Работать трудно. Я не жалуюсь, потому что знаю, что Вам не легче. В Б[елом] Кр[есте] нет денег совсем, обещают прислать, но только обещают, правда суммы немалые.
П. А. пишет, что скоро должен прибыть с Дона гонец. Может быть, он привезет. Наверняка он посетит и Вас, тогда нам всем будет яснее, что там происходит, узнаем о цели и назначении сводно-гвардейского полка.
Да хранит Вас бог!
Н. В.
Петербург, 10 января, 1918.
ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА БЫВШЕГО УЧАСТНИКА КОНТРРЕВОЛЮЦИОННОЙ ОРГАНИЗАЦИИ «СОЮЗ РЕАЛЬНОЙ ПОМОЩИ» ПОЛКОВНИКА В. Ф. УСОЛЬЦЕВА
В о п р о с. Это письмо, обнаруженное в ящике вашего письменного стола, по-видимому, имеет прямое отношение к предыдущим?
О т в е т. Самое непосредственное.
В о п р о с. Кто его автор, скрывающийся за инициалами Н. В.?
О т в е т. Сообщить фамилию я отказываюсь.
В о п р о с. Знаком ли с содержанием этого письма полковник Хомутов?
О т в е т. Разумеется, Александр Дмитриевич читал его.
В о п р о с. Что вам известно о контрреволюционной организации «Белый крест»?
О т в е т. Только то, что она существует.
В о п р о с. Откуда вам это известно?
О т в е т. От одного из служащих этой организации — бывшего офицера Измайловского полка полковника Кушелевского Виктора Валерьяновича.
В о п р о с. Состояли ли вы членом «Белого креста»?
О т в е т. Нет, не состоял.
В о п р о с. Кто из главных руководителей и деятелей «Белого креста» вам известен?
О т в е т. Кроме названного полковника Кушелевского, никого не знаю.
В о п р о с. Известно ли вам о существовании других монархических организаций в Петрограде?
О т в е т. По слухам известно, что такие кружки существуют.
В о п р о с. Какие именно? Где?
О т в е т. Этого сказать не могу, потому что не знаю.
В о п р о с. Кто скрыт за инициалами П. А., на которого ссылается автор письма?
О т в е т. Полковник Кутепов Павел Александрович, находящийся на Дону у генерала Каледина. Кутепову поручено сформирование сводно-гвардейского полка в Ростове, назначение которого мне точно не известно.
В о п р о с. Назначение понятно — контрреволюционное. Из предыдущих, а также из этого письма видно, что вы вербовали и направляли на Дон Каледину офицеров в это формирование. Сколько человек вы отправили?
О т в е т. Ни одного из офицеров на Дон к Каледину я не отправлял, за исключением двух господ, о которых идет речь в письме. Как видно из того же письма, они сами просили оказать им содействие, что я и сделал.
В о п р о с. Кто эти офицеры?
О т в е т. Один — лейтенант Нащекин, другой — поручик Пурышев.
В о п р о с. Каким путем вы направили их к Каледину?
О т в е т. Через Киев.
В о п р о с. Какими документами вы их снабдили?
О т в е т. На этот вопрос я отвечать отказываюсь.
В о п р о с. На чьи деньги они были отправлены? Сколько денег вы им вручили?
О т в е т. Девятьсот рублей на двоих. Деньги лично мои, даны заимообразно с условием отдать, когда они получат в Киеве.
В о п р о с. Кто им даст деньги в Киеве?
О т в е т. Это меня не интересует.
В о п р о с. Как понимать строчку из письма «Материал для вас готовлю, и в ближайшие дни будет целая пачка»?
О т в е т. Следует понимать как готовящуюся отправку группы офицеров к Каледину.
В о п р о с. Какова численность этой группы? Кто в нее входил?
О т в е т. Не знаю. Об этом надо спросить автора письма.
В о п р о с. Вы отправляли эту «пачку»?
О т в е т. Нет, не отправлял.
В о п р о с. Почему?
О т в е т. Я не в курсе дела. По-видимому, что-то помешало. Возможно, отсутствие денег, но возможны какие-то другие причины.
В о п р о с. Расскажите о деятельности контрреволюционной организации «Союз реальной помощи», членом которого вы состояли.
ДОНЕСЕНИЕ
Москва, Лубянка, ВЧК
27 июля 1919 г.
24 июля Черниговской губернской чрезвычайной комиссией раскрыт контрреволюционный заговор в Городнянском и Черниговском уездах, главной целью которого было восстание и захват советских учреждений. Нити заговора тянутся к штабу деникинской армии и англо-французам.
В заговоре участвовало около ста человек, из коих особую роль играли присяжный поверенный, бывший крупный помещик кадет Т. Н. Меркулов, поп Савелий, кулаки Шовкопляс, Тарас Синельченко, бывший поручик, дезертир Костомаров, капитан царской армии, а к моменту ареста служащий Красной Армии Довгар. Главным руководителем был студент-медик Карл Лайкс-Шантоль. Направлял его действия представитель штаба Деникина бывший морской офицер лейтенант Владислав Нащекин (псевдоним Серегин), сумевший в числе еще нескольких лиц избежать ареста.
Раскрыты белогвардейские штабы в следующих населенных пунктах: Чернигове, Городне, Выхвостве, Ивашкове, Репках, Хлебовке, Тереховке, Куликовке, Хриповке, Тупилове, Петрушине, Звеничеве, Средневе. По разработанному плану в этих местах должны были произойти вооруженные выступления, чтобы затем соединиться в Городне и повести наступление на Чернигов. Штаб белых в Городне предполагал взять Чернигов и расстрелять всех советских работников, для чего штабом был составлен список.
Первое (и единственное) выступление белых в селе Хриповка разбито частями Красной Армии.
При аресте семидесяти трех заговорщиков и произведенных обысках обнаружено 638 винтовок, 354 револьвера, 10 станковых пулеметов «максим», патроны, бомбы, пироксилиновые шашки. У многих заговорщиков изъяты удостоверения, выданные им как начальникам отрядов деникинской добрармии.
Руководитель белых Лайкс-Шантоль убит при попытке к бегству из-под ареста.
Чрезвычайный Революционный трибунал ведет расследование заговора.
Тумаченко.
ШИФРОВАННАЯ ТЕЛЕГРАММА
Москва, ВЧК.
Строго секретно!
Весьма срочно!
При обыске подвалов особняка на Благовещенской ул., 8, где проживал бежавший с деникинской армией английский гражданин Джон С. Версфилд, обнаружены секретные документы. Особый интерес представляет шифрованный список агентов, завербованных английской разведкой из числа русских офицеров. Поименно:
1. Подпоручик Кантакузен Федор Федорович (псевдоним Галкин), 1898 г. р., урож. Одессы. Из обрусевших немцев. Сын крупного торговца мануфактурой. Окончил Одесское пехотное училище. По политическим воззрениям — кадет.
Характеристика: наблюдателен, но пассивен, расчетлив, не пьет; к женскому полу равнодушен; знает немецкий и английский языки. Может быть использован для доставки сведений. Выплачено 3 тыс. 350 руб. в валюте.
2. Полковник Прудников Владимир Иллиодорович, 1871 г. р., урож. г. Курска, помещик, командовал полком в 16 дивизии ген. Муравьева. При наступлении Красной Армии сдался в плен, использовался в штабе 20 дивизии, бежал. Руководит 2 отделом в штабе ген. Деникина. По политическим воззрениям — кадет.
Характеристика: общителен, имеет обширные связи, по натуре широк, азартен, деньгами распоряжается вольно; невоздержан в потреблении спиртных напитков. Весьма ценен. Выплачена 21 тыс. руб. в валюте.
3. Лейтенант Нащекин Владислав Сергеевич (псевдоним Серегин Гавриил), 1894 г. р., урож. Петербурга. Сын жандармского офицера. Из дворян. Окончил Морской кадетский корпус в Петербурге; служил вахтенным командиром на миноносце «Стройный». По политическим убеждениям — монархист.
Характеристика: энергичен, скуп, осторожен; в критических положениях хладнокровен; жесток; спиртных напитков употребляет мало; любит женский пол. Весьма ценен. Может быть использован в самых щекотливых ситуациях. Выплачено 12 тыс. 350 руб. в валюте.
4. Капитан Янковский Виктор Алексеевич, 1891 г. р., урож. Москвы, сын статского советника. Из дворян. Окончил Московское артиллерийское училище. По политическим воззрениям — анархист.
Характеристика: замкнут, холоден, самолюбив; склонен к авантюризму, игрок; нуждается в деньгах; женский пол игнорирует; тайно пристрастен к спиртному, но умеет держаться. Может быть использован как в сборе сведений, так и в организации диверсионных актов. Выплачено 6 тыс. 500 руб. в валюте…
Как установлено, Джон С. Версфилд был непосредственно связан с английской миссией. По имеющимся данным, полковник Прудников при взятии красными Ростова-на-Дону убит. Судьба остальных лиц по мере возможности выясняется.
Примите к сведению.
Морозов
Ростов-на-Дону, 13 января 1920 г.
23. СПЕКТАКЛЬ
Свой долгий рабочий день Арефьев начинал в семь утра с поступивших за сутки сведений о Богачеве. Покуда не успел прийти в движение сложный аппарат особого отдела и не отвлекали телефонные звонки, он садился в кресло и, водрузив на нос очки в роговой оправе, вызывал Дранишникова.
Мало-помалу фигура Богачева вырисовывалась четче, рельефнее, как при проявлении фотографического отпечатка. Обозначился круг его знакомств. Однако чрезвычайно важно было не только вскрыть все его связи, но и разобраться, кто был лишь знакомым, а кто агентом, поставлявшим информацию. На это требовалось время и люди, но ни того ни другого в достатке у Арефьева не было. Особенно времени.
Он прекрасно понимал, что держать врага на свободе в обескровленном, истощенном до последней степени, испытывающем во всем острую нужду блокированном городе крайне опасно. Но понимал и другое: изоляция Богачева без всей его агентуры — бессмысленна, более того — преступна. Оставался один выход: максимально сократить срок расследования, не давая агентуре действовать.
Неделю назад, когда Дранишников доложил о чрезмерной самостоятельности Русинова, помрачневший Арефьев, гася в себе вспышку гнева, почти готов был снять колпачок с пера, чтобы подписать бумаги на аресты. Он сознавал преждевременность этой меры, однако промедление могло обернуться провалом всей тщательно подготавливаемой операции. И все же после раздумий и консультаций по телефону с Москвой, с управлением контрразведки наркомата, он решил рискнуть — выждать, сознавая отчетливо, какую ношу взваливает на свои плечи.
Это был неприятный момент в жизни дивизионного комиссара. Первые двое суток он вообще не спал, даже те немногие часы, которые выкраивал себе для сна. Не признавая снотворных, он ходил медленными тяжелыми шагами по кабинету, вслушиваясь в ночные шорохи огромного здания. Находившись, менял очки, устраивался поудобнее на диване и открывал истрепанный томик Джерома Джерома, который на время уводил его от тревожных дум.
Арефьев не жалел потом ни этих бессонных ночей, ни болей, сжимающих сердце, потому что сведения, регулярно получаемые им, были благоприятны, особо его радовали сообщения, поступавшие от Бенедиктова.
Риск оправдался. Арефьев выиграл еще несколько драгоценных дней.
Около четырех часов дня Богачев подошел к площади Островского. Заколоченные и выбитые окна близлежащих домов, памятник Екатерине II, укрытый мешками, изуродованные осколками снарядов деревья и решетка сквера перед знаменитой Александринкой не вызывали у него никаких чувств. Он спешил.
К театру, в котором с недавних пор давала спектакли перебравшаяся туда Музкомедия (ее здание на улице Ракова было повреждено бомбой), сходились женщины с серыми, отечными лицами, старухи, опиравшиеся на палки, военные, при оружии и противогазах, и исчезали в подъезде. Богачев протянул билет фигуре в тулупе, поднялся на первый ярус, в боковую ложу, сел, бросая безучастные взгляды в медленно заполнявшийся зал.
В зале было холодно — пар шел изо рта, как на улице; огромные люстры желтели лампочками, горящими вполнакала; из оркестровой ямы доносились реденькие звуки флейты, кларнета, настраиваемых скрипок… Не было праздничности, была деловая торжественность, как перед открытием собрания. Двигались мало, если разговаривали, то почти шепотом, непрестанно постукивая кулаками в варежках и притоптывая.
Рядом с Богачевым уселся высокий, средних лет мужчина, сутулый, бледный, с нездоровой, пораженной фурункулами, кожей лица и наглыми глазами. Он расстегнул верхнюю пуговицу пальто с каракулевым воротником, вытянул до самого подбородка шарф и снял шапку. В это время в ложе появилась женщина. Она нагнулась к спинке пустовавшего стула, потом, бесцеремонно посторонив мужчину, взглянула на номер, сказала категорическим тоном:
— Вы сидите не на своем месте, освободите, пожалуйста.
— Откуда вы взяли, что не на своем? — манерным тоном спросил тот, снисходительно осматривая ее с ног до головы.
Женщина была немолодая, скуластая, остроносенькая, в валенках, в старом пальто и с облезлой беличьей муфтой на шнурке.
— Отсюда, — вытащив из муфты мятый билет, поднесла его к самым глазам мужчины.
Он внимательно осмотрел его, почесывая мизинцем уголок носа, вернул со словами, начиненными сарказмом:
— У вас, наверно, прошлогодний.
Женщина фыркнула в негодовании, окатив его неприязненным взглядом, ушла. Вскоре вернулась с билетершей. Та сверила оба билета, даты, подняла плечи:
— Ничего не понимаю. Какое-то недоразумение: должно быть, касса продала два билета на одно место… Да вы не переживайте, садитесь в это кресло, оно свободно.
— Я не желаю сидеть на чужом месте, я хочу на своем.
Тогда билетерша сказала мягко:
— Товарищ, уступите женщине, вам ведь все равно, отсюда даже удобнее смотреть.
— И не подумаю, — ответил тот, не оборачиваясь.
— Хам, нахал… У меня муж на фронте, а он в театрах посиживает…
Лампочки в люстрах совсем померкли, стали оранжево-красными и погасли.
— Да садитесь вы, ей-богу, не капризничайте, — с досадой проговорил молчавший все время Богачев.
— А вы не вмешивайтесь, — огрызнулась она, — у вас есть место и сидите. Могли бы и сами уступить.
— Я, собственно, не возражаю, — сказал он, делая попытку приподняться, — вы меня не просили.
— Неплохо было бы самому догадаться. Теперь не надо.
— Вот так всегда с женщинами, — слегка наклоняясь к соседу, с усмешкой проговорил Богачев. — Сами не знают, чего хотят. От них жди всяких опасностей.
— Именно, — поддакнул сосед.
Оркестр заиграл увертюру. Бормоча: «Ах, мужчины, мужчины, защитники наши…» — женщина опустилась на свободный стул. Вынула руки из муфты, сказала громким шепотом все еще стоявшей позади сочувствовавшей ей билетерше:
— Но имейте в виду, я уже никуда отсюда не двинусь с места…
Поднялся занавес. Со сцены в согретый самую малость дыханием зал хлынула волна арктического холода. Вышел, бодрясь, Тасилло, каламбурил заносчивый Ортизаки. Графиня Марина в легоньком летнем платье с короткими рукавами (в ее имении стояла прекрасная погода!), страшно худая, в грубо наляпанном гриме (вазелин нечем было согреть), спела выходную арию, изображая беспечное веселье. Последовали недолгие глухие, как удары в подушку, аплодисменты.
Этот театр оставался местом, куда приходили заглушить эмоциями на несколько часов, тоскливое, грызущее бесконечно чувство голода и запастись, пусть ненадолго, бодростью. В часы спектаклей публика забывала, что перед ней выступали такие же изможденные и голодные, получавшие, как иждивенцы и дети, по служащим карточкам сто двадцать пять граммов хлеба на день артисты, которые должны были при минусовой температуре на сцене подвижнически смеяться, смешить, петь, танцевать, показывать богатство и негу пресыщенных достатком знатных бездельников. Но игра стоила свеч: пока жил театр, комедийный театр, души людей согревала уверенность, что город живет и выживет!
Женщина успокоилась, положила локти на бархатный барьер. Когда оскорбленный Тасилло запел свою грустную песню, хлюпнула носом.
— Неплохо играют, — шепнул сосед Богачеву, — я представлял себе, что гораздо хуже.
— Неплохо, совсем неплохо… Вы вот приходите в четверг на «Свадьбу в Малиновке», получите еще большее удовольствие.
— В четверг? Попробую последовать вашему совету. Я давно не бывал в театре… А вы, чувствуется, театрал?
— Как сказать… Когда позволяет время. Бывает, что освобождаюсь в четырнадцать, тогда успеваю.
Женщина повернулась к болтавшим, показывая свое неудовольствие, но промолчала.
Во время веселого дуэта Зупана и Лизы по театру разнесся вой сирены. Оркестр смолк. Упал занавес. На авансцену торопливо вышел старичок в черном костюме, с галстуком «бабочка», сказал, напрягая голос и подняв над головой руку:
— Товарищи, соблюдайте спокойствие и порядок. Просим организованно покинуть зал и спуститься в первый этаж, там вы будете в безопасности. После окончания воздушной тревоги спектакль продолжится с того места, на котором был прерван.
Публика потянулась вниз. Встали соседи женщины, поднялась и она.
После отбоя она снова заняла свое место. Неприятный ей человек уже сидел, развалясь, на стуле и даже попытался заговорить с ней. Но она, с презрением поджав губы, отвернулась, не слушая.
Богачев в ложе больше не появлялся.
— Сейчас придет Турчанинова, — сказал в тот же вечер, около полуночи, Арефьев вызванному Дранишникову. — Доложила, что у нее все получилось. Посмотрим и послушаем.
Дранишников занял место возле стола.
— У нее осечек не бывает. Опыт…
Вскоре вошла остроносенькая женщина в подогнанной с любовью форме, в хромовых сапожках, остановилась у порога, касаясь кончиками пальцев коротко стриженных каштановых волос:
— Товарищ дивизионный комиссар, капитан Турчанинова явилась по вашему приказанию.
— Прошу, Ирина Николаевна, прошу, — со сдержанной улыбкой Арефьев поднялся из-за стола, пошел навстречу, пожал ей руку. — Рад за вас…
— Я сама рада… Разыграла такую склочную бабу, дальше некуда. Не отступая от нашего плана. Разъединяться они, конечно, не пожелали. — Говоря, она постелила на столе газету, разлепила сырые еще фотографии, разложила: — Вот, любуйтесь…
Арефьев и Дранишников склонились над ними. На сильно увеличенных снимках застыл безучастный Богачев; с открытым ртом (говорил что-то) его прыщавый сосед по ложе, Самохин; оба повернули головы друг к другу… То, что не мог уловить человеческий глаз, уловил фотоаппарат: выдавали взгляды того и другого — так могли переглядываться только знакомые.
— Это посторонняя? — показал пальцем Арефьев на женщину.
— Билетерша. Случайно попала в кадр. — Турчанинова подняла с газеты фотографию, посмотрела, положила обратно. — Здесь интересно положение руки штатского. Как будто он хочет что-то передать капитану.
— Передал? — спросил Дранишников.
— В данном случае — нет. А теперь посмотрите сюда: передает капитану спички. Это было уже потом, внизу, когда началась воздушная тревога.
— Отлично, — сказал Арефьев, рассматривая отпечаток. — О чем же они говорили?
Турчанинова передала их болтовню. Арефьев, держа за кончик дужки очки у губ, покачивал головой, как бы уясняя смысл. Спросил, правда ли, что в четверг в театре дают «Свадьбу в Малиновке» и, получив утвердительный ответ, отпустил Турчанинову.
— Связь Богачева и Самохина есть, зафиксирована, — сказал он, оставшись с Дранишниковым наедине. — Что по-твоему, Олег Сергеевич, следует из их разговора?
— Предупреждение о какой-то опасности и назначение встречи на четверг, в четырнадцать часов.
— Все это так. Предупреждение об опасности… Неужели что-то почуяли? И где встреча? Повторять ее в театре они вряд ли станут — неразумно. Но подстраховаться необходимо. По-видимому, она произойдет в месте, им обоим известном. Но, возможно, встречаться Самохин будет не с Богачевым. Даже более вероятно, что не с Богачевым. Олег Сергеевич, принеси мне все, что у тебя есть о Самохине. Кстати, он курит?..
24. БЫЛЬ ВМЕСТО СКАЗКИ
На следующий день после принятого тогда решения Бенедиктову удалось с помощью Дранишникова устроить Тасю в Морской госпиталь.
Он боялся, что Тася воспротивится и — еще хуже — упрется в своем нежелании идти туда, но она восприняла слова мужа спокойно, с поразительным безразличием. Какой-нибудь километр до проспекта Газа они добирались полтора часа, останавливаясь через каждые десять — пятнадцать шагов. Тася брела, как во сне, от частого неглубокого дыхания быстро уставала.
— Тебе нехорошо, мышонок? Отдохни, успеем, — говорил Бенедиктов, придумывая, как бы облегчить ее движение.
У Аларчина моста он оставил ее, а сам пошел в дом. На счастье, во дворе он наткнулся на брошенные кем-то и уже почти засыпанные снегом детские санки с облупившейся краской и железной спинкой. Усадил Тасю и, подталкивая ее в плечи, осторожно повез…
Теперь он мог не беспокоиться, что она одна и без присмотра. Иногда ему удавалось узнать по телефону о ее самочувствии, иногда передать ломтик хлеба или несколько конфет. Дважды ему посчастливилось проникнуть в палату. Во второй раз он отметил, что Тасины щеки приобрели живой цвет, а в глазах появился блеск, которого давно у нее не видел. Она спросила его о какой-то ерунде — это тоже ему понравилось. И хотя она была еще слаба, у него появилась уверенность, что она встанет.
Он не ошибся. В следующий раз Тася вышла к нему в коридор сама, медленно ступая и качаясь, как камышинка, стриженая, в синем халате. Бенедиктову показалось, что глаза ее и рот как бы стали больше. Он заключил ее в свои объятия, почувствовав под руками ребра, и повел к скамейке.
К Тасе вернулась прежняя ее живость, что так любил в ней Бенедиктов. Торопясь выложить все, что у нее накопилось, и перескакивая с одного на другое, она рассказала о Сонечке, соседке по палате («Муж у нее лейтенант, подбил два фашистских танка зажигательными бутылками»), сводках, которые они слушают по радио и обсуждают все, кто в состоянии говорить, Вере Дормидонтовне, тоже из ее палаты, милой и несчастной женщине, умершей накануне («Знаешь, она чувствовала, что умрет, все время плакала»…), врачах, особенно ее лечащем капитане Вербицком («На вид такой медведь, неразговорчивый, но в душе жуткий добряк!»).
— Он мне симпатизирует, представляешь? (Бенедиктов постарался не расслышать.) Мне-то, такой страшилище? Дистрофику! Значит, я все-таки у тебя ничего… — Посмотрела на мужа кокетливо. Ах, как ему хотелось поцеловать ее в это мгновение, но проклятая сдержанность не позволяла на виду у всех! — Может быть, поэтому он назначил мне вливание глюкозы. Величайшая ценность, ты просто не представляешь! На вес золота… Это меня и поставило на ноги.
— Не хвастайся и не воображай, ничего в тебе особенного нет, — шутливо сказал Бенедиктов, показывая глазами, полными любви и нежности, что его слова следует понимать в совершенно обратном смысле. — Как сердце?
— Ничего. Немного пошаливает, Вербицкий прослушивает глухие тона, но говорит, что это не страшно.
— Кормят чем?
— Ну чем… Манная или овсяная каша, жидкая, конечно, на воде и без жира, щи с листком капусты… Но зато три раза в день и горячее. Настой заставляют пить хвойный…
— Правильно делают. Есть-то хочется?
— Еще как!..
— Ну и прекрасно, — сказал Бенедиктов, вспоминая, как Тася отказывалась от еды.
Они сидели в узком чистом коридоре. Мимо ходили женщины, задевая их подолами синих халатов. Бенедиктов держал в руках Тасину ладонь с хрупкими, тонкими пальчиками, время от времени пожимал их и подносил к губам. Но от его внимания не ускользали тележки, на которых везли покрытых с головой простынями. Он насчитал три за время их разговора.
— Вербицкий сказал, если все так пойдет дальше, он меня через неделю выпишет. Я уже считаю дни. Не представляешь, как я соскучилась!.. Пожалуйста, принеси мне одеколон, он в аптечке в тети Машиной комнате, вату и губную помаду. Хочу быть для тебя красивой. Найдешь ее на маленьком столике. Запомнил? Не забудь… Ах, как хочется на улицу, пусть холодную, с бомбами и обстрелами, без трамваев, без автомобилей, без птиц… Домой хочу. Мне кажется, что я начну новую жизнь.
— На завод надо устраиваться, я все-таки говорил о тебе, — с решимостью вставил Бенедиктов.
Она кивнула:
— Я сама об этом думала. Надо.
Бенедиктов ушел от нее в состоянии радостного, счастливого возбуждения, чувства, которое давно не посещало его. Он не шел, а парил, вспоминая Тасин повеселевший голос, глаза, в которых проснулось женское кокетство, прощальную улыбку, быстрый смущенный поцелуй.
Это возбуждение, как порыв ветра, вскоре прошло и сменилось душевным покоем, сознанием того, что кошмарное прошлое больше не вернется, а впереди — жизнь, какой бы бедственной ни была, все-таки жизнь!
Принести на неделе мелочи Тасе Бенедиктов не смог: по-видимому, у Дранишникова что-то осложнилось, и он, пребывая в мрачном состоянии духа, требовал от капитан-лейтенанта усиленного внимания к Нефедову и каждодневного доклада о нем. В эти же дни пришлось ходить в Политехнический институт и в конструкторское бюро, где до войны работал Богачев. Ни о каких отлучках не могло быть и речи. Бенедиктов успевал лишь позвонить в госпиталь, узнавал: температура у Таси нормальная, а состояние — удовлетворительное.
Капитан Вербицкий назначил выписку на понедельник. В воскресенье Дранишников крайне неохотно отпустил Бенедиктова на несколько часов, и Всеволод Дмитриевич пошел домой, рассчитывая хотя бы немного привести в порядок комнату, запасти воды, дров и оттуда отнести передачу Тасе.
Он шел по любимым и хорошо знакомым местам: с канала Круштейна через деревянный мост свернул на Мойку и дальше — по направлению к Пряжке. Тася открыла ему этот тихий, полный очарования уголок (Бенедиктов не знал, что потом будет работать в этих местах), в стороне от магистральных улиц — окраину в центре города, — где пахло водой, тополями, корьем и свежими досками, где колыхалось на веревках белье, а земляные берега без решеток поросли мелкой травкой. Они не раз гуляли тут, сидели на деревенской скамеечке, смотрели на черную воду, в которой отражались, поблескивая и качаясь, звезды, и кидали в нее камешки.
Сейчас здесь все было бело от снега. Дул ледяной ветер; откуда-то несло гарью. Снег искрился на солнце. Не останавливаясь, Бенедиктов чихнул громко и с удовольствием и похлопал руками: на солнце мороз казался еще более свирепым.
На проспекте Маклина он повертел носом — дымом пахло сильнее. Неосознанная тревога заставила торопиться. Вскоре он увидел вдали — в той стороне, на том углу — метнувшееся пламя, и сердце упало: горел их с Тасей дом, горела «сказка»…
Он встал напротив, где всегда была трамвайная остановка, поднял невидящие глаза. Они с Тасей часто со своего седьмого этажа наблюдали, стоя на балконе, подбегавшие сюда вагоны, толпу, исчезавшую в них. По проспекту проходила трасса из торгового порта, и они считали новенькие, с обернутой бумагой бамперами и мчащимися гончими на крышках радиаторов легковые «линкольны», купленные за границей. «Линкольны» кричали непривычными голосами клаксонов и неслись один за другим, занимая весь проспект от Аларчина моста до улицы Декабристов. Иногда Бенедиктов, идя домой, замечал на балконе знакомую фигурку в светлом платьице и приветливо махал ей рукой…
Цементный балкон был цел, но крыша обвалилась, и окно, в котором Бенедиктов не так давно подбивал фанеру и отеплял, уже выгорело, сквозь него виднелось небо.
Дом горел вяло, словно для того, чтобы все могли посмотреть, как долго и мучительно он умирает. И все же от него пышало жаром, как от огромного камина. Проходя, люди молча останавливались, тянули к нему иззябшие руки, поворачивали худые спины и так же молча, шли прочь. Бенедиктов все стоял, не замечая жара, не замечая людей.
Тася восхищалась и гордилась своим домом-«сказкой», хотя жить в нем было неудобно. Однажды, когда они еще не были женаты, она рассказала Бенедиктову, наверно с чьих-то слов, что дом построила женщина-архитектор перед началом первой мировой войны для художников и что даже Александр Блок, живший поблизости, на углу Пряжки, восторгался им. Дом действительно был необычен. Высокий гранитный цоколь переходил в стены, выложенные красным полированным кирпичом и украшенные цветными изразцами на сказочные сюжеты, два мрачных атланта поддерживали эркер на углу, крыша — со шпилями и башенками, а над ними поскрипывал в непогодь флюгер — жар-птица… «Ты моя сказка», — сказал тогда Бенедиктов Тасе.
Сверху сорвалась балка, провалилась внутрь, гремя и рассыпая искры.
— Давно? — тусклым голосом спросил Бенедиктов стоявшую подле него женщину.
— Да уж третий день горит.
— От бомбы?..
— Нет, говорят, от «буржуйки». А кто говорит, будто поджог: пекарня там была раньше, кустарная, в подвале, мука, наверно, еще оставалась…
«Была, была пекарня», — подумал Бенедиктов, вспомнив, как они с Тасей, проходя мимо, видели в окнах обсыпанных мукой веселых пекарей, ловко заплетавших из теста косички хал… И тут же оборвал свои мысли: не о том он думает, совсем не о том… Какое счастье, что Тася в госпитале! Случись пожар тремя неделями раньше, когда она лежала одна, беспомощная… Вот что страшно! Все остальное перемелется. Как только Тася перенесет это известие? Где они будут жить? Куда ее вести завтра? Или попросить оставить ее еще на несколько дней? Нет, не годится, надо брать…
Вспомнил об Андрее, сводном брате. Не хотелось идти на поклон, зная, что особой радости его семейству вторжение Бенедиктова не принесет, но решился: другого выхода он не видел.
Утром, взяв на заводе флакончик спирта вместо одеколона и вату в аптечке (помада — бог с ней, обойдется пока!), Бенедиктов зашагал в госпиталь. Горящий дом стоял перед глазами, как кошмарный кадр с киноэкрана, и Бенедиктов выбрал путь, чтобы больше не встречаться с ним.
Андрей, вопреки ожиданиям, отнесся к беде Всеволода с участием и сам предложил на первое время пожить у них. Правда, жил он на Разъезжей, у Пяти углов, гораздо дальше от госпиталя, чем они с Тасей, но Всеволод Дмитриевич решил, что с остановками они как-нибудь доберутся до него.
Со стен домов взывали к борьбе плакаты: «Враг у ворот Ленинграда. Не жалея сил и жизни, отстоим родной город от проклятых гитлеровских разбойников!», «Все силы на защиту родного города! Ленинград врагу не отдадим, чести своей не опозорим!». На одном женщина с ребенком на руках с гневной ненавистью смотрела на фашистский штык, поднесенный к ее груди: «Воин Красной Армии, спаси!»
У Калинкина моста с башнями и цепями Бенедиктова обогнала колонна покрашенных белилами и разрисованных елочками тяжелых танков. Люки в танках были открыты. В головном на полкорпуса возвышался над башней танкист в шлеме и с красным флажком в руке. Поравнявшись с Бенедиктовым, он широко улыбнулся, обнажив два ряда белоснежных зубов, помахал приветственно; Бенедиктов тоже улыбнулся и ответил. От гусеничного звенящего скрежета, мощного рева моторов и приветствия незнакомого парня-танкиста душа Бенедиктова, переполненная предстоящей встречей с Тасей, совсем повеселела. «Ничего, все будет хорошо», — повторял он про себя, с удовольствием вдыхая растворившийся в воздухе запах сгоревшего топлива.
Войдя в отделение, он узнал за столиком дежурной крикливую, придирчивую старуху медсестру, с которой у него в прошлый раз возник небольшой конфликт.
— Отдавайте мою суженую, не скрывайте, выписывайте, — веселым голосом сказал он, давая понять, что не помнит столкновения, и заглядывая в коридор, откуда должна была появиться Тася.
Старуха с надвинутой нижней губой на верхнюю подняла водянистые глаза и быстро опустила, не двигаясь. Не желая напоследок портить отношения, но и начиная злиться, он продолжал шутливым тоном:
— Или она вам слишком понравилась? Имейте в виду: дарить ее я вам не…
Дежурная покачала головой — он оборвал фразу на полуслове.
— Таисия Владимировна умерла сегодня ночью…
— К-как? — страшным шепотом проговорил Бенедиктов, наклоняясь к медсестре. — Вы что-то перепутали!.. Ее же должны были выписать!..
Та продолжала качать головой, как фарфоровая игрушка, и Бенедиктов отпрянул, почувствовав враз неимоверную слабость в ногах и усталость.
— Вы сядьте, сядьте, — засуетилась вдруг старуха и закричала: — Виктор Николаевич!.. Виктор Николаевич!
Как сквозь мутное стекло Бенедиктов увидел крупного мужчину в белом халате. Вербицкий? «Такой медведь, но в душе жуткий добряк…»
— Мы сделали все, что могли в этих условиях… Сердце… У нее ведь был митральный порок сердца. Вы знали об этом?
Бенедиктов устало кивнул. Хотел сказать, что из-за порока ей не разрешали иметь детей, но не смог.
— Вот оно и не выдержало нагрузки. При дистрофии это бывает, и довольно часто.
Бенедиктов повернулся, толкнул дверь, выронил сверток в снег, не заметил…
Своим умением разгадывать человеческие души Дранишников мгновенно почувствовал, что с Бенедиктовым что-то неладно, хотя тот вошел к нему в кабинет, ничем не нарушив уставной ритуал.
— Что с вами? — неспокойно спросил Дранишников, подходя и проницательно вглядываясь в пустые глаза капитан-лейтенанта.
Бенедиктов сказал. Дранишников опустил голову. Оба долго молчали. Потом Дранишников вдруг обнял Бенедиктова за плечи, крепко, по-мужски.
— Сознаю, что вам не нужны сейчас никакие слова, даже соболезнования. Слова — это только слова… Мужайтесь, Всеволод Дмитриевич. Может быть, больше, чем кто бы то ни было, сочувствую вам и понимаю ваше состояние, потому что сам пережил… (Пауза, Дранишников вздохнул тяжко.) Вот так же, в один день я потерял всех своих самых дорогих и близких… Отца, мать, жену, двоих ребят.
— Бомба?..
— Если бы бомба!.. Хуже… — Помолчал, словно раздумывая, говорить или не говорить. Не выдержал под влиянием минуты. — Жена с детьми поехала на лето к моим старикам за Гдов. Не выбрались, не успели. Нашлась какая-то мразь, донесла жандармерии, кто у этого семейства сын, муж и отец. Повесили всех, детей не пощадили, а что перед тем было — не знаю, думать не хочу, страшно… — Сжал губы, сузились глаза, подергал ногой. — Надо пережить, Всеволод Дмитриевич. И мы переживем! Мы с ними расквитаемся. За все. Справедливость восторжествует, иначе быть не может… Когда-нибудь люди узнают; что они с нами делали, как истребляли только за то, что мы коммунисты… — Опять помолчал, затем — тихо: — По всем законам — человеческим и административным — я обязан дать вам отпуск, хотя бы на три дня. Но не могу: завтра нам с вами предстоит серьезнейшее дело. Может быть, это и к лучшему для вас — лучше с людьми, чем одному. Идемте к Арефьеву, он хочет с вами поговорить.
25. НЕСОСТОЯВШАЯСЯ КОМАНДИРОВКА
Накануне командир части, одутловатый, суетливый капитан второго ранга, вызвал к себе Богачева и приказал отправиться с утра в командировку на завод, который задерживал поставки запасных частей к кораблям и требовал компетентного специалиста для уточнения графика.
— Вот сукины дети, вот подлецы! — подпрыгивал на стуле капитан второго ранга. — График им не угоден, ими же утвержденный. Видали?.. Вы уж, Борис Владимирович, там с них… — потряс обоими кулаками перед собой, не подобрав слов. — Я на вас надеюсь. Нажмите на Федотова, сходите к Гальперину, к Гродненскому, нажмите, где можно, вы ведь всех там знаете. Обрисуйте обстановку, и пусть не выкобениваются, иначе будут иметь дело с Военным советом.
Документы были готовы, подписаны, и утром, в половине восьмого, Богачев пошел, ковыряя ногами рассыпчатый снег. Завод был номерной, Энский, как писала «Ленинградская правда», и находился в другом конце города.
Час десять минут спустя в том же направлении выехала пятнистая «эмка». Рядом с шофером, старшим краснофлотцем Мишей, малым разбитным, сидел хмуро сосредоточенный Дранишников; сзади утонули в мягких сиденьях Бенедиктов и лейтенант Перепелка, молодой оперативник. Все молчали, за исключением Миши, который с показной лихостью крутил баранку и рассуждал об удобстве ездить по городу, когда в нем нет транспорта.
Машина миновала Смольный, Охтинский мост, вышла на проспект, бывший в далеком прошлом Шлиссельбургским трактом. В пожиравшей его тоске Бенедиктов старался не думать о своих бедах, сосредоточиться и смотрел сквозь стекло на белую ленту Невы, серенькое небо, пустую, без прохожих, улицу с вымершими, похожими на призраки невысокими домами.
— Вон он идет, — сказал Дранишников. — Внимание!
Вдали маячила одинокая покачивающаяся фигура.
Миша вытянул до отказа пуговку подсоса горючего. Машина стала терять мощность, под капотом зачихало, из глушителя посыпались искры. Не давая мотору заглохнуть, он восстановил обороты и повторил тот же фокус. Так, тарахтя и чихая, «эмка» прокатила мимо Богачева и метрах в трехстах от него остановилась.
— Гордый, подвезти не просит, — весело сказал Миша, вылезая на мороз.
Он поднял капот, стал для видимости копаться в движке. Бенедиктов и Перепелка тоже вышли и склонились над ним.
Когда Богачев поравнялся с машиной, Миша проворно подошел к нему, козырнул с флотским шиком:
— Товарищ майор, разрешите обратиться. У вас не найдется спички?
— Спички?.. Должно быть, найдется. — Богачев опустил руку в карман, достал коробок.
— Мне даже горелую можно, проводок высокого напряжения поддержать в трамблере. — Говоря, Миша подкидывал и подхватывал на лету коробок, невольно увлекая Богачева к машине. — А у нас ни у кого… Как в монастыре: все некурящие.
Богачев встретился глазами с Бенедиктовым, который как бы освобождал ему место, заглянул в горячее, пахнущее бензиновыми испарениями чрево машины, В этот момент руки его, жестко схваченные выше локтей, оказались заломленными назад, и в одно мгновение Богачев был в машине. Бенедиктов успел выхватить у него из кармана пистолет.
Миша громыхнул капотом, вскочил за баранку, и машина, круто развернувшись, побежала обратно.
— Как это понимать? — спросил едва успевший прийти в себя Богачев. Лицо его побелело мертвенно, почти слилось с занесенным снегом задним стеклом, но глаза оставались холодно-спокойными.
Ему не ответили. Перепелка, отпыхиваясь, глядел в окно; Бенедиктов отряхивал шинель.
— Может быть, мне кто-нибудь скажет, в чем дело? — настойчиво повторил Богачев, распознав, что старший здесь батальонный комиссар, и глядя ему в затылок.
— Понимать следует так, что вы арестованы, — слегка оборотясь к нему, проскрипел Дранишников. — Ордер на арест у меня. Сидите спокойно и больше не задавайте пока вопросов: приедем — все узнаете.
Богачев приподнял брови, как бы выражая недоумение, покосился на подпиравших его справа и слева Бенедиктова и Перепелку и вытянулся в оскорбленном высокомерии, скрестив на груди руки.
Ощущая каждым своим нервом любое, даже предполагаемое движение Богачева, Бенедиктов с удовлетворением думал о блестяще разработанной операции и четком ее осуществлении. Он предполагал, что сейчас, должно быть, уже привезли в тюрьму Нефедова, Гертруду Оттовну и всех других, кто был связан с Богачевым. А Богачев, взятый, казалось бы, так просто, сидит рядом, тихий и смирный, укрощенный враг. Даже Перепелка не ведает, какое напряжение сил потребовалось от чекистов, чтобы подготовить этот момент.
Уголками глаз Бенедиктов старался поймать знакомое ему по фотографии лицо Богачева-Нащекина, которое впопыхах не сумел разглядеть наяву. В сущности, лицо как лицо. Оболочка усталого, много работающего и недосыпающего человека. И если не знать, что в душе у этого человека заскорузлая, годами кипящая и никогда не остывающая ненависть к стране, которую считал своей родиной, к ее новому строю, а за плечами — предательства, убийства (кто в точности может их сосчитать! Даже доверчивого друга своего Лукинского, с которым съел пуд соли, не пожалел ради все той же сумасбродной идеи вернуть обратно необращаемое) — не знать этого, можно было бы, наверно, провести с ним вечер в приятной беседе. Но Бенедиктов знал, и Дранишников знал…
Гул, похожий на раскат грома в июньскую грозу, прокатился над белыми крышами домов. Дранишников с тревогой повертел головой. Богачев напрягся, словно ожидая чего-то, может быть своего последнего шанса…
— Спокойно, — прикрикнул Бенедиктов, замечая напряжение и угадывая мысли.
И тут — все в доли секунды — одновременно с невероятным треском Бенедиктов ощутил резкую боль в боку, инстинктивно вцепился в Богачева, ожидая его рывка, но вместо этого, придавленный им, обнаружил его голову у себя на плече. Что-то теплое потекло у Бенедиктова по спине. Он не видел, что Миша ткнулся лицом в баранку и исковерканная осколками, потерявшая управление «эмка» неслась на дом, а Дранишников, успев вырвать ключ зажигания, одной рукой выравнивал руль, другой отчаянным усилием тянул на себя ручной тормоз.
Царапая крылом шершавый камень стены, машина остановилась. С окровавленным лбом (поранило стеклом), Дранишников вскочил на колени, подался со своего сиденья к Богачеву. Он был мертв: осколок расколол всю височную часть лба и через шею вышел наружу.
— Свои же и порешили, — сказал оглушенный, но целенький Перепелка.
С его помощью Дранишников вытащил из машины труп Богачева и, положив на снег, бросился к Бенедиктову. Тот бессмысленными глазами смотрел на батальонного комиссара, не двигался.
— Живы, Всеволод Дмитриевич? Можете встать?
— Жив, — еле слышно ответил Бенедиктов и опустил веки.
К машине подходили люди…
. . . . . . . . . . . . . . . . .
26. ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ ЛЕТ СПУСТЯ
Недавно я встретил в Соловьевском садике Бенедиктова. В белой рубашке с короткими рукавами и светлых брюках, он сидел на скамейке, в тени, читал газету, изредка поглядывая на игравшего возле Румянцевского обелиска малыша в штанишках с лямочками крест-накрест и в панамке.
Всеволод Дмитриевич заметно постарел за последнее время — совсем полысел (только по бокам два серебряных островка), на руках появились желтые пятнышки, раскосым татарским глазам помогали очки. Удивляться не приходилось, ибо, по грустно-ироническому замечанию одного мудреца, «ничто нас так не старит, как прожитые годы». А прожил Бенедиктов семьдесят нелегких лет.
После ранения, оказавшегося серьезным и до сих пор напоминающего о себе, Бенедиктов провел три месяца в госпитале и вернулся к своей работе. Войну он закончил в Германии, в Варнемюнде. Вышел в отставку капитаном первого ранга и начал заново, по кирпичику, строить свою жизнь. Получил квартиру на Васильевском острове. После раздумий и колебаний женился на тридцатипятилетней женщине, муж которой погиб в авиационной катастрофе. Возможно, таких нежных чувств к новой жене, какие он испытывал некогда к Тасе, у него не было, но их связали добрые дружеские отношения неюных, познавших цену жизни людей, и брак оказался удачным. Он еще сильнее скрепился ребенком, о котором Бенедиктов всегда мечтал, — родилась сероглазая Аленушка. Малыш в панамке, игравший у обелиска, был ее первенцем, и Бенедиктов чрезвычайно гордился, что он уже четыре года как дед.
Я спросил, нет ли вестей от Дранишникова. Вестей не было. Зато Бенедиктов повстречал на днях Калинова. Подполковник милиции давно вышел в отставку, но, по словам Всеволода Дмитриевича, выглядел свежо и молодо и любил, как прежде, поболтать за кружкой пива.
Единственный, с кем у меня не установилось контактов, был Дранишников. После окончания войны в чине капитана первого ранга он из Германии, выйдя в отставку, уехал на Урал, в Златоуст. Дважды приезжал в Ленинград, на встречу ветеранов. Оба раза мы встречались, однако разговорить этого на редкость замкнутого, сухого человека я не сумел. Себя он старался в разговорах обходить, чувствовалось, что ему крайне неприятно вторжение чужого человека в его жизнь, и я отступился, умерив свое любопытство. Знаю только, что долгое время он работал на заводе инженером. Появилась ли у него новая семья — мне неизвестно.
В дождливый осенний день шестьдесят пятого года с воинскими почестями похоронили генерал-лейтенанта в отставке Арефьева. Он умер в почтенном возрасте, и я присутствовал на этой скорбной церемонии.
Арефьева я знал довольно хорошо. Мы часто вспоминали с ним войну, блокаду, и он поведал мне о судьбе Кости Русинова.
Через некоторое время после перехода его за линию фронта фашисты начали неистово бомбить макеты кораблей, в спешном порядке сооруженные из старого железа, фанеры и всякой рухляди. По этим налетам стало ясно, что информация, которой снабдили Русинова в особом отделе, доставлена и попала по назначению.
Потом Русинов еще раз приходил в Ленинград и возвращался к врагам с новым заданием. Затем связь с ним оборвалась… Он не дожил до победы, не увидел родного Рыбинска. Из-за своей излишней горячности, любви к риску он напоролся на провокатора, и фашисты повесили его в лагере. Стало это известно лишь несколько лет спустя.
— И все-таки во всей этой истории, — сказал я, — кое-что для меня так и осталось неясным. Например, на кого все-таки работал Богачев? Из документов следовало, что он был завербован английской разведкой. Но собирал и передавал сведения немецким фашистам. Это ведь тоже нельзя отрицать? Так кто же он был?
— Прежде всего надо уяснить главное: он работал на другую систему, капиталистическую систему, — поднял палец Бенедиктов, ритмично покачал им. — Разведки капиталистических стран, как бы они ни соперничали между собой, друг другу не чужие, а родственники, особенно в борьбе с самым страшным для них врагом — коммунизмом. Вот вам и ответ. Богачев был резидентом английской разведки. Англичане обычно засылают своих агентов надолго, на десятилетия, на всю жизнь, дают им возможность осесть как следует, обзавестись семьей, репутацией, положением. Не трогают их пятнадцать — двадцать лет и только потом начинают получать от них информацию. Методы гитлеровцев были иные… Смерть Богачева, как вы понимаете, нами никак не запланированная, не означала, что мы потеряли все нити. Позднее мы выяснили, что перед войной, в сороковом году, фашисты перевербовали Богачева. Таким образом, он работал на две разведки. Я же сказал — родственники…
Сквозь разросшиеся кроны деревьев пробивалось солнце. Вдали сверкал золотом купол Исаакиевского собора. С Невы, по которой проносились «метеоры», тянуло прохладой. Жирный полосатый кот, намывшись, потянулся и стал с изящной вкрадчивостью подбираться к беспечным на вид, но чутким к опасности воробьям. В саду неумолчно пели великую песнь жизни птицы. Я вспомнил Тасю, ее скромную мечту услышать чириканье воробышка… О Тасе мы с Бенедиктовым никогда не говорили. Раны заживают, но рубцы остаются.
— А тот старик из дома на Кронверкской вам случайно не встретился потом?
Бенедиктов посмотрел в сторону, качнул головой:
— Нет… Дожил ли он до победы? Не уверен. Время было сами понимаете какое. А старик и правда был замечательный. В тот период люди о победе вслух не говорили. Верили, что она придет, — были, конечно, и пессимисты, паникеры, — но большей частью свято верили. Правда, понимали, что придет она не скоро, поэтому радовались каждому нашему успеху на фронте, эти успехи и обсуждали. Старик же говорил о победе! Поболтать бы с ним, да разве до разговоров было… Но к старым местам, где происходило что-то важное, необъяснимо влечет. («Это верно», — подумал я, вспомнив, что встретил однажды Бенедиктова стоящим на углу проспекта Маклина и улицы Декабристов. Дома-«сказки» уже не существовало. Обгоревший, с пустыми проемами окон и покореженными от жара железными балками, он долго еще стоял после войны, дольше других: по-видимому, не знали, как с ним поступить. Потом приехали подрывники, приставили пожарные лестницы, пробурили шурфы в тонких стенах и, оцепив округу, взорвали… На его месте возвели новый. Дом как дом, не «сказку»…) На Кронверкской я тоже раз побывал, зашел в ту квартиру. Там жили новые люди, о старике никто мне сказать ничего не мог.
Легкой походкой подошла Аленушка, коснулась плеча Бенедиктова. Я попрощался.
Бенедиктов, слегка опираясь на трость и держа за руку Митьку, медленно, мелкими шагами пошел к дому. Я смотрел на удаляющиеся фигурки — погрузневшую, Бенедиктова, стройную, Аленушки, и тоненькую, как кузнечика, Митькину, — и мне стало немного грустно оттого, что я прощаюсь со своим героем, прощаюсь, не зная, встречусь ли с ним еще… Впрочем, тут я должен признаться читателю, что Бенедиктов, Дранишников, равно как и все без исключения другие имена участников изображенных мною событий, разумеется, вымышленные. Это в полной мере относится и к названиям заводов, конструкторских бюро и прочих предприятий и организаций, упомянутых в повести…
1978
НОЧЬ НЕ СКРОЕТ
1
К вечеру с Балтики потянуло сырым холодом. Ветер гнал сизую рванину туч над самыми крышами; временами на город обрушивался ливень, и тогда из водосточных труб шумно и гулко выплескивались пенистые потоки.
Потом ветер, как нередко бывает весной, внезапно утих. Небо осталось затянутым ровной, без полутонов, пеленой; лишь далеко на западе слабо желтела, словно приклеенная к серому холсту, полоса. Она не светила, но угадывалась, и постовой, выйдя на проспект, невольно повернул ей навстречу. Шел он медленно, вяло покачивая короткими руками, иногда останавливался на краю тротуара, точно не зная, куда бы пойти, потом переходил на другую сторону пустынного проспекта и шагал дальше по одному ему известному маршруту.
Участок был большой, но хорошо знакомый. За Нарвскими воротами брал свое начало проспект, бывший в старину Петергофским трактом. Серьезно он начал застраиваться после семнадцатого года, и разностильные дома, поднятые по его сторонам за каких-нибудь два-три десятилетия, зримо носили на себе отпечаток архитектурных веяний, до- и послевоенного времени. И только верстовой столб, счастливо уцелевший на перекрестке, напоминал о том, что это была когда-то самая заурядная проезжая дорога.
Пересекали проспект узкие улицы, не столь светлые и чистые. Они вели к длинным глухим заводским заборам, складам, автомобильным паркам. Сюда же выходил задами небольшой сад. Зажатый с двух сторон зданиями, он ничем особо не привлекал, если бы не парадная решетка, на которую неизменно обращали внимание иностранцев гиды. Она не выглядела легкой, стройной, невесомой, как фельтеновская у Летнего сада, хотя и была отлита из того же металла. Наоборот, сложный рисунок, построенный на плавных линиях, завитках, словно застывших завихрениях волн, был массивен, груб, подобно кружеву, которое бы вздумали сплести из корабельных канатов. Посредине, между тяжелыми, оштукатуренными столбами-брусьями, чугунные ветви так же плавно огибали пустоту, образуя овальную раму. До революции, когда ограда стояла у Зимнего дворца, в рамах сидели двуглавые орлы. Но потом решетку перенесли сюда, гербы сняли, так ничем их не заменив, и она осталась стоять, внушительная и слишком уж роскошная, прикрывая со стороны проспекта этот невзрачный садик.