнием.

— Почему, — спросил он у адвоката, — Мисита и Хитазура пошли по незаконному пути, чтобы создать предприятие по производству деталей для ядерных реакторов? Секретное предприятие, о котором никто ничего не знает.

— Потому что в Японии законы, касающиеся атомной промышленности, слишком строгие. Кроме того, совместное предприятие не только делает ядерные реакторы, но и продает их.

— Продает, и по выгодной цене, конечно?

— Не совсем так. У предприятия — единственный покупатель. — Йен говорил таким голосом, словно на мгновение увидел свое будущее и понял, что оно не сулит ему ничего хорошего. — Сделку устроил я, так что отвечаю за свои слова. Товар уходит в Россию. А покупатель — организация «Белая Звезда», которая объединяет националистов всех республик бывшего Советского Союза.

* * *

Свет погас, но в темноте Ирина видела Одиссея даже лучше, чем при свете. Странно светящаяся кожа космонавта в темноте начинала фосфоресцировать. Ирина необыкновенно хорошо чувствовала себя в соленой воде бассейна, плавая рядом с Одиссеем и дельфином.

— Я должен тебя предупредить, — сказал космонавт. — Во время полета к далеким звездам я подвергся действию космических лучей и получил, судя по всему, изрядную долю радиации.

— Неужели и в космосе существуют ловушки для человека?

— А тебя моя внешность не волнует? — вопросом на вопрос ответил космонавт.

— А почему она должна меня волновать? Ларе и Татьяне все равно, не так ли?

— Они на работе, пойми. И ко многому привыкли.

Ирина дотронулась до Одиссея и сказала:

— Извини, что я так легкомысленно говорила о твоей беде.

— Не извиняйся, — ответил Одиссей, и широкая улыбка осветила его лицо, словно солнышко мелькнуло над водой. — К сожалению, люди, окружающие меня, не отличаются большим чувством юмора. Мне так скучно с ними.

— Ну, это Марс сплоховал, — заявила Ирина и вдруг вскрикнула от неожиданности: дельфин проплыл у нее между ног.

— Ты ему нравишься, — сказал Одиссей. — Я думал, дельфин будет к тебе ревновать.

Дельфин подплыл к Ирине, громко прищелкнул, и Ирина погладила его симпатичную морду.

— Арбат знает, что я не собираюсь забирать его у тебя.

— Верно. Дельфин все знает.

Животное резвилось в воде, поднимая волны, соленые брызги фонтаном взмывали вверх, и Ирина совершенно расслабилась; в присутствии этих двух удивительных существ она ничего не боялась, и измученная ее душа стремилась к ним, хотя до этого момента она пряталась глубоко внутри ее, подобно тому, как прячется улитка в своем домике.

— Скажи, Одиссей, а что еще знает Арбат?

— Это Волков интересуется? — глаза космонавта стали светлыми-светлыми, еще светлее, чем его бледная кожа.

— Нет. Зачем ему это?

Наступило недолгое молчание, и даже дельфин притих.

— Да, ему это вряд ли интересно, — согласился Одиссей.

— Не очень-то тебе нравится Марс Волков.

— Давай не будем о нем говорить. Предмет для беседы довольно неинтересный.

— А как ты познакомился с Наташей Маяковой?

— Когда я вернулся из космоса, ни бассейна, ни дельфина еще не было. Я маялся от скуки, и меня повезли в Москву, в театр. Шла «Чайка» Чехова. Наташа играла в этом спектакле и произвела на меня сильное впечатление. Я попросил, чтобы меня познакомили с актрисой. Она — необыкновенная женщина.

— Это правда. Я тоже полюбила Наташу, хотя сначала она мне не очень понравилась. Некоторые люди при близком знакомстве оказываются совсем не такими, какими кажутся вначале. И получается, что они как бы дурачат других.

— Это лучше, чем дурачить самих себя. Ирина подплыла ближе к Одиссею.

— Здесь, кроме нас, есть еще кто-нибудь? — спросила она.

— Волков ушел. Лара и Татьяна спят. Мы одни, если не считать, конечно, мониторов. Но они, кроме щелканья Арбата, ничего не улавливают.

— Как ужасно, когда за тобой следят.

— Можешь попробовать на себе.

— Я поговорю с Марсом, может быть, он сделает что-нибудь?

Одиссей, откинув назад голову, рассмеялся.

— Поговори. Жаль только, что я не буду при этом присутствовать и не услышу его ответ.

— А что ты смеешься? У Марса есть власть.

— Н-да. Ну, если ты уговоришь его увести своих сторожевых псов, я буду тебе глубоко благодарен.

— А тебе не надоел этот бассейн? — задала очередной вопрос Ирина.

— А тебе не надоела Россия? — передразнил ее Одиссей.

— Ты шутишь, что ли?

— Ни в малейшей степени. Я серьезен, как никогда. Свобода — не объект для шуток.

— Ты прав. Я устала от жизни здесь.

— Замечательно. Первый шаг в нужном направлении. Ирина рассказала бы Одиссею все: о Кембридже и славных студентах, о кока-коле и пицце, рок-н-роле и многом другом, но слова застряли у нее в горле и никак не хотели выходить наружу.

Одиссей какое-то время плавал в молчании. Он смотрел в потолок, словно мог видеть сквозь него ночное небо и звезды, закрытые большой тучей, нависшей сейчас над городом, словно у него были не глаза, а радары. Ирина уже привыкла к частым паузам в их разговоре, они внезапно возникали и так же внезапно кончались. Молчание Одиссея не означало, что он забыл о ее присутствии или не слушает ее, как раз наоборот: он находился в состоянии напряженного внимания. Позднее Ирина поняла, что долгие паузы в разговоре с Одиссеем — не паузы вовсе, а просто иная форма общения.

— А что ты увидел там, далеко, среди звезд? Одиссей будто застыл, и глаза его, похожие в этот момент на глаза дельфина, заблестели подобно лампам, развешанным повсюду в помещении, где находился бассейн.

— А как ты узнала о том, что я что-то видел? — с неподдельным удивлением спросил космонавт у Ирины.

— Не могу сказать. Я не совсем понимаю. — Ирина была изумлена не меньше, чем Одиссей. — Я будто услышала слова. Или увидела какой-то образ...

— Я думал сейчас о той части моей души, что осталась в космосе. Или не души, не знаю, Просто части меня.

— Какой части?

— Точно не знаю. Это не нога и не рука. — Одиссей подумал, подыскивая подходящее слово. — Часть моей сущности во время того неудачного полета исчезла, сгорела, что ли. Но, потеряв эту часть, я получил взамен новую. А потом уже я потерял кусочек этого нового, и это ужасно. Понимаешь? Или все это кажется тебе полной белибердой? Бессмыслицей?

— Не более, чем все остальное в этом мире.

— Но то, о чем я говорил сейчас, не имеет отношения к нашему миру, — терпеливо продолжал объяснять Одиссей. — Ни к тому миру, в котором мы живем, ни к любому другому, который ты можешь себе представить.

Ирина ничего не ответила. Она как бы полностью растворилась и плыла в фосфоресцирующем пространстве, и все окружающее казалось ей далеким-далеким, она словно попала в другое измерение, и случилось это так, что она даже не успела ничего заметить.

— И все-таки я постараюсь тебе получше объяснить. Мне так необходимо поделиться этим хоть с кем-нибудь, кроме Арбата. Марс Волков не в счет — ему такого никогда не понять. — Одиссей облизнул сухие губы. — Представь, что я тебе говорю: «Вот огонь. Сунь в пламя руку». Ты, естественно, будешь думать, что, сделав это, обожжешься. Или, если я заведу тебя на крышу высотного дома и скажу: «Прыгай вниз!» Что ты подумаешь? Что ты упадешь и разобьешься, верно? А если нет? А если ты не обожжешься и не разобьешься? Представь другое. Шесть часов утра, время рассвета, ты выходишь на улицу, а солнца нет. Какое ты испытаешь чувство? И это чувство будет сродни тому, что я испытал в космосе. Вселенная бесконечна, и, следовательно, бесконечно число понятий о вещах и материях. Только реальность, та действительность, в которой мы существуем, имеет начало и конец. Но реальность огромна, она пересекается с временем и не всегда подчиняется его законам.

— Я поняла так, что ты — вроде как беженец, бездомный; что-то изменилось в тебе, когда ты был в космосе, тебе открылся путь в другую реальность, в другой мир, а мир, в котором мы живем, перестал быть твоим домом. Правильно?

— Правильно. — Лицо Одиссея смягчилось, напряжение исчезло. — Ты выразила мысль как нельзя лучше.

\"И почему я на удивление хорошо понимаю все, о чем говорит Одиссей? — думала Ирина. — Возможно, причина во мне. Я чем-то похожа на него, я тоже живу одной жизнью, а часть моего существа живет другой, принадлежит другому миру. Происходит какое-то ужасное раздвоение, а то и растроение личности. Слова Одиссея для меня полны глубочайшего смысла, но почему это так, я не могу объяснить. Слава Богу, что мы одни здесь и никто не слышит наш разговор, иначе принял бы нас обоих за сумасшедших.

— Если бы ты знала, как мне нужен человек, который бы понимал меня! — воскликнул Одиссей. В глазах его стояли слезы. Он вдруг начал смеяться, покрывая горячими поцелуями глаза, щеки, губы Ирины. — Подумать только! И это именно Волков привел тебя сюда, спасение мое!

Когда Одиссей дотронулся до Ирины, она вздрогнула, и ее сердце затрепетало, как испуганная птица, и вскоре обжигающее пламя охватило не только тело, но и разум Ирины. Взаимопонимание, возникшее между ней и Одиссеем, прочной нитью протянулось от ее души к его душе, и навечно связало их вместе, в одно целое.

— Космос жесток, — говорил Одиссей, и Ирина не только слышала его слова, но и чувствовала их, словно они были осязаемыми предметами, — он притягивает к себе, как магнит, как сладкоголосая сирена, до тех пор, пока сердце не открывается ему навстречу, и тогда... Ты делаешь шаг вперед, ступаешь в неизвестные темные воды — пространство между звездами, — и обнаруживаешь, что дна нет, и проваливаешься в это пространство, в его всепоглощающую тишину, и с удивлением узнаешь, что это не тишина, что ты можешь разговаривать с этим пространством, понимать его, и твой неразвитый, ленивый человеческий мозг меняется, начинает воспринимать все по-новому... Уходит сознание того, что ты — человек, ты становишься частью этого неведомого мира, растворяешься в нем, и остается только полное и совершенное взаимопонимание, и только это важно. Ничто не избавляет людей от одиночества, но там одиночеству нет места. Божественный свет наполняет душу, и ты становишься сродни ангелам.

От охвативших ее чувств Ирина испытывала легкое головокружение. Близость тела Одиссея и удивительное единение душ слились в одно ощущение, в водоворот эмоций и мыслей, и она с жадностью окунулась в этот водоворот. Над темной поверхностью воды бассейна пульсировали концентрические круги: реальность (время) энергия — реальность (время) энергия... И вода стала горячей, и горячим стал воздух, и легкие, как мехи, качали кислород в кровь, а кровь уже не пульсировала, а пела...

Окружающий мир исчез, остались только Ирина и Одиссей — две звезды в темноте Вселенной, и Одиссей был близко-близко, и был частью Ирины, и был внутри нее.

Ирина не заметила, когда и как произошло их соитие, ей казалось, что так было давно, всегда. «Божественный свет наполняет душу, и ты становишься сродни ангелам...» Ирина знала г что она больше не одинока, что пришел конец ее мучениям. Их близость не была просто физическим актом, но актом психологическим, эмоциональным, и даже символическим. Наконец-то она могла отдать всю себя, каждую клеточку своего тела, не думая, не страдая, не испытывая страха, ревности или скуки, и целиком принять того, кого любила, кого хотела, таким каким он был, плохим или хорошим; растворилась темнота в ее душе, ушла безвозвратно, потому что, обнимая Одиссея, растворяясь в нем, она примирилась сама с собой, и та ее часть, которую она всегда ненавидела, которой боялась и хотела отторгнуть от себя, не была больше инородной частью.

Грудь Ирины соприкасалась с грудью Одиссея, ее соски терлись о его гладкую странную кожу, ее руки обнимали его, пальцы чувствовали искривленный позвоночник, но ничего похожего на страх или отвращение не было в ее сердце — таким был Одиссей и таким она его любила.

Она открыла глаза, чтобы видеть его лицо, и вздрогнула от неожиданности, когда и его глаза распахнулись и с любовью посмотрели на нее; она окунулась в их глубину и узнала все, что случилось с ним в далеком необъятном космосе, среди звезд. Она видела то, что видел он, чувствовала то же, что чувствовал он, и два их сердца бились в унисон: их биение — тиканье космических часов в черном океане реальности — времени — энергии.

Во время близости, когда бедра Ирины двигались все быстрее и быстрее, а плоть тяжелела, наполнялась сладким ожиданием и изнывала от желания, Ирина увидела, почувствовала то загадочное неведомое существо, которое Одиссей встретил в космосе, которое показало ему вселенную (время) реальность; существо, пульсирующее, как сердце, существо с жидкими костями и твердыми мускулами, с органами чувств, собранными в звездчатый пучок, напоминающий голову, существо с телом, очертания которого уловить было невозможно, потому что тело его существовало одновременно в двух-трех измерениях и постоянно переходило из одного измерения в другое.

Одиссей не сошел с ума, а если он был сумасшедшим, то и Ирина стала сумасшедшей тоже. Два безумца. Но если это так, если все это было безумием, Ирина считала такое безумие счастьем и благодарила судьбу за такой чудесный дар.

Мгновение спустя тело Ирины уже содрогалось в сладостном экстазе, и Одиссей достиг вершины наслаждения одновременно с ней, и извержение было таким бурным и сильным, а его член проник так глубоко, что Ирина испытала оргазм вторично, со стоном прижавшись к груди Одиссея и слыша его стон не только ушами, но всем своим существом.

Вокруг них по воде шла сильная рябь; вода скрыла их, защитила от любопытных глаз, омыла и обласкала. Дельфин плавал на другом конце бассейна, спокойный, молчаливый, счастливый, потому что Одиссей был счастлив, довольный, потому что Одиссей был доволен.

Прошло много времени, пока Одиссей наконец оторвался от Ирины, вышел из нее, но Ирина не ощутила ни горького чувства, ни пустоты и внутренней неудовлетворенности, как обычно случалось с ней после окончания акта. Она полна была новыми образами, ощущениями, знаниями; она протянула руку и дотронулась до Одиссея, чтобы узнать: а вдруг у него вместо костей — жидкая субстанция?

Одиссей засмеялся и сказал, прочитав мысли Ирины:

— Нет-нет, пока еще нет. Но, может быть, однажды...

Ирина все еще дрожала, никак не могла прийти в себя. Все было так чудесно, необыкновенно, и только одна мысль угнетала ее: она лгала Валерию, Марсу, Наташе. Но она не хотела лгать Одиссею. И поэтому, стараясь не думать о последствиях, Ирина призналась:

— Марс просил меня кое-что у тебя узнать. Одиссей ничего не ответил. Дельфин подплыл ближе и посмотрел на Ирину странным напряженным взглядом. Она судорожно сглотнула слюну и на мгновение пожалела, что начала этот разговор, но продолжала говорить дальше:

— Марса интересует, откуда ты достал документы величайшей секретности, доступ к которым имеют немногие. — Ирина наблюдала за реакцией Одиссея затаив дыхание. — Ты сердишься на меня?

— Да ты что? Напротив, я благодарен тебе, что ты мне это сказала.

Ирина обвила руками шею Одиссея, прошептала:

— Я должна была сказать тебе с самого начала.

— Разве?

— Я не хочу тебе лгать. Никогда.

— Похвальное намерение. — Одиссей улыбнулся. Он произнес эту фразу таким тоном, что было ясно, — подобное желание он считает практически неосуществимым.

— Мне бы хотелось... — начала Ирина и замялась. — Мне нужен человек, которому я бы полностью доверяла, на которого могла положиться, не боялась бы рассказать ему все-все.

— А Волков не годится на эту роль? «Ну вот, — подумала Ирина, — наступил тот самый момент. Я должна рассказать. Одиссей поймет, обязательно меня поймет». И, набрав в легкие побольше воздуху, Ирина начала сбивчиво рассказывать:

— Я была в Америке, в Бостоне. Работала там какое-то время. Встречалась со студентами — в Кембридже полно студентов из самых разных стран. Мне все там нравилось: университет, студенты, бесконечный обмен мнениями, вообще, атмосфера студгородка. Я буквально ходила пьяная от всего этого. А потом, когда вернулась в Москву, очарование кончилось; я стала скучать по студентам, по Кембриджу, по Америке. Я оставила часть своей души там, в другом полушарии. Я была безнадежно влюблена и не находила себе места. Можно ли влюбиться в город, в университет? Почему нет? Но я страдала от этой любви, тоска по Америке камнем лежала у меня на сердце. — Ирина остановилась и перевела дух. Дельфин подплыл ближе, у него был такой вид, словно он тоже слушал. — Теперь я знаю, какие чувства испытывала шекспировская Джульетта. Часто любовь и страдание неотделимы друг от друга.

— Да, — согласился Одиссей. — Это правда. И воспоминания тоже часто причиняют боль. Воспоминания о том, что было и чего не было, грустные мысли о непройденных дорогах, о несовершенных поступках, о непережитых чувствах.

Ирина наблюдала за игрой света и тени на лице Одиссея, и видела на нем печаль, и ощущала эту печаль всем сердцем.