– Можно к вам? – встревает неизвестно откуда взявшийся Нейтан.

Вот вечно он приходит позже всех. Почему? Ладно бы приходил с кем-то – так нет же, он всегда один. Что у него на уме?

– Вот, принес свое прошлогоднее сочинение по книге «Дзен и искусство ухода за мотоциклом», – говорит он, вручая мне тетрадь. На спецкурс по английскому и литературе ходим только мы с Мэл, и вопросы по этой ужасной, ужасной книге будут у нас на экзамене, так что он нас здорово выручил.

– Спасибо, – выдавливаю я.

– Да не за что, если честно. Мне за него «четверку» поставили, и я до сих пор не врубаюсь, о чем эта книга.

– А никто не врубается, – говорит Мэл. – В этом вся суть.

– Ты ее хоть дочитала? – спрашиваю сестру.

Она медлит.

– Ну… типа.

– Слушайте… – начинает Нейтан.

– Ого! – Я листаю его сочинение. – Длинное!

– Да. В Талсе это называлось «Основы литературоведения для поступающих в вузы» – и не зря. Слушайте…

– Дай посмотреть. – Мэл забирает у меня сочинение.

– Проверь, пожалуйста. – Хенна протягивает Джареду листок с решением.

— Это все потому, что тот, кто ее убил, теперь вернулся? Поэтому ты завел этот разговор о маме?

Он быстро пробегает по нему взглядом.

– Ага, все верно. Не понимаю, чего ты так нервничаешь, Хенна, – в матанализе ты шаришь не хуже меня.

— Отчасти, Дей. Но я недавно узнал, что у меня осталось одно незаконченное дело, которое имело непосредственное отношение к ней. И к вам двоим. Вот поэтому я и завел этот разговор, понятно?

– Даже Мередит не шарит, как ты, – отвечает она, хмуро разглядывая свой листок.

Деймиен и Дженель молча слушали, пока я говорил, а говорил я долго. В конце концов я умолк, задохнувшись от подступавших рыданий. Кажется, они впервые увидели, что я плачу о Марии.

– Народ? – пытается привлечь их внимание Нейтан.

— Я так ее любил, так любил вашу маму, словно она была частью меня самого. Я и сейчас, наверное, ее люблю. Люблю!

– Обалдеть! – восклицает Мэл. Она все еще читает его сочинение. – Я бы в жизни так круто не написала. Вот это ты мозг… В сто раз умнее меня.

— Это из-за нас? — спросил Деймиен. — Это и наша вина, да?

– Очень сомневаюсь, – говорю.

– Это вообще что за слово?! – Она тычет пальцем в страницу.

— Что ты хочешь сказать? Я тебя не совсем понимаю.

– Закоснелость, – отвечает Нейтан.

– Много ты знаешь шестнадцатилетних, которые используют в сочинениях слово «закоснелость»? – В голосе Мэл явственно слышны панические нотки. – И почему я не использую слово «закоснелость»?

— Мы тебе ее напоминаем, да? Мы напоминаем тебе о маме каждый день, каждое утро, когда ты нас видишь, ты вспоминаешь, что ее с нами нет. Так?

– Мне было семнадцать. А сейчас восемнадцать.

– Мне тоже, – говорит Хенна.

Я покачал головой:

– И мне, – кивает Джаред.

– А мне девятнадцать! – негодует Мэл. – И я первый раз слышу слово «закоснелость»!

— Может, в этом и есть какая-то доля правды. Но вы мне о ней напоминаете в хорошем смысле, в самом лучшем смысле. Можете мне поверить. Это очень хорошие воспоминания.

Мне исполнится восемнадцать в июне. Джаред старше меня всего на пару месяцев, но я как-то забыл, что в эти два месяца я буду самым младшим в нашей компании. Включая Нейтана, который по-прежнему пытается о чем-то нас спросить.

Они ждали продолжения разговора, не сводя с меня глаз, словно я мог внезапно убежать от них.

– Я хочу расписать мост, – говорит он. – Кто со мной?



— В нашей жизни все время происходят изменения, — сказал я. — У нас теперь есть Эли. Нана стареет. Я снова стал принимать пациентов.

Есть у нас такая традиция: старшеклассники расписывают железнодорожный мост рядом со зданием школы. Обычно пишут всякую скукоту («Джина, Джоэль и Стефани – друзья форэва» (да, да, серьезно, так и пишут – форэва)), откровенные тупости («Нарисую свое разбитое сердце…» – на этом стих заканчивается, потому что автору не хватило места) или угрозы/оскорбления («Андерсен пидор» – про нашего физрука и трудовика, который, на мой взгляд, к сексуальным меньшинствам не имеет никакого отношения). Потом эти надписи моментально замазываются и покрываются другими скучными, тупыми и непотребными надписями, но так уж принято. А когда-то было принято держать рабов и покупать жен. Традиция есть традиция.

— Тебе это нравится? — спросил Деймиен. — Работать психологом?

Понятное дело, это вандализм, поэтому расписывать мост лучше в самое темное время суток. Вообще-то мы и не думали заниматься такой ерундой – мы же как раз из тех «приличных детей», ага. Джаред не стал этого делать даже со своей футбольной командой, когда они одержали победу в последнем матче (закончить сезон со счетом 2:7, йу-хууу, наши рулят!), – а уж когда речь пошла о голубоглазых копах, голубоглазых оленях и хипстерах, почти наверняка умирающих из-за голубоглазых причин, мы и думать об этом забыли.

— Нравится. Пока что.

А Нейтан возьми и предложи.

— Пока что. Очень в твоем стиле, папочка, — заметила Дженни.

– Ты же не отсюда, – сказал я ему за тем обедом. Но поздно: я прямо увидел, как мои друзья загорелись.

– Вот именно. Я ниоткуда. У меня ничего нет. Ни традиций, ни друзей, кроме вас. А тебе я вообще не нравлюсь.

Я фыркнул, но не стал напрашиваться на комплименты. Не то чтобы мне не нравились комплименты, но всему свое время, а сейчас было не до них. Когда я читал автобиографию Билла Клинтона, я не мог отделаться от мысли, что, когда он признавался, что причинил боль жене и дочери, он еще и просил прощения — может быть, потому, что очень нуждался в любви. И может, именно отсюда проистекает его способность сопереживания и сочувствия.

Я молчал так долго, что в какой-то момент возражать стало уже глупо.

– Короче, я просто… Не знаю… – Он пожал плечами. – Мне хочется запомнить старшие классы. Сделать что-то… старшеклассное. Чтобы пятьдесят лет спустя оглянуться и сказать: «Вот, я тоже был молодым и глупым».

И потом я решился — рассказал Дженни и Деймиену, как все тогда происходило в действительности. Я сказал своим детям полную правду. Рассказал со всеми подробностями: как убили Марию, что я все это видел и был с ней, когда она умерла, ощутил ее последний вздох на этом свете, слышал ее последние слова.

Эти слова решили дело. Хенна согласилась сразу же; Мэл сказала, что история Нейтана очень грустная, а теперь ей будет еще грустнее, если мы это не сделаем; Джаред просто хмыкнул: «Почему бы и нет».

Когда я закончил, когда уже не мог больше говорить, Дженни прошептала:

– Потому что в лесу зомби-олени, – говорю я теперь. Меня аж передергивает, хотя на улице не так уж и холодно, даже среди ночи. Мы сидим в моей машине, в миле от железнодорожного моста. – И копы с горящими глазами. И настоящие трупы.

— Следи за рекой, папочка, следи, как она течет. Река — это правда.

– Нас много, – говорит Джаред с заднего сиденья, где он каким-то чудом втиснулся между Нейтаном и Мэл. Хенна сидит впереди, потому что у нее сломана рука и потому что она – Хенна. – Мы будем соблюдать осторожность.

Я всегда повторял эти слова, когда дети были маленькими, а Марии уже не было. Гулял с ними по берегу Анакосты или Потомака и говорил, чтобы они смотрели на нее, на текущую воду.

Нейтан показывает всем свой рюкзак.

— Следите за рекой… река — это правда.

– Я раздобыл пять баллончиков! По одному цвету на каждого. Меня чуть не арестовали.

Или то, что мы принимаем за правду.

– Чуть не считается, – бурчу я.

– Серебряный, золотой, синий, красный и желтый. – Он смотрит на меня в зеркало заднего вида. – Ты берешь желтый.

– Ну что, мы идем или нет? – зевает Мэл.

Глава 105

– Я голосую за «нет», – говорю.

– Хватит, Майки!

От презрения в голосе Хенны меня прямо крючит. Она выходит из машины. Затем на улицу выбираются все с заднего сиденья, а последним вылезаю я – и даже делаю вид, что бешусь из-за желтой краски.

Мост вообще-то не очень большой, проходит всего над двумя ветками старой лесовозной дороги. По обе стороны от него – залитые бетоном насыпи, которые тоже часто расписывают. Но мы не будем тратить на это время. Вслед за Хенной я поднимаюсь по правой насыпи, а Мэл, Джаред и Нейтан – по левой. Нам надо встать на мосту, перегнуться сверху через бетонное ограждение и что-нибудь на нем написать.

В те дни у меня было странное состояние — приподнятое и депрессивное одновременно.

Мы дружно гремим баллончиками – этими металлическими шариками внутри, которыми размешиваешь краску.

– Белого же нет, – шепчу я. – Чтобы перекрыть старые надписи, их нужно сперва замазать белым.

Это было и хорошо и плохо.

– А еще можно подойти к делу творчески, – говорит Нейтан. Он уже добрался до дальнего конца моста и превращает плохо нарисованного кардинала (эта птица – талисман школы; маразм, ага; за всю свою жизнь я не видел в наших краях ни одного кардинала) в довольно симпатичного шмеля. Джаред одобрительно кивает, и мой бедный живот громко выражает недовольство.

Почти каждое утро, около половины шестого утра, я завтракал с Наной. Потом рысью бежал к себе в офис, переодевался и начинал прием пациентов.

Мэл берет темно-синюю краску, встает посередине моста, решительно перегибается и пишет поверх пухлых розовых букв, изрядно размытых дождем, пухлые синие буквы: «Опоздала на год».

По понедельникам и вторникам первой моей пациенткой была Ким Стаффорд. Мне всегда было трудно удержаться от личных симпатий и антипатий при работе с людьми, а может, я просто утратил сноровку. Некоторые коллеги казались мне слишком циничными, слишком сдержанными, не в меру дистанцированными от своих пациентов. Я думаю, что пациентам это не очень нравилось — ведь они приходили за помощью.

Я проводил лечение по-своему, проявляя простое человеческое участие, а нередко и сострадание. Я нарушал принятые правила, отступая от ортодоксальных приемов. Одна только трепка, которую я задал Джейсону Стемплу в раздевалке полицейского участка, чего стоила. Пришлось кулаком выбить дурь из этого подонка. Именно это я называю профессионализмом.

– Ты правда так думаешь? – спрашиваю я.

Потом у меня появилось окно до самого полудня, и я решил повидаться с Монни Донелли из Квонтико. Она проверяла мою теорию, касающуюся характера Мясника. И не успел я поздороваться, как она меня перебила:

– Ой. А я и не знала, что надо писать только то, что действительно думаешь. – Она закрывает баллончик, достает телефон и начинает писать сообщение Стиву, который сегодня работает в ночную смену.

— У меня есть для тебя кое-что, Алекс. Думаю, тебе понравится. В конце концов, это же твоя идея.

И Монни рассказала, что воспользовалась моими заметками и отследила жену Салливана через одного шестерку-гангстера, который проходил по Программе защиты свидетелей и ныне проживал в Мертл-Бич, штат Южная Каролина.

Я перегибаюсь через ограждение: посмотреть, что нарисовал Нейтан. Рядом с его шмелем появилась ужаленная рука. «Оставь свое жало», – пишет он.

— Я прошла по цепочке, которую ты наметил, и ты оказался прав! Она привела меня к парню, который был на свадьбе Салливана. Свадьба была тихой и скромной, как и следовало ожидать. Этот парень из Бруклина, о котором ты мне говорил, Энтони Муллино, тоже там был. По всей видимости, Салливану не нравится, когда о его личной жизни знает слишком много людей. Он даже собственную мать туда не пригласил, а его отец к тому времени уже умер, как тебе известно.

– Вообще-то пчелы умирают, если оставляют жало, – говорю я.

— Ага, был убит собственным сыном и парочкой его приятелей. И что ты выяснила насчет жены Салливана?

Хенна сердито пихает меня в бок.

– Это метафора, – поясняет Нейтан.

— Очень интересные вещи выяснила, но совсем не то, чего ты ожидал. Она выросла в Колтс-Нек, штат Нью-Джерси, и до того, как познакомилась с Салливаном, преподавала в младших классах. Как тебе это нравится? Сальваторе Пистелли, ну, тот парень, что попал в программу защиты свидетелей, говорит, что она была очень милая девушка. Говорит, что Салливан подыскивал хорошую мать для будущих своих детей. Трогательно, не правда ли? У нашего психа-громилы нашлось слабое место. Его жену зовут Кэтлин Хэни. Ее семья по-прежнему живет в Колтс-Нек.

В тот же день мы организовали прослушивание телефона родителей Кэтлин Салливан. И телефонов ее сестры, проживавшей в Томас Ривер, и брата, который работал дантистом в Риджвуде.

– Метафорические пчелы тоже умирают.

У меня вновь появилась надежда. Может, мы сумеем в конце концов закрыть это дело, покончив с Мясником.

Джаред вовсю работает серебряным баллончиком, замазывая сердечко (символ вечной любви между Оливером и Шанией). Потом он берет у Нейтана золотую краску и выводит поверх непросохшей серебряной круг с какими-то отметинами.

Может, я еще увижу его и отвечу на его поклон.

– Это что? – спрашивает Нейтан.

Глава 106

– Типа мой личный знак, – отвечает Джаред.

Майкл Салливан жил теперь под именем Майкла Морриси, с тех пор как перебрался в Массачусетс. Морриси был отморозок, которого Мясник убрал на раннем этапе своей карьеры наемного киллера. У Кэтлин и ребят оставались их собственные имена, но фамилия тоже стала — Морриси. Легенда, которую они заучили назубок, гласила, что последние несколько лет они жили в Дублине, где их отец работал консультантом нескольких ирландских компаний, имеющих деловые связи с Америкой.

Я вижу символ впервые, однако в тени за фонарем в конце моста уже виднеются кошачьи силуэты. Может, Джаред нарисовал знак для кошек – что-то вроде благословения? Ближе они не подходят. Чувствуют, что сейчас не лучшее время? Никто не рассказывал Нейтану про Джареда – мы даже не сговаривались, просто так решили. Да он бы нам и не поверил. Хипстеры умирают средь бела дня, но народ даже не пытается понять, в чем причина – в этих самых Бессмертных, про которых читала Мередит. Или не в них. Совершенно ясно, что они не покончили с собой.

А теперь он занимается консультациями в Бостоне.

– Ты чего такой кислый? – спрашивает меня Хенна, потряхивая красным баллончиком.

И это соответствовало истине, поскольку Мясник только что получил заказ, воспользовавшись старым знакомством в Южном Бостоне.

Молча пожимаю плечами.

В то утро он покинул дом, выходящий фасадом на реку Хусик, в девять утра. И поехал в новом «лексусе» на запад, к скоростному шоссе, идущему через весь Массачусетс. Орудия труда лежали в багажнике — винчестер, пистолет и строительный пистолет-гвоздемет.

– Мне нравится Нейтан, – говорит она.

Поначалу он не включал музыку, углубившись в воспоминания. В последнее время он постоянно думал о прошлом, об отце, о заказах для Маджоне-старшего, о католическом священнике Фрэнсисе К. Конли. Отец Фрэнк забавлялся с маленькими мальчиками. Слухи об этом ходили по всей округе. Салливан никак не мог поверить, что некоторые родители знали о том, что происходит, и не предпринимали никаких мер.

– Знаю. Слышал про эту твою… неконтролируемую реакцию.

Когда ему стукнуло девятнадцать и он уже работал на Маджоне, он однажды увидел священника в доках, где Конли держал небольшую лодку с подвесным мотором, — он иногда выбирался ловить рыбу. И брал с собой одного из церковных служек. В качестве поощрения.

– И ты мне тоже нравишься, Майк. Хотя сегодня не очень, если честно.

В тот весенний день отец Фрэнсис пришел в док, чтобы подготовить лодку к сезону. Он был занят ремонтом мотора, когда на борт ступили Салливан и Джимми Шляпа.

– С ним что-то неладно. Откуда он взялся? Почему вечно опаздывает? Почему не?..

— Привет, отец Фрэнки! — сказал Джимми и улыбнулся, прищурившись. — Как насчет прогулки по морю? Прямо сейчас, а? Рыбку половим…

– Ревность уродует.

Священник нахмурился, узнав молодых головорезов:

– Самомнение тоже! – шиплю я.

— Не выйдет, ребята. Лодка еще не готова к работе.

Она в ярости отворачивается и перегибается через перила, держа баллончик наготове.

И тут же делает шаг назад.

Его слова вызвали у Шляпы смех, и он повторил:

– Смотрите…

— Готова к работе — я понял!

Свет фонарей сюда почти не попадает, но прямо на верхней поверхности бетонного ограждения виднеются какие-то слова.

Вперед выступил Салливан:

– Это имена, – приглядевшись, говорит Мэл.

— Да-да, она вполне готова, святой отец. И мы сейчас отправимся в круиз. Песенку знаете? Фрэнки Форда — «Морской круиз»? Вот туда мы и отправимся. Втроем.

– Финн, – читает Хенна. – Керуак, Джоффри, Ирт. – Она смотрит на Мэл. – Погибшие хипстеры.

И они отправились в круиз, вышли из затона, и отца Фрэнка больше никто не видел и не слышал. «Отправь, Господь, в ад его душу», — сказал Джимми Шляпа на обратном пути.

– Но почему их имена написаны здесь, где никто не видит? – недоумевает Джаред.

И в это утро, направляясь выполнять заказ, Салливан вспомнил эту старую песенку Фрэнки Форда, и еще он вспомнил, как жалостно священник умолял сохранить ему жизнь. Салливан потом все время спрашивал себя: доброе дело он совершил или нет, и может ли он совершать добрые дела?

Я кошусь на Нейтана.

Был ли он вообще способен хоть на что-нибудь доброе?

– Может, это убийцы написали! – выпаливаю всем назло. – Может, это что-то вроде доски почета с именами жертв. Самое опасное место в городе…

Глава 107

– Да уймись ты! – обрывает меня Хенна. Трогает начертанные простой черной краской имена.

В конце концов он добрался до Стокбриджа. Городок стоял почти на границе штатов Массачусетс и Нью-Йорк. Салливан быстро нашел нужный дом. Противоречивые мысли его уже не мучили. Он снова был готов к самым гнусным делам, чтобы заработать.

– Смотрите, – говорит Нейтан, опускаясь на колени. У нас под ногами – множество крошечных цветов, похожих на полевые. Они устилают землю под ограждением, вдоль железнодорожных рельс.

Дом был выстроен в колониальном стиле и, как ему показалось, отделан с большим вкусом. Располагался он у тихого пруда. На участке в несколько акров высились клены, ясени и сосны. На подъездной дорожке стоял черный «порше-тарга», напоминая модернистскую скульптуру.

Хенна тихонько их гладит.

Мяснику было известно, что в доме живет сорокалетняя Мелинда Стейнер и что она водит роскошный красный «мерседес» с откидным верхом. Тогда кто же владелец черного «порше»?

– Мне кажется, это что-то вроде мемориала. О котором знают только они.

Салливан припарковал машину подальше от главной улицы, за сосновой рощицей, и минут двадцать наблюдал за домом. Он заметил, что дверь гаража закрыта. Весьма возможно, красный «мерседес» находится в гараже.

Она встает.

Соблюдая осторожность и оставаясь под прикрытием мощных ветвей, он поднес к глазам немецкий бинокль. И медленно осмотрел выходящие на восток и на юг окна дома.

– Никто его не замазал, – замечает Джаред.

В кухне, кажется, никого не было — окна темные, свет не горит.

– И цветы никто не раскидал, – добавляет Мэл.

В гостиной тоже темно.

– Что-то мне расхотелось рисовать, – говорит Хенна, отдавая свой баллончик Нейтану. – Все равно что размалевывать церковные стены.

Но кто-то же в доме есть?

Я по-прежнему держу в руках желтую краску.

В итоге он обнаружил хозяев в угловой спальне на втором этаже.

– Я вообще не хотел сюда тащиться, а теперь мне и надпись оставить нельзя?

Мелинда, она же Мел Стейнер, была с каким-то блондинистым хлыщом лет сорока. Наверное, он и есть владелец «порше».

Хенна хмурится. Все хмурятся. Я тоже хмурюсь. Черт, ну и день – что ни скажешь, все не так. Да пошли они!

«Слишком много ошибок, — подумал он. — Целый букет ошибок».

– Ладно. – Я швыряю баллончик Нейтану – сильнее, чем стоило бы. – Поехали домой.

Он понял, что его гонорар в семьдесят пять тысяч долларов только что удвоился, потому что он никогда не мочил двоих по цене одного.

– Народ…

Мясник направился к дому с пистолетом в одной руке и ящиком с инструментами — в другой. И ему опять нравилась жизнь, которую он для себя избрал.

Хенна смотрит куда-то мне за спину. Я оборачиваюсь.

Из темного леса по железной дороге в нашу сторону двигается целая толпа голубоглазых.

Глава 108



Он отдавал себе отчет в том, что его могут заметить, — белый дом окружало открытое пространство, где все на виду. Он разглядел теннисный корт позади дома, который смотрелся, как пятачок зеленой глины. Может, это искусственное покрытие, которое так обожают любители тенниса в Мэриленде?

Хенна уже бежит и кое-как спускается по насыпи, пытаясь удерживать равновесие с помощью одной руки. Я кидаюсь следом за ней (сперва убедившись, что Мэл и Джаред тоже побежали). Нейтан стоит как вкопанный, глядя на светящиеся в темноте голубые глаза.

Салливан сосредоточился. Необходимо убить Мелинду Стейнер и ее любовника, поскольку тот окажется свидетелем.

– Кто это такие?.. – произносит он.

– Беги, идиот! – ору я и хватаю Хенну за шкирку. Буквально силком запихнув ее на переднее сиденье своей машины, я распахиваю заднюю дверь для Джареда и Мэл, а сам обегаю машину сзади и прыгаю за руль. Завожу двигатель. Мэл и Джаред залетают в салон.

И самому не попасть под пули.

Нейтан все еще спускается по насыпи.

Никаких ошибок.

– Не бросай его! – одергивает меня Хенна, когда я кладу руку на рычаг переключения передач.

Он медленно отворил деревянную переднюю дверь дома, которая оказалась незапертой. Люди, живущие в провинции, часто так делают. Ошибка. И еще он был уверен, что не встретит особого сопротивления, когда поднимется наверх.

В эту секунду мне действительно хочется его бросить. Он бежит. Лицо у него такое же напуганное, как у всех остальных.

«И все же никто ничего не может знать наверняка, так что, Майки, не стоит слишком расслабляться, не считай себя умнее всех».

Но.

Он вспомнил, как чуть не прокололся в Венеции и в Италии, как его могли там сцапать. Мафия теперь повсюду его разыскивает. И однажды найдет.

Так почему не сегодня? И почему не здесь?

– Чья была идея, а? – выплевываю я. – Мы бы никогда сюда не приперлись, если бы не он!!!

Этот заказ ему сосватал старый приятель, но мафия легко могла дотянуться и до него. И устроить Мяснику западню.

– Майки… – начинает Джаред.

Нет, не сегодня.

Парадная дверь не заперта. Они бы, конечно, заперли ее, если бы это была западня, сделали так, что все выглядело вполне обычно.

– Все, я еду.

Парочка, которую он отследил в спальне, выглядела слишком обыденно, слишком была погружена в собственные дела. И он не верил, что кто-нибудь, кроме него самого, может оказаться таким хитрым и устроить подобную ловушку со сладкой приманкой. Эта парочка наверху была очень активна и не походила на подставу.

Снимаю ногу с педали тормоза, но тут прямо мне под колеса вылетает Нейтан. Он запрыгивает в открытую Джаредом дверь.

Поднимаясь по лестнице, он слышал звуки, доносившиеся из спальни.

– Жми, жми, жми!!! – вопит он, и я нажимаю на газ.

Конечно, это может оказаться магнитофонная запись. Но скорее всего нет. Инстинкт самосохранения не раз выручал его. И сейчас он молчит. Значит, все в порядке.

Мы проезжаем под мостом, сворачиваем за школу. Тут ничего толком нет, зато есть второй выезд: чтобы вписаться в него, я на полном скаку выкручиваю руль, и нас заносит. Все орут, но в конце концов мне удается выровнять машину.

Глава 109

– По-моему, мы им не нужны, – говорит Нейтан, глядя в заднее окно.

Когда он поднялся на второй этаж, сердце у него билось все же гораздо чаще.

Он вспомнил вдруг сцену из фильма «Сбоку» — он тогда чуть не лопнул от хохота. Тип, что пониже ростом, полная пьянь, должен был стащить бумажник у второго придурка, и ему надо было пролезть в спальню, где была парочка недоумков. Сцена была просто отличная — страшно смешно, и к тому же совершенно неожиданный поворот сюжета. Как то, что должно произойти сейчас.

– И откуда ты это знаешь, Нейтан?! – вопрошаю я.

Он заглянул в спальню. И подумал про себя: «Вот вам и сюрприз! Вы уже оба — трупы!»

– Чего? – удивляется он.

И мужчина, и женщина были в отличной форме. Тренированные, спортивные. Очень сексуальная парочка. И оба улыбались.

– Зачем ты нас сюда потащил?! Думал скормить этим уродам? Как тех хипстеров?

Они, кажется, очень нравились друг другу. Может, они даже влюблены.

– Майк… – говорит Хенна.

Салливан кашлянул. Любовники смутились.

– Кто ты такой?! – ору я в зеркало заднего вида. Мы на всех парах несемся по темной дороге через лес. – Откуда ты взялся?!

— Очень впечатляет!

– Я же рассказывал… – все еще недоумевает Нейтан. – Мы приехали из Талсы, а до нее жили в Портленде и…

Они ему даже понравились, особенно Мел. Отлично выглядит для своего возраста. Прекрасное тело. И лицо — хорошее лицо.

Я резко даю по тормозам, и все снова орут.

Ему понравилось даже то, что она не стала прикрываться, а пристально смотрела на него, словно говоря: «Ну и какого черта тебе тут надо? Это мой дом, это мое личное дело, и нечего совать сюда свой грязный нос, кто бы ты ни был. Давай проваливай!»

– Вон из моей машины!!!

— Вы Мелинда Стейнер, правильно? — спросил он, направляя на нее пистолет, но вовсе не угрожающим жестом. Какой смысл пугать их больше, чем нужно? Он ведь ничего против этих двоих не имел. Они — не мафия, они не охотились за ним и его семьей.

– Майк! – уже решительнее окликает меня Хенна.

— Да, я Мелинда Стейнер. А вы кто такой? И что вам нужно?

– ЧТО?! – реву я.

Она явно была вспыльчивой, и она была права: это все же ее дом, и она имеет право спрашивать, что он тут делает.

– Это была моя идея…

Он быстро приблизился к кровати и дважды выстрелил.

Воцаряется тишина. Только двигатель урчит – это единственный звук.

Блондин свалился с постели на коврик в индейском стиле, лежавший на полу. Вот и заботься о своем здоровье в надежде подольше прожить…

– Что?

– Поехать на мост придумала я. Нейтану было плохо, и я рассказала ему об этой дурацкой традиции. Думала, вдруг кто-нибудь захочет…

Мелинда поднесла обе ладони к губам:

– Только вы бы вряд ли захотели, – подхватывает Нейтан. Лицо у него оскорбленное. – Поэтому мы решили, что предлагать должен я. Ну, чтобы вам было не так стремно отказываться.

— О Господи!

– Это правда, Майки, – говорит Хенна. – Нейтан никуда нас не тащил. Вспомни-ка: даже сегодняшнюю дату предложила я. Ты ведь не думаешь, что я хотела кому-то вас скормить?

Но кричать не стала, а это означало, что они были только постельными партнерами. Любви между ними не было, даже особой близости не существовало. Наблюдая сейчас за ее лицом, он решил, что не так уж он и нравился ей, этот блондинчик.

Нет. Не думаю.

— Хорошая девочка. Быстро соображаешь. Он ничего не успел почувствовать. Никакой боли, точно тебе говорю.

– Чего же ты сразу не сказала? Ради тебя я готов на что угодно. – От злости я едва не плачу. – На что угодно!

— Он мой архитектор, — сказала она и быстро добавила: — И зачем я это вам говорю?

– Вот именно. Я хотела, чтобы мы это сделали всей компанией. Ну, как друзья. На прощанье. А не потому, что у меня рука сломана и ты «готов ради меня на что угодно». Какой же трудный месяц… Все наперекосяк, да?

— Ты просто нервничаешь. Да кто бы не нервничал на твоем месте? Ты, наверное, уже поняла, что я пришел убить тебя, а не твоего любовника.

Я молча смотрю на нее. Перевожу взгляд на Нейтана – тот благоразумно помалкивает. Мэл с Джаредом тоже молчат.

Он стоял футах в трех от нее, и его пистолет был направлен прямо в ее сердце. Она, кажется, очень неплохо владела собой — это тоже произвело на него впечатление. Девочка вполне достойна Салливана. Может быть, ей следовало быть главой мафии? Может, ему стоит потом помолиться за нее?

Я до сих пор помню, что сказал Джаред, когда мы были у него дома. Сейчас все именно так и есть.

Нет, она действительно ему нравилась — в отличие от ее мужа. Он присел на постель, по-прежнему держа ее под дулом пистолета.

Я здесь лишний. Пятый лишний.

— Мел, вот какая штука. Твой муж направил меня сюда, чтобы тебя убить. Заплатил семьдесят пять тысяч долларов, — сказал он. — Я сейчас, конечно, импровизирую, но у тебя есть собственные деньги? Может, переиграем ситуацию? Как тебе такой вариант?

Ни говоря больше ни слова, трогаюсь с места.

— Деньги есть, — ответила она. — Вариант подходит.

Несколько миль спустя Нейтан все-таки нарушает тишину:

Через несколько минут соглашение было заключено и его гонорар увеличился в четыре раза. Уходя, он не мог отделаться от мысли, что мир полон совершено безумных людей. Не мудрено, что сериал «Отчаянные домохозяйки» пользуется такой популярностью.

– А что, извинений я не заслужил?

Молча показываю ему средний палец и еду дальше.

Глава 110

Мы с Сэмпсоном несколько лет не были в Массачусетсе, с тех пор, как охотились там за одним психом по прозвищу Мистер Смит. Он проходил по делу под кодовым названием «Кошки-мышки». Мистер Смит был, вероятно, самым хитрым и изворотливым из всех психопатов, которых мы поймали. Он чуть не убил меня. Так что никаких приятных воспоминаний, пока мы ехали в машине Сэмпсона из округа Колумбия по направлению к Беркширским горам, у меня не предвиделось.

По пути мы остановились в Ирвингтоне — пообедать и потрепаться в ресторане моего кузена Джимми Паркера «Красная шапка». А потом мы отправились дальше, без всякой поддержки и прикрытия. У меня пока так и не сложилось окончательного решения по поводу того, что я стану делать, если найду Мясника. Если мы его найдем. Если он уже не слинял.

Глава тринадцатая

В дороге мы прослушали несколько пленок со старыми записями Лорин Хилл и Эрики Баду и о Салливане не говорили, пока не добрались до конца коннектикутского скоростного шоссе и не въехали в Массачусетс.

— Ну и зачем мы сюда притащились, Джон? — нарушил я в конце концов молчание.

в которой принца обманом заставляют выдать Сатчел и второго Финна императрице Бессмертных; он пытается их спасти, но для этого должен принести в жертву Финна; Сатчел наотрез отказывается это делать; набравшись храбрости и придумав коварный план, она расстраивает планы императрицы; когда они с Финном убегают, Сатчел мельком видит сквозь портал Бессмертный Крест, источник силы Бессмертных; он инкрустирован драгоценными камнями и талисманами, а посередине зияет углубление в форме ее амулета.



— Преследуем плохого мальчика, как обычно, — ответил он. — Ничего не меняется, а? Мальчик — убийца и насильник. А ты — Победитель Драконов. А я так, попутчик.

– Кто это был, как думаешь? – спрашивает Мэл, причесывая бабушку.

— Берем все на себя, да? В местную полицию не звоним? И ФБР не привлекаем? А ведь мы только что пересекли границу между штатами.

– Опять копы? – пожимаю плечами я. – Или олени? Не знаю.

– Неужели мы так и не узнаем?

Сэмпсон кивнул:

– А если даже узнаем – не пожалеем ли?

— Думаю, на сей раз это наше личное дело. Что, разве я неправ? Он давно заслуживает электрического стула, коль на то пошло. И он на него сядет.

Бабушка запрокинула голову и прикрыла глаза – совсем как Мария Магдалина, когда чешешь ее за ушком. Причесывать бабулю может только Мэл, другим она не разрешает. Во время процедуры она ничего не говорит, да и потом тоже (а уж о том, чтобы поблагодарить, и речи не идет), но все эти пять минут сидит тихо, как кошка, и явно балдеет.

— Дело и в самом деле личное. Никогда у меня не было ничего более личного. К тому же оно вызревало долгое время. Пора с ним покончить. Однако…

– Никто, кстати, не умер, – говорю я.

— Никаких однако, Алекс. Нам надо с ним кончать.

Мэл тут же шикает и показывает взглядом на пустую кровать миссис Ричардсон. Кто-то все же умер. Понятия не имею, когда и как, но, судя по всему, недавно – кровати в доме престарелых долго не пустуют. Миссис Чой так и лежит у окна. Наверное, смерть миссис Ричардсон ее опечалила: она даже не махнула, когда мы пришли.

– Может, потому что мы не хипстеры, – шепчу я. – Или нам просто повезло.

Следующие несколько миль мы проехали в молчании.

– Ты серьезно думаешь, что Нейтан имеет к этому какое-то отношение? Лично я так не думаю. А я вроде неплохо разбираюсь в людях.