Бедонегова. Да ему, чай, за обиду показалось, что вы так говорите?

– Но сегодня люди так не живут.

– А я уверена, что Абигейл буквально тает каждый раз, когда вы ее целуете, – шутливо заявила она.

– Кто сказал, что не живут? Некоторые живут. Будьте героем собственного эпоса. А если другие не хотят быть героями, то разве вы виноваты? Одно из величайших заблуждений нашего времени – это вера в то, что Судьба всех уравнивает, что нить ее демократична и всюду одинаково прочна.

Пирамидалов. Я говорю: «Ваше превосходительство, я ее не обижаю», — ну, то есть эту женщину, понимаете? «Я к ней со всем уважением, а жениться — нет, не могу. Может быть, через это, говорю, я ваше расположение теряю, а уж нет, не могу».

Марк залился краской до корней волос. И вдруг став серьезным сказал:

– И вы думаете, что я должен отправиться туда один?

Цыплунов. Вы про какую это женщину говорите?

– Я не думаю. Я чувствую, что вы по меньшей мере должны рассмотреть такую возможность и не цепляться за Ио, как тонущий моряк за спасжилет.

Пирамидалов. Нет, мы так, свой разговор ведем.

– Вы были искренни. Когда сказали, что любите его.

– Я не знаю, с чего начать.

Цыплунов. Да, вы говорите между собой, но вы нарочно говорите громко, с явным намерением, чтобы ваши слова доходили до меня.

– Сомневаюсь, что я переставала его любить.

– Может быть, если бы вы испытали какое-нибудь сильное потрясение, это настроило бы вас на нужный лад.

Пирамидалов. Нет, право, мы так вообще.

– Но что?

– И?..

Цыплунов. Вы нарочно ударяли на те слова, которые должны меня затрогивать в моем настоящем положении. Я эту манеру знаю. Эта манера мелких завистливых людишек. Извольте мне сказать, про какую женщину, про какого генерала вы говорили!

– Благоговение – очень несовременное мощное чувство. Когда вы в последний раз в чьем-нибудь присутствии испытывали благоговение?

– Бог ты мой, я уж запамятовал, о каком это чувстве речь, что за «благоговение» такое.

– И теперь вам придется подождать, чтобы услышать остальное. Продолжать сегодня мне не хватит сил.

Бедонегова. Что это вы так пристаете?

– Бедный Дейви! Как же вы оголодали! Настоящий маленький мальчик из работного дома, Оливер Твист духа! Да, пожалуй, вы слишком стары, чтобы начинать.

– Понятно, – кивнул он. – Можно и повременить. Но я надеюсь, вы не заставите меня ждать слишком долго.

Цыплунов. Что ж вы молчите? Отвечайте! Вы говорили про Валентину Васильевну?

– Доктор фон Галлер так не думает. Если решу, я могу начать с ней вторую часть анализа. Но что это за вторая часть? Вы не в курсе, Лизл?

Бедонегова. Да хоть бы и про нее, так ведь не принцесса.

Она засмотрелась на елку, изучая ее форму, сверкающие искусно уложенные ленты.

– В курсе. Но объяснить это не так-то просто. Это то, что человек переживает… чувствует, если угодно. Это процесс осознания себя человеком. Своего рода перерождение.

Пирамидалов. Разве я не могу говорить, про что мне угодно?

– Мне все уши прожужжали об этом в детстве, когда я считал себя христианином. Но я так ничего и не понял.

– Трудно поверить, что это мое последнее Рождество, – задумчиво произнесла она. – Спасибо, что помогаете мне сделать его особенным.

Цыплунов. Можете. Теперь или вы идите сейчас же извиняться перед ней, или скажите мне прямо, почему нельзя жениться на ней честному человеку.

– Христиане, кажется, все перепутали. Это ни в коей мере не возвращение в материнское чрево. Скорее, это возврат в лоно человечества и выход оттуда – с более полным пониманием собственной принадлежности к гомо сапиенс.

Бедонегова. Да стоит ли она еще того, чтобы из-за нее вам ссориться? Все-таки вы товарищи, а она что!

– Вам незачем меня благодарить. Это честь для меня – быть избранным, чтобы провести часть праздников с вами.

Цыплунов. Вы это слышите? Говорите сейчас, почему не честно жениться на Валентине Васильевне, иначе я…

– Мне это почти ни о чем не говорит.

– А знаете, чего я никогда не делала? Несмотря на то, что долгие годы прожила в Нью-Йорке?

– По всей видимости. Эта вещь не для мыслителей.

Пирамидалов. Ну что ж иначе? Что иначе?

– Не смотрели «Щелкунчика»?

– И тем не менее вы предлагаете мне отправиться в путь одному?

Цыплунов. Иначе я просто вас убью!

Она покачала головой.

– Не знаю. Теперь я не так уверена, как прежде. Но у вас может получиться. Может быть, какое-нибудь сильное переживание или просто хорошее потрясение наставят вас на нужный путь. А может, вам и слушать меня не стоит.

Пирамидалов. Я говорил только про себя, а другим как угодно. Я не могу жениться.

– Никогда не каталась на коньках в Рокфеллеровском центре, под гигантской елкой. В сущности, с первых лет жизни здесь я этой елки даже не видела, кроме как по телевизору.

– Тогда зачем вы столько болтаете, зачем разбрасываетесь такими опасными предложениями?

Цыплунов (горячо). Почему? Говори, почему!

– Так давайте сходим! Завтра галерея закрыта, почему бы и нет?

– Профессия у меня такая. Вы, мыслители, так и напрашиваетесь на хорошенькую встряску.

Пирамидалов (сердясь). Почему да почему! Ну, потому что не желаю утешать покинутых фавориток, не желаю подбирать того, что другие бросают. Я могу найти лучше.

– Я не умею кататься на коньках, – погрустнела Мэгги. И не уверена, что мне хватило бы сил, даже если бы я умела.

Бедонегова. Еще бы не найти!

Эта женщина с ума может свести!

Цыплунов. Она покинутая фаворитка? Правда это?

– Зато я умею, – отозвался он. – Я же играл в хоккей, помните? Я вам помогу.



Пирамидалов. Конечно, правда. На днях приедет из-за границы жена Всеволода Вячеславича, вот ему и хочется поскорей пристроить Валентину Васильевну.

24 дек., ср. и канун Рождества: Худший или лучший день в моей жизни? И то и другое.

Она нерешительно окинула его взглядом.

Бедонегова. Да весь свет про это знает.

Утром Лизл устроила вылазку и настояла, чтобы я составил ей компанию. Вы увидите горы во всей их красе, сказала она; для туристов с их сэндвичами слишком холодно, а для лыжников маловато снега. Так что мы отъехали примерно на полчаса – все время в горку, – добрались до чего-то вроде канатной дороги и в хлипком, раскачивающемся вагончике совершили головокружительное путешествие по воздуху к дальнему отрогу горы. Когда мы наконец ступили на землю, я почувствовал, что мне трудно дышать.

Цыплунов. Ну! (Тяжело вздохнув и хватаясь за голову.) Извините меня! (Идет к крыльцу.)

– Неужели у вас нет дел получше в свой выходной? Вам вовсе незачем считать своей обязанностью исполнять безумные прихоти вашего начальства.

– Мы на высоте примерно семь тысяч футов. Чувствуется? Ничего, скоро привыкнете. Идемте. Я хочу показать вам кое-что.

С крыльца сходят Цыплунова и Белесова.

– Поверьте, это намного веселее того, как я обычно провожу воскресенья.

– Что, разве там другой вид?

Явление седьмое

– Ленивец! Я хочу вам показать вовсе не вид.

– И чем же вы обычно заняты?

Белесова, Цыплунова, Цыплунов, Пирамидалов и Бедонегова.

Это была пещера. Большая, очень холодная (как только мы углубились на несколько ярдов и оказались за пределами досягаемости солнечных лучей), но не сырая. Я почти ничего не видел, и хотя это была моя первая пещера, сразу же понял, что пещеры не в моем вкусе. Но Лизл переполнял восторг; судя по всему, эта пещера довольно знаменита с тех пор, как кто-то (имени я не расслышал) неопровержимо доказал в девяностые годы, что здесь жили первобытные люди. Все заостренные кремниевые орудия, куски угля и другие свидетельства были вывезены, но на стенах осталось несколько царапин, которые, кажется, тоже имеют немалое значение, хотя мне и показались не более чем царапинами.

– Стираю. Хожу за продуктами. Играю в видеоигры. Ну что, идем?

Цыплунов (Белесовой). Вы не родственница Всеволоду Вячеславичу?

– Можете себе представить, как они ежились тут от холода после захода солнца! Несколько шкур, слабый костерок – вот и все их отопление. Но они выстояли, выстояли, выстояли! Они были героями, Дейви.

Белесова. Что за вопрос? зачем вам?

– Мне понадобится отоспаться. Так что я буду готова лишь к концу дня.

Цыплунов. Мне нужно знать.

– Может, встретимся у галереи около двух? Поймаем такси и поедем на каток вместе.

Белесова. Да разве для вас не все равно? Разве вам нужно родство?

Цыплунов. Нет, не все равно. Мне родства не нужно, но знать правду необходимо.

Несмотря на все сомнения, она согласилась.

Белесова. А если необходимо, я вам скажу. Нет, не родственница, а его воспитанница.

– Ладно.

Цыплунов. Да, я знаю, были воспитанницей, а теперь?

Белесова. Что за допросы?

– А потом, смотря по вашему самочувствию, может, расскажете, что случилось дальше между вами и Брайсом.

Цыплунова. Юша, Юша, что с тобой?

– Может быть, – ответила она. – Посмотрим, буду ли я в настроении.

Цыплунов (Белесовой). А теперь?

Белесова (с волнением). Если вы думаете, что я все тот же невинный ребенок, которого вы знали прежде…

* * *

Цыплунов (хватаясь за голову). Да, я думал, что вы так же чисты.

Вернувшись к себе домой, Мэгги почувствовала, как тяжкая усталость завладевает ею, тянет ее вниз, как глубинное течение. Она сняла куртку и прилегла на минутку, чтобы отдохнуть, а уж потом переодеться в пижаму.

Белесова. Так вы ошибаетесь… я должна признаться, что я уж не… дитя.

И проснулась на следующий день уже после полудня. все еще в той же одежде, в которой выходила из дома вчера.

Цыплунов. Зачем же вы от меня скрыли, что вы утратили, погубили этот чистый детский образ? Ведь я его только и любил в вас.

Белесова. Вы меня ни о чем не спрашивали, вы мне говорили только, что любите меня. И вы должны быть мне благодарны; я сделала вам угодное, я позволила вам быть близко и любить меня.

Наступило воскресенье, 22 декабря. До Рождества осталось три дня.

Цыплунов. Да ведь в моих мечтах вы были чисты, кругом вас были лучи, сияние непорочности.

* * *

Белесова. Вы должны были знать, на ком вы женитесь.

Мэгги доверяла Марку, но упасть на лед все же боялась. Всю ночь она проспала как убитая, кажется, даже ни разу не перевернулась, и все же слабость ощущала острее, чем в предыдущие дни. Вернулась и боль в спине, будто кипение на медленном огне, которому немного недостает, чтобы стать бурным, в итоге о еде даже думать не хотелось.

Цыплунов. Вы меня обманули.

Утром звонила ее мама, оставила краткое сообщение о том, что просто хотела проведать ее, и выражала надежду, что у нее все хорошо, как обычно. Но даже в этих немногочисленных словах Мэгги уловила ее беспокойство. Она уже давно догадалась, что мама, беспокоясь за нее, тем самым дает ей понять, как сильно любит ее.

Белесова. Скажите лучше, что вы сами обманулись.

Цыплунов. Нет, вы меня обманули.

Это беспокойство утомляло, поскольку коренилось в осуждении, – как будто жизнь Мэгги изменилась бы к лучшему, если бы она с самого начала прислушивалась к мнению матери. Со временем эта позиция стала для ее матери постоянной.

Белесова. Чем?

Цыплунов. Вашим ангельским лицом, оно у вас то же, прежнее.

Как бы Мэгги ни хотелось дождаться Рождества, она понимала, что обязана перезвонить. Иначе она получит еще одно, гораздо более встревоженное сообщение. Усевшись на край кровати и взглянув на часы, она поняла, что родители сейчас могут находиться в церкви, значит, время подходит идеально. Можно оставить им сообщение, предупредить, что ей предстоит хлопотливый день, и избежать лишнего стресса. Но сегодня ей не повезло. Мама взяла трубку после второго гудка.

Белесова. Я очень рада, что оно не изменилось.

Цыплунов. Но ведь оно лжет. Замажьте его белилами, румянами, чтоб оно не обманывало.

Они проговорили двадцать минут. Мэгги расспрашивала про отца, про Морган и своих племянниц, и мама обстоятельно отвечала на ее вопросы. Потом спросила, как Мэгги чувствует себя, и она ответила, что как и следовало ожидать. К счастью, этим мама и удовлетворилась, и Мэгги вздохнула с облегчением, понимая, что ей удастся скрывать правду все праздники и некоторое время после них. Ближе к концу разговора трубку взял ее отец, как обычно, немногословный. Поговорили о погоде в Сиэтле и Нью-Йорке, он известил ее, как идут дела в очередном сезоне у команды «Сихокс» – футбол он обожал, – упомянул, что купил на Рождество бинокль. А на вопрос Мэгги, зачем, объяснил, что ее мама вступила в клуб орнитологов-любителей. Мэгги вслух задумалась, надолго ли сохранится ее очередное увлечение, и вспомнила, как обстояло дело со множеством клубов, в которые ее мама вступала за годы. Поначалу она демонстрировала бурный энтузиазм, Мэгги приходилось выслушивать восторженные рассказы о членах клуба и о том, какие они замечательные, но уже через несколько месяцев мама замечала, что из всего клуба ладит лишь с несколькими членами, а потом объявляла Мэгги, что уходит из него, потому что большинство людей там невыносимы. В мамином мире источником всех проблем неизменно оказывался кто-то другой.

Белесова. Фи! Что вы, что вы! Опомнитесь!

Отец ничего не ответил на это, и Мэгги, повесив трубку, опять пожалела о том, что ее отношения с родителями не сложились по-другому, особенно с мамой. Чтобы в них смеха было больше, чем вздохов. Большинство ее друзей прекрасно ладили со своими матерями. Тринити и тот дружил со своей, а он выделялся бурным темпераментом даже среди художников. Почему же Мэгги все дается с таким трудом?

Цыплунов. Вам жалко его, не правда ли? Да, жалко, жалко. Оно прекрасно, оно такое светлое, чарующее. Так оставьте его… но вывеску, вывеску, какую-нибудь вывеску! Длинный хвост, особую прическу. Мало ли этих примет, по которым любители продажной красоты узнают свой товар!

Белесова. Ах! какое оскорбление! Как вы злы, ничтожный человек! Пирамидалов, заступитесь хоть вы за меня!

Потому, мысленно ответила себе Мэгги, что мама осложняла положение, причем с тех пор, как Мэгги помнила себя. Для нее Мэгги оставалась не более чем тенью, существом с непостижимыми и чуждыми надеждами и мечтами. Даже когда им случалось сойтись во мнении по конкретному предмету, мама не стремилась найти в этом утешение. Наоборот, сразу обращалась к той сфере, где их разногласия были особенно очевидными, и превращала в свое основное оружие беспокойство и осуждение.

Пирамидалов (подходя к Белесовой). Можно ли так оскорблять женщину? Что вы!

Цыплунова. Юша, Юша, что ты делаешь! Пожалей ты хоть самого-то себя!

Мэгги понимала, что мама ничего не может поделать, и, вероятно, в детстве она была такой же. И вправду, если вдуматься, чувствовалось в этом поведении что-то детское: делай, как я хочу, или пожалеешь. Со временем истерики мамы сменились другими, менее очевидными средствами контроля.

Цыплунов. Вы уничтожили мечту всей моей жизни, опустошили мою душу.

Белесова (презрительно). Да довольно. Пощадите!

– Да какие герои – безмозглые животные.

Самым тяжким испытанием для Мэгги стали годы после возвращения из Окракоука, пока она не перебралась в Нью-Йорк. Ее мама считала, что строить карьеру фотографа глупо и рискованно, что Мэгги должна по примеру Морган поступить в Университет Гонзага, познакомиться с подходящим мужчиной и остепениться. И когда Мэгги наконец переехала, некоторое время ей было страшно говорить с матерью.

Цыплунов. А вы меня щадили? Вы убили, вы утопили в грязи самую чистую любовь. Я ее лелеял в груди десять лет, я ее считал своим благом, своим счастием, даром небесным. Я благодарил судьбу за этот дар.

– Они были нашими предками. И больше похожи на нас, чем на животных.

Белесова (Пирамидалову). Пойдемте. Проводите меня! Убежимте из этого дома сумасшедших!

– Ну разве что внешне. Но какие у них были мозги? Что за разум?

Самое печальное заключалось в том, что ее мама была, в сущности, неплохим человеком. И даже в целом хорошей матерью. Вспоминая прошлое, Мэгги понимала, что мама правильно поступила, отослав ее в Окракоук, к тому же была не единственной из матерей, обеспокоенных оценками или тем, что ее дочь встречается с неподходящими парнями, или уверенной, что семья и дети гораздо важнее карьеры. И, конечно, некоторые ее ценности Мэгги все-таки переняла. Подобно родителям, она пила редко, избегала даже легких наркотиков, исправно оплачивала счета, высоко ставила честность и порядочность, была законопослушной. Однако в церковь она больше не ходила – ее посещения закончились в возрасте чуть за двадцать, вместе с утратой веры. Вернее, немало было утрачено и помимо веры, что привело к ее спонтанному переезду в Нью-Йорк и целой веренице отвратительных отношений, если вообще можно назвать отношениями кратковременные связи.

Цыплунов. Нет, это не дом сумасшедших, но вы уходите! Это дом честных людей, и вам здесь не место. (Обнимая мать.) Посмотрите, как все здесь свято, какой здесь рай, и признайтесь перед собой и перед нами, что вам нет места между мной и моею матерью.

– Возможно, стадный разум. Но они, вероятно, знали кое-что, утерянное нами на долгом пути из пещеры в… зал суда.

Белесова. Если бы у меня был муж, или брат, или хоть молодой преданный любовник, я бы не успокоилась до тех пор, пока бы вас не убили.

А что касается ее отца…

Цыплунов. Зачем еще убивать меня? Я уж убит, убит вами… ваш удар прямо в сердце! Вы убили любовь мою; она была для меня дороже жизни, и ее нет… (Хватается за грудь.) Ее здесь нет… нет и жизни! (Падает без чувств в кресло.)

– Не вижу никакого смысла романтизировать дикарей. Они знали, как вести полную лишений жизнь и цепляться за это жалкое существование лет двадцать пять или тридцать. Но что-либо человеческое, какая бы то ни было культура, или цивилизованное чувство, или что-нибудь в этом духе появились столетия спустя. Разве нет?

Мэгги порой терялась в догадках, известно ли ей, что он за человек. При необходимости она сказала бы, что он продукт другой эпохи, когда мужчины работали, кормили свои семьи, ходили в церковь и понимали, что сетовать бессмысленно. Но его сдержанность и немногословность с тех пор, как он ушел на пенсию, сменились почти полным нежеланием вести какие бы то ни было разговоры. Он часами пропадал один в гараже, даже когда Мэгги приезжала в гости, и довольствовался тем, что за ужином жена говорила за него.

– Нет-нет. Ни в коем случае. Сейчас докажу. Тут немного опасно, так что ступайте за мной и будьте осторожны.

И мы направились вглубь пещеры, которая протянулась футов на двести; я шел без всякого энтузиазма, потому что с каждым нашим шагом тьма сгущалась, и хотя у Лизл был электрический фонарь, луч его в этой темноте казался совсем слабым. Но когда, казалось, идти уже дальше некуда, она повернулась ко мне и сказала:

Так или иначе, разговор состоялся, до Рождества о нем можно было не думать, и Мэгги вдруг поняла, как она боится следующего звонка. Мама наверняка потребует, чтобы Мэгги вернулась в Сиэтл и, добиваясь своего, прибегнет ко всем видам оружия, построенного на чувстве вины, какие только есть в ее распоряжении. Разговор получится не из легких.

– Вот здесь-то и начинается самое трудное, поэтому не отставайте дальше чем на вытянутую руку и не теряйте присутствия духа.

Действие четвертое

Потом Лизл повернула за голову скального пласта, казавшуюся частью однородной стены пещеры, и протиснулась в отверстие на высоте фута четыре от пола.

Отгоняя эти мысли, Мэгги попыталась сосредоточиться на настоящем. Она заметила, что боль усиливается, и задумалась, не отправить ли Марку сообщение и не отменить ли встречу. Морщась, она добрела до ванной и достала флакон с обезболивающим, вспоминая слова доктора Бродиган о том, что при чрезмерном употреблении оно вызывает зависимость. Надо же было сболтнуть такую глупость. Какая ей теперь разница, даже если она подсядет на обезболивающее, как на наркотик? И потом, чрезмерное употребление – это сколько? Собственные внутренности казались ей утыканными острыми иголками, даже легчайшего прикосновения к спине хватало, чтобы от боли из глаз сыпались искры.

Я был встревожен, но, поскольку сыграть отбой мне на хватило духу, последовал за ней. По узкому выщербленному лазу двигаться можно было только на четвереньках, свет фонаря то и дело исчезал из виду, когда Лизл его загораживала. А потом, ярдов через десять-пятнадцать, мы начали спуск, который показался мне просто ужасным.

ЛИЦА:

Она проглотила две таблетки, подумала и добавила третью на всякий случай. И решила посмотреть, как будет чувствовать себя через полчаса, а уж потом примет окончательное решение насчет сегодняшней прогулки, села на диван и стала ждать, когда подействуют таблетки. Ей уже казалось, что они не подействуют вообще, как вдруг, словно по волшебству, боль начала слабеть. А когда подошло время выходить из дома, Мэгги словно плыла по волнам хорошего самочувствия и оптимизма. Если уж на то пошло, она сможет посмотреть, как катается на коньках Марк, а подышать свежим воздухом в любом случае неплохо, ведь так?

Белесова.

Она поймала такси, чтобы добраться до галереи, и еще издалека увидела стоящего у дверей Марка. В руках он держал купленный навынос стакан, наверняка с ее любимым смузи, и завидев ее, замахал и расплылся в широкой улыбке. И несмотря на свое состояние, Мэгги заключила, что приняла верное решение.

Гневышов.

За все это время Лизл не произнесла ни слова, ни разу не окликнула меня. Туннель сделался еще уже, вот она поползла не на четвереньках, а на брюхе, и мне оставалось только последовать ее примеру. Никогда в жизни я не был так испуган, но мог только продолжать движение, потому что понятия не имел, как выбраться оттуда. Заговорить с Лизл я тоже не отваживался – ее молчание заставляло помалкивать и меня. Хоть бы она сказала что-нибудь, я тогда отвечу, думал я, но слышал только шорох ее одежды по камню да время от времени ее ботинки ударяли меня по голове. Я слышал о людях, развлекающихся лазанием по пещерам, и читал о том, как кто-нибудь из них застревал и умирал от удушья. Меня охватил ужас, но я продолжал продираться вперед. На животе я не ползал с детских лет, и мои локти и шея мучительно зудели, а грудь, пах и колени при каждом рывке неприятнейшим образом терлись о каменный пол. Лизл экипировала меня зимней одеждой, которую позаимствовала у одного из работников в Зоргенфрее, и хотя материя была плотная, при такой манере перемещения от царапин она плохо защищала.

Пирамидалов.

* * *

Я понятия не имел, как глубоко мы заползли. Позднее Лизл, которая проделывала это путешествие несколько раз, сказала, что лаз тянется примерно на четверть мили, но мне показалось, что мы одолели и все десять. Наконец я услышал ее слова: «Ну, вот мы и на месте», – и когда я выбрался из лаза и встал (очень осторожно, потому что по какой-то причине она не включила электрический фонарик и тьма была хоть глаз выколи, а я даже не представлял, какой высоты здесь своды), чиркнула спичка, а вскоре появился огонь поярче – от факела, который она зажгла.

Цыплунов.

– Как думаете, удастся нам покататься? – спросила Мэгги, когда они прибыли в Рокфеллеровский центр и увидели целую толпу, заполнившую каток. – Мне даже в голову не приходило, что билеты надо бронировать заранее.

Цыплунова.

– Это сосновый факел. Думаю, самый подходящий свет для такого места. Электричество здесь – богохульство. Первый раз, когда я пришла сюда – года три назад, – здесь, у входа, лежали остатки сосновых факелов, так что, вероятно, именно ими это место и освещали.

– Я звонил сюда сегодня утром, – успокоил ее Марк. – Все улажено.

– Кто освещал?



– Пещерные люди. Наши предки. Вот. Подержите-ка этот факел, пока я зажгу другой. Факелы разгораются не сразу – им нужно какое-то время. Стойте где стоите, пусть пространство откроется постепенно.

Марк нашел ей место, чтобы она могла присесть на время ожидания в очереди, и Мэгги сидела, потягивая смузи и думая, что третья таблетка достигла цели. Правда, чувствовала она себя теперь не бурлящей энтузиазмом, а будто немного оглушенной, но боль утихла до почти терпимого уровня. Более того, впервые за время, казавшееся немыслимо долгим, она перестала мерзнуть. И хотя видела пар своего дыхания, наконец-то ее не трясло и пальцы не ныли от холода.

Комната второго действия.

Я подумал, что речь о пресловутых наскальных росписях – говорят, очень красивых, – и поинтересовался, так ли это, но она ответила лишь: «Эти еще старше» – и осталась на своем месте, держа факел в высоко поднятой руке.

Медленно, в мерцающем свете, стала проявляться пещера. По размерам она была как небольшая часовня. Человек, пожалуй, на пятьдесят. С высокими сводами – свет наших факелов не доставал до них. Несмотря на сильный холод, льда на стенах не было. А мерцали в свете факелов, должно быть, кварцевые вкрапления. Такой Лизл я еще не видел. Все ее чудачества, иронию как рукой сняло, а в широко раскрытых глазах читалось благоговение.

И смузи глотать было легко, что тоже радовало. Она понимала, что у нее каждая калория на счету, каждая из них ей жизненно необходима – ирония судьбы, да и только. Ей всю жизнь приходилось следить за питанием и каждый раз стонать в отчаянии, глядя, как стрелка весов показывает прибавление. Однако теперь, когда калории ей действительно требовались, переваривать и усваивать их оказалось почти невозможно. В последнее время вставать на весы она боялась, не желая видеть, как сильно исхудала. Порой ей мерещилось, что под ее одеждой остались лишь кости.

Явление первое

– Я обнаружила ее года три назад. Наружная пещера довольно знаменита, но никто не обратил внимания на вход в эту. Когда я ее обнаружила, то наверняка была первым человеком, который вошел сюда за… Как вы думаете, Дейви, за сколько лет?

Пирамидалов, с террасы входит Гневышов.

Но довольно хандры и уныния: загипнотизированная движением толпы на льду, она не сразу услышала, как звякнул телефон в кармане. Спохватившись, она достала его и увидела сообщение от Марка: он уже возвращался, чтобы довести ее до катка и помочь с коньками.

– Даже и представить не могу. А вы как определяете?

Гневышов. Ну что?

– По тому, что здесь есть. Вы что, еще не заметили?

Пирамидалов. Валентина Васильевна меня видеть не желает, ваше превосходительство.

В прошлом услышав такое предложение помощи, она сгорела бы от унижения. Но теперь сомневалась, что сумеет сама хотя бы надеть коньки. Подойдя к ней, Марк предложил ей руку, и вдвоем они медленно спустились по ступенькам туда, где посетители переобувались, прежде чем выйти на лед.

– Пещера как пещера. И здесь чертовски холодно. Думаете, кто-то ею зачем-нибудь пользовался?

Гневышов, тихо подходя к двери направо, делает знак Пирамидалову, чтобы он отошел к стороне.

– Все те же предки. Вот, смотрите.

Несмотря на его поддержку, Мэгги казалось, что достаточно ветру дунуть посильнее, и он собьет ее с ног.

А я, по вашему приказанию…

Она подвела меня к дальней от входа стене, и мы оказались возле небольшой выгородки. В стене пещеры за неровно наваленными камнями располагались семь ниш, в каждой из которых были видны какие-то кости. Старые, темные, коричневатые кости, – постепенно, когда глаза привыкли, мне стало ясно, что это черепа животных.

Гневышов. Молчите! (Стучится в дверь.) Валентина, Валентина Васильевна, можно войти?

* * *

Голос Белесовой: «Подождите!»

– Это медведи. Предки почитали медведей. Посмотрите, вот здесь кости просунуты в глазницы. А здесь кости ног аккуратно сложены под подбородком черепа.

– Хотите, теперь я буду держать вас за руку? – спросил Марк. – Или попробуете проехаться самостоятельно?

(Отходит от двери.) Ну, она, кажется, ничего, а как вы меня испугали.

– Вы что, думаете, здесь жили медведи?

Пирамидалов. Я счел своею обязанностию сегодня утром доложить подробно вашему превосходительству все, что вчера происходило, как вы сами изволили мне приказать.

– Никакой пещерный медведь не смог бы пробраться по этому лазу. Нет, люди принесли сюда эти кости и шкуры и устроили тут святилище. Вероятно, кто-то надевал на себя медвежью шкуру и разыгрывалось ритуальное убийство.

– Не вздумайте меня отпустить, – сквозь стиснутые зубы отозвалась Мэгги.

Гневышов. И поспешили сюда?

– Это, значит, их культура? Они изображали здесь медведей?

Пирамидалов. Так точно, ваше превосходительство, и передал Валентине Васильевне, что вы изволите прибыть вслед за мною.

От адреналина, усиленного страхом, у нее в голове прояснилось, и она решила, что катание на коньках лучше выглядит в виде идеи, чем на практике. Попытки удержаться в вертикальном положении на двух узких лезвиях, стоя на сплошном скользком льду, да еще в ее состоянии, – не лучшая затея. И даже, скорее всего, просто-напросто дурацкая.

Гневышов. Ну и что же?

– Дерзкий невежда!.. Да, это была их культура.

Пирамидалов. Я и понять не могу, ваше превосходительство…

Но все же…

– Ну вот, чуть что – и сразу огрызаться. Не могу же я делать вид, будто для меня эти кости имеют какой-то смысл.

Гневышов. Да где же вам!

– Вы слишком мало знаете – вот почему это для вас не имеет никакого смысла. Что хуже – вы слишком мало чувствуете, вот еще почему это для вас ничего не значит.

Марк позаботился, чтобы происходящее было максимально легким и безопасным. Он катился спиной вперед, крепко держа ее за бедра. Оба держались возле самого борта катка и двигались медленно, а мимо проносились остальные посетители, от миниатюрных старушек до двухгодовалых малышей, и все до единого выглядели веселыми и беззаботными. Но благодаря помощи Марка Мэгги, по крайней мере, передвигалась плавно. Неподалеку оказалось несколько человек, которые, подобно ей, никогда прежде не вставали на коньки: они судорожно хватались за бортик и еле переставляли ноги, то и дело разъезжающиеся в непредсказуемых направлениях.

– Опять, что ли, двадцать пять – в чреве этой горы? Лизл, я хочу выбраться отсюда. Мне страшно, если хотите. Послушайте, мне жаль, что я не смог должным образом оценить вашу находку. Не сомневаюсь, она много значит для археологов, или этнологов, или еще кого-нибудь. Люди, которые здесь обитали, поклонялись медведям. Отлично. А теперь давайте пойдем отсюда.

Пирамидалов. Слушать меня не стали, а приказали мне сейчас же позвать к ним Цыплунова.

– Не только здесь. Почти по всему миру. Таких пещер много в Европе и в Азии. Несколько было найдено даже в Америке. Как далеко Гудзонов залив от места, где вы живете?

Прямо впереди Мэгги увидела такой случай.

– Около тысячи миль.

Гневышов. Как, Цыплунова, этого самого? Не понимаю, не понимаю.

– Падать мне совсем не хочется.

Пирамидалов. Я говорю: «Валентина Васильевна, кого вы приглашаете? Где же у вас самолюбие! Я вас не узнаю!» Так ведь я говорил, ваше превосходительство?

– Они и там поклонялись медведям между ледниковыми периодами.

Гневышов. Ну, ну, далее!

– Вы не упадете, – заверил Марк, не сводя глаз с ее коньков. – Я вас держу.

– Это имеет какое-нибудь значение теперь?

Пирамидалов. «Да он, говорю, не пойдет». — «Не ваше, говорит, дело. Прикажите ему от меня, чтоб он пришел, ну просите его, ну умоляйте его». И больше ничего разговаривать не стали и ушли от меня.

– Вы же не видите, куда едете сами, – возразила она.

– Да, думаю, имеет. Чему мы поклоняемся сегодня?

Гневышов. Вы ходили?

– По-вашему, для этого разговора удачное время и место?

Пирамидалов. Ходил, ваше превосходительство.

– А я пользуюсь периферическим зрением, – объяснил он. – Только дайте мне знать, если кто-нибудь упадет прямо перед нами.

– Куда уж удачней! У нас с этими людьми одни и те же великие тайны. Мы стоим на том месте, где человек когда-то примирился с реальностями смерти, смертности и преемственности. Когда это, по-вашему, было?

Гневышов. Что ж он?

– Сколько у нас есть времени?

Пирамидалов. Ломается: «Да зачем я пойду, да с какой стати, да что мне там делать?»

– Понятия не имею.

– Тридцать минут.

Гневышов. Да придет он или нет, я вас спрашиваю.

– Уж никак не меньше семидесяти пяти тысяч лет назад, а возможно, и раньше, гораздо раньше. Они стали поклоняться медведю – и их самочувствие, самоощущение значительно улучшились. По сравнению с такими датами Сикстинская капелла – это все равно что вчера. Но назначение обоих мест одинаково. Люди приносили жертвы и вкушали от самого благородного, что могли себе представить, рассчитывая таким образом стать сопричастными его добродетелям.

– Вряд ли я столько продержусь.

– Да-да. Я читал в юности «Золотую ветвь».

Пирамидалов. Хотел прийти.

– Да-да, и ничего не поняли, потому что приняли ее рационализм, вместо того чтобы усвоить факты. Неужели вы не чувствуете здесь величия, неукротимости, духовного благородства человека? Человек – это благородное животное, Дейви. Не доброе животное, а благородное.

– Мы остановимся, стоит вам только захотеть.

– Вы видите здесь разницу?

Гневышов. Странно, очень странно.

– Я совсем забыла дать вам свою кредитку. Вы ведь заплатили за билеты?

– Так точно, господин адвокат!

Пирамидалов. Я вам говорил, ваше превосходительство, что он дикий, вы мне не изволили верить.

– Лизл, давайте не будем ссориться. Не здесь. Давайте выйдем отсюда и наспоримся сколько вам угодно. Если вы хотите отделить нравственность (некий свод общепринятых норм) от наших самых высоких принципов, могу обещать вам долгую и плодотворную дискуссию. Ведь я, как вы говорите, адвокат. Но бога ради, давайте вернемся на свет.

– Это мой подарок. А теперь – хватит разговоров, попробуйте получить удовольствие.

Гневышов. О мой милый, кто ж не ошибается! Человеку свойственно ошибаться. Но я в вине — я и в ответе, я постараюсь поправить эту ошибку.

– Бога ради? Разве Бога находят не в темноте? Ну что ж, великий приверженец света и закона, идемте.

Пирамидалов. Если что нужно будет вашему превосходительству, я буду здесь в саду.

– Ничего себе удовольствие! Если каждую секунду боишься упасть.

Но тут, к моему удивлению, Лизл пала ниц перед этими медвежьими черепами, и минуты три я стоял, преодолевая чувство неловкости, которое мы всегда испытываем, когда кто-то рядом с нами молится, а мы – нет. Но как и о чем она могла молиться? Это хуже, гораздо хуже, чем Комедийная труппа души, о которой говорила доктор Иоганна. С какими непостижимыми людьми свело меня мое швейцарское путешествие!

Гневышов. Да, хорошо, ступайте, я слышу шелест платья.

Встав, она ухмыльнулась, а обаяние, которое я привык видеть на ее страшном лице, исчезло.

– Вы не упадете, – повторил он. – Я вас держу.

Пирамидалов уходит в сад. Из боковой двери выходит Белесова.

– Назад к свету, мое дитя света. Вы должны возродиться для солнца, которое так любите, поэтому не будем терять время. Оставьте ваш факел здесь, и в путь.

Явление второе

Она загасила свой собственный факел, ткнув его в землю. То же самое сделал и я. Когда от пламени осталось лишь несколько искорок, я услышал механические щелчки и догадался, что это выключатель фонарика, однако свет не загорался.

* * *

Гневышов и Белесова.

– Батарейки сели, или лампочка перегорела. Не работает.

Гневышов. Здравствуй, Валентина!

– Было весело! – воскликнула Мэгги. Они сидели в зоне для переобувания, Марк только что помог ей снять коньки. Хоть она и не просила, но он сам надел на нее обувь. Всего они объехали каток четыре раза, и это заняло тринадцать минут.

Белесова. Ну, что вы? Зачем вы?

– Как же мы вернемся без света?

Гневышов. Мой друг, такой случай… не мог же я…

– Я рад, что вам понравилось.

– Ну, заблудиться тяжело. Ползите вперед и все. Лучше лезьте первым.