(бессчетные ячейки и полипы)
(и в каждой ячейке)
(крошечный черный глаз)
(как грибы, думает она, большие влажные грибы)
(корни как корни зуба)
(червями пробираются к сердцу мира)
(и там она видит)
(массивный, широкий, плечи в мили шириной)
(тысячи мощных конечностей)
(вцепляются в землю)
(крошечный уродливый череп)
(сотни паучьих глазок)
(как черные камешки, поблескивают)
(она чувствует свою дрожь)
(это уж слишком)
(это уж)
(слишком)
Мона приходит в себя, вцепившись пальцами в ковер с такой силой, что безымянный, кажется, сломан. Лежит она ничком. Все мышцы в теле напряжены, готовы лопнуть. Она забыла, как дышать. Наконец, схватив воздух ртом, она обмякает.
– Жива. – В голосе миссис Бенджамин слышно удивление.
– А я что говорил? – отзывается Парсон.
– Только цела ли?
Мона еще немного лежит, моргая, пока тело ее вспоминает, как втягивать в себя воздух. Почувствовав, что по щекам течет, она понимает, что плачет.
Какой-то рассудительный уголок ее отказавшего мозга начинает понимать, что информация, от чисел до ощущения и слов, – всего лишь способ установить перспективу: мы только потому отличаем зеленый, что для сравнения у нас есть синий, и три нам понятно потому, что мы сравниваем его с двумя и видим, что оно на один больше. Приближенные свойства, поведение, закономерности любых наблюдаемых явлений определяются только по схожести и несхожести с другими; мы что-то знаем только тогда, когда знаем то, что рядом с ним.
А то, что на один страшный, бесконечный, зыбкий миг испытала Мона, ни с чем не сравнимо. Нечего поставить рядом. Все рамки, так тщательно и бессознательно создававшиеся в течение всей жизни, принимавшиеся ею за надежные и неоспоримые, как сама земля, оказались шаткими, хрупкими, как леденец, нестойкими перед ветром или морщинкой на ковре.
Она силится устоять под грузом этого откровения. Это уж слишком. Ее разуму хочется поднять руки и сдаться.
Но Мона не позволяет: восстает и говорит сквозь кашель:
– Какого… хрена?
– Очевидно, – говорит Парсон.
Перекатившись на спину, она видит двоих, стоящих над ней: в темной комнате только смутные фигуры. Первым делом Мона отшатывается и шарит в поисках пистолета, но его нигде нет. Она отползает в угол, хватает лампу и замахивается. Она слишком потрясена, чтобы осознать, как смешно это выглядит.
– Теперь понимаете? – спрашивает миссис Бенджамин. – Видите, что мы такое?
– Что вы такое? – спрашивает Мона. – То… это… были вы?
Они молчат, две бесформенные тени посреди темной комнаты. Понемногу возвращается тиканье ходиков. Двое чуть сдвигаются, и вечерний свет, просочившись в комнату, чуточку освещает их лица.
Мона видит их глаза. В глазах, за глазами что-то корчится, извивается.
– Да, – подтверждает миссис Бенджамин.
– Мы нездешние, Мона Брайт, – говорит Парсон.
– И мы не здесь – не целиком здесь, – добавляет миссис Бенджамин.
– Только малая часть нас, – поясняет Парсон. – Как верхушка айсберга, высунувшаяся над поверхностью океана, а остальное внизу.
– Скрыто.
– Ты не способна этого постичь, вместить величину, ширину. Так же как вы – или хотя бы большая часть вашего рода – не способны нас увидеть.
– Иисусе, – шепчет Мона. – Что… что вы такое? Чудовища?
– Чудовища? – повторяет миссис Бенджамин. – Бывало, нас за них принимали.
– А бывало, принимали за богов, – говорит Парсон.
– В местах, что мы занимали.
– В мирах, что мы завоевывали.
– В иных местах.
– Не здесь.
– Наш род огромен, Мона Брайт, – говорит миссис Бенджамин. – А мы самые почтенные. Ты не вообразишь, что нам пришлось завоевать, чем управлять, там, в тех аспектах реальности, к которым вы и ваш род еще не прикоснулись.
– Вообразите здание, высокое и узкое, многоэтажное, со множеством лестниц, – объясняет Парсон. – Много-много комнатушек, масса мест одно над другим. Где-то они перекрываются, но большей частью цельные, закрытые, герметичные. Прочные, неподатливые стены. Большинство людей в этом здании живут только на одном этаже, на одном уровне. В одной плоскости. Но вообразите, что кто-то способен жить в нескольких сразу, занимать много мест, много этажей, подниматься на всю высоту здания и пронизывать его целиком. Как морские животные движутся в море по вертикали и по горизонтали.
– Панмерный, – вспоминает Мона.
– Да, – говорит Парсон.
– Мы – из места под вашим, – уточняет миссис Бенджамин.
– За ним.
– Рядом с ним.
– Над ним, вокруг него.
– Повсюду, – заключает миссис Бенджамин.
– А сюда вас на кой черт принесло? – спрашивает Мона.
Они молча переглядываются. Кажется, глаза движутся независимо от обмякших лиц.
– Нас вынудили уйти, – говорит миссис Бенджамин.
– Да. И прийти сюда, – добавляет Парсон.
– Мы… эмигранты.
– Можно сказать, беженцы.
– А это место – наше пристанище.
– В некоторой степени, – с неожиданной горечью уточняет Парсон.
– Господи, – догадывается Мона. – Так когда вы рассказывали ту сказочку, это было о… та история о птицах на дереве?
Парсон кивает.
Мона хохочет как сумасшедшая.
– Но вы ни хрена не похожи на птичек. То есть когда вы настоящие. Там… в том месте. – Она обрывает смех, вспомнив фразу из сказки Парсона. «Однажды вечером разразилась ужасная гроза».
И все начинает обретать смысл.
– И вы сюда не просто прилетели, да? – говорит она. – Не из зеркал выползли, не из лаборатории. Не выскочили откуда ни возьмись.
– Нет, – признает Парсон.
– Это ссадина, – продолжает Мона. – Синяк во много миль шириной. Как будто разом открылось множество дверей. Так?
– В каком-то смысле, – соглашается миссис Бенджамин. И смотрит в потолок. – Открылось все небо, – говорит она. – И тогда мы вошли.
И она начинает рассказ.
Глава 35
Вечер был прохладный, сухой и тихий. Миссис Бенджамин провела день, как почти все дни, убивая часы за бумажной работой, и держалась на плаву только слухами, которые заносили люди – каждый давал ей не один час блаженного общения. Бюрократический ранг в маленьком государственном поселке не главное – истиной ролью миссис Бенджамин была передача городских сплетен.
И, хотя в Винке почти ничего не случалось – лаборатория на горе годами не делала открытий и не привлекала к себе хоть какого-то внимания, – ремесло миссис Бенджамин процветало. Сильнее всего она была по части мод – единственная судья в вопросе, что допустимо и что непозволительно носить в наше время. А времена были, право, упаднические: она видеть не могла мужчин с нелепыми бачками, в кричащих очках, а о женщинах лучше было даже не говорить: нелепые драные штаны, блузы с низким вырезом, нечесаные космы!
Миссис Бенджамин годами выбивалась из сил в борьбе с этим безобразием. В первую очередь ее стараниями Винк миновали разнузданные десятилетия: до 1983-го добрались с таким видом, будто еще не кончился 1969-й, и она собиралась держаться до последнего, пока ее не опустят в могилу. Пусть тогда дети вытворяют что хотят, но, может быть – может быть, – они хоть малость устыдятся нарушения молчаливых запретов миссис Бенджамин. Ведь что ни говори, миссис Бенджамин, бесспорно, была права.
Когда небо потемнело, она присела на крыльце, оглядывая улицу, попивая чаёк и ожидая, не выйдет ли кто погулять и поделиться с ней новостями. Но обязанности не поглощали ее целиком: она все поглядывала на гору, гадая от нечего делать, появятся ли и сегодня зарницы.
Это продолжалось еженощно почти месяц. Никто толком не знал, что это такое. Зарницы? Грома не было, но… и таких зарниц никто не видывал. Может быть, какие-то дела лаборатории… Никто не знал.
В небе проскочила искра. Миссис Бенджамин с удовольствием выпрямилась и развернула кресло-качалку к горизонту над плато. Когда это только началось, они устраивали вечеринки, пикники на бейсбольном поле, любуясь небесным шоу. У них как бы завелось собственное северное сияние. Хоть и не понимали, но радовались.
Но в эту ночь молнии били на удивление сильнее обычного. Столь необыкновенное зрелище, что миссис Бенджамин прямо засмотрелась, как зачарованная. Иногда ей казалось, будто молнии в небе подсвечивают что-то… какую-то облачную фигуру. Стоило разыграться воображению, ей представлялся великан, темный гигант, с неба озирающий городок.
Еще одна вспышка, но что-то изменилось – эта сверкнула ближе. Нахмурившись, миссис Бенджамин увидела, как сердце тучи взорвала новая молния, еще ближе того.
Странно. Обычно молнии не выходили за пределы плато. Но у нее на глазах вспышки пробежали по тучам, как по звеньям цепи, перескакивая с одной на другую, пока не нависли над самым городом.
Поднявшись, миссис Бенджамин вышла на середину двора и задрала голову. До нее донесся скрип – юный Эдди Джейкобс промчался по тротуару на своем стареньком велосипеде. Заскрипели тормоза, кода паренек остановился, разинув рот. Он соскочил, уронил велосипед на землю. Они, не сговариваясь, встали рядом и уставились в небо.
Молнии замерли. Оба они моргнули и огляделись по сторонам.
– Забавно, – заметил Эдди.
– Ничего забавного, – возразила миссис Бенджамин.
И тут по ее двору прошелестел ветерок, и она нахмурилась, учуяв непривычный запах.
Не озоном ли пахнуло?
Одна из туч набрякла зарядом. Внутри у нее грозно полыхнуло. А потом она ярко вспыхнула, и стрела молнии ударила по крышам.
У нее осталось всего мгновенье, чтобы осознать это до удара. Как будто взорвался артиллерийский снаряд, мощный взрыв сбил ее наземь.
Она упала на траву. Ветер рванул, вцепился ей в платье и в волосы. Закатив глаза, она увидела еще одну молнию, бьющую по Винку, и еще одну, и еще, и каждую сопровождал раздирающий уши и землю грохот. К тому времени, как она справилась с собой, уже выли сирены воздушной тревоги – словно воспрянула к жизни издавна дремавшая служба катастроф. А потом миссис Бенджамин увидела, как дерево вдалеке вспыхнуло пляшущим алым пламенем, и задохнулась.
– Пожар! – Она едва слышала собственный голос. – Эдди, беги домой. Садись на велосипед, скорей домой и предупреди родителей.
Эдди вскочил в седло и нажал на педали. Миссис Бенджамин кое-как поднялась и заспешила на пожар, толком не зная, что будет делать, когда доберется. Новые молнии били с неба, поражая дома, магазины, деревья. Цветочная лавка всего в нескольких шагах от нее развалилась, когда ее задела электрическая дуга, и пыльные волны заплясали по улице. Люди выбегали из домов, дико озирались, держась за руки.
Она слышала вопли. Одни звучали как мужские и женские. Другие – детские.
– Боже мой! – восклицала миссис Бенджамин. – Боже мой. Боже мой!
Она была почти на углу, когда молния ударила посреди улицы сразу за поворотом. Удар чуть снова не сбил ее с ног, пришлось ухватиться за фонарный столб. Опомнившись, она увидела оранжевые и красные отблески на стене дома через дорогу. Должно быть, горело совсем рядом.
И это пламя отбросило на стену тень. Она не поручилась бы, что ей не мерещится, но если тень не лгала, что-то громадное, многорукое стояло на улице, скрытое от взгляда углом дома. Она уставилась на тень, вздымающую конечности в такт мощным прерывистым вздохам, словно яростный зверь, и, несмотря на гром и рев пожаров, ей послышалось глубокое, клокочущее дыхание.
Она подошла ближе к повороту, сама не зная, хочет ли заглянуть за угол и увидеть… но тут, прямо за углом, поднялся ужасный шум. Словно разом заскрипели тысячи цикад, и она поняла, что надо бежать, бежать со всех ног.
Потому что в молниях что-то было. Что-то спускалось с неба вместе с ними. И миссис Бенджамин не знала, что это такое, и не хотела знать, и не хотела, чтобы это ее увидело.
Навстречу ей выбежал мистер Мэйси.
– Миртл, – выкрикнул он. – Миртл, бога ради, не ходи туда! Там все в огне!
– И туда тоже нельзя, – сказала она, указывая на угол. – Там… что-то есть.
– Что? – крикнул он. – Что там? О чем ты?
– Не знаю. Но молнии что-то принесли! Что-то спускается с ними!
– Рехнулась на хрен? – взвизгнул он. Она опешила, впервые в жизни услышав от Юстаса Мэйси такие слова. – Надо бежать!
– Но Юстас, прошу тебя. Нельзя…
Она осеклась. Даже сквозь гущу дыма и слепящий свет она увидела: на краткий миг ей открылась гора в нескольких милях над городом.
Вершина ее пылала. Все тарелки, спутниковые антенны, телескопы погибли. Но пламя над плато освещало что-то… что-то массивное, темное, раскачивающееся над горой взад-вперед… и ей почудилось, будто она видит [глаза] – желтые, светящиеся, как огромные фонари.
– Что-то на горе! – выкрикнула она, тыча пальцем.
– Что? – Мэйси оглянулся посмотреть.
А миссис Бенджамин снова уловила жуткий запах озона. И мир полыхнул светом.
Волна жара и за ней напор воздуха подняли ее с земли и откатили назад. Когда движение прекратилось, ей показалось, что глаза ее закрыты, и, силясь открыть их, она поняла, что ослепла. Кругом все было черно, и только надувались и опадали зеленые и голубые пузыри.
Потом она увидела свет. Вокруг нее сплачивались образы. Все рядом с ней горело. На мостовой чернел круг, выжженный молнией. А в центре его в полной неподвижности, словно пораженный странной мыслью, замер мистер Мэйси. С трудом она поднялась на ноги – казалось, вот-вот потеряет сознание. Услышала свой голос, произносящий его имя. Потом она сгребла его за плечи и развернула к себе.
Разинув рот, распахнув глаза, он дрожал, растопырив руки во всю ширь. Шея его окоченела.
Она звала его по имени, трясла, упрашивая очнуться.
Потом по улице хлынул огонь, и яркий свет упал на его лицо. И она заглянула ему в глаза и увидела.
Глаза были как окна. А за ними что-то извивалось – что-то со множеством щупалец, с длинным, текучим, пестрым туловом, а рот его открылся еще шире, и она услышала жуткий, переливчатый визг…
Звук как будто исходил от этой тени, только не изо рта, а откуда-то из основания черепа…
А когда он взглянул на нее, она не увидела в его глазах Юстаса Мэйси, хозяина поселкового магазинчика, с которым она чуть не каждый день вела разговоры. Молния опустошила его и заполнила пустоту чем-то иным.
Развернувшись, она с визгом бросилась бежать. Всюду были огонь, и дым, и оглушительный грохот. Она видела, как знакомые, любимые соседи вопят, пробегая сквозь зарево: вот мистер Каннингхем, перебросивший через плечо свою дочку, а вот миссис Рочестер зажимает под мышкой почерневшую обожженную руку.
Город стал неузнаваем. Она бежала, не зная куда, просто бежала в надежде, что где-то есть конец, где-то это бедствие прекратится.
Потом клуб дыма вновь раздался перед ней, и она снова увидела вершину горы.
Остановилась. Задохнулась. Упала на колени.
Она увидела омываемые молниями огромные плечи. Длинные жилистые конечности, безликая заостренная голова в венце туч. И то, на горе, указывало, и там, куда оно указывало, землю сокрушала новая молния.
То, на горе, шевельнулось и вновь указало. Она бы поклялась, что на нее.
Она подняла голову. Над ней в облаках светился прорыв. По туче пробежало трепещущее зарево, налилось огнем и…
Свет. Жар. И кругом огонь. Она застыла. Что-то теплое шевельнулось за глазами, что-то мягкое растекалось по жилам.
И мир стал белым.
Мона ждет конца рассказа, но миссис Бенджамин молчит.
– Не понимаю, – заговаривает Мона. – Так вы… вы хотите сказать, что погибли?
Миссис Бенджамин переводит взгляд на нее, и даже в обмякших чертах ее Моне видится презрение.
– Мисс Брайт, – спрашивает старуха, – с кем, по-вашему, вы разговариваете?
Растерявшись, Мона некоторое время соображает. Потом до нее доходит, и она забывает дышать.
Она заглядывает в глаза миссис Бенджамин. За роговицей что-то трепещет, корчится, словно каждый глаз – ракушка улитки, и в ней что-то бьется, изгибается, ощупывая границы своей клетки.
Она начинает понимать.
– Вы… не миссис Бенджамин, да?
И миссис Бенджамин слабо улыбается.
– А вы не Парсон, – продолжает Мона. – Но они оба существовали. Да? Настоящие люди жили по-настоящему, а вы… пришли и вытеснили их.
– В некотором смысле. Я уже говорила, что мы здесь лишь малейшей частью, – говорит миссис Бенджамин.
– И что вы… там внутри? – в ужасе спрашивает Мона.
– Там… – Парсон указывает на свою голову, – не мы. Нас вы уже видели.
– И это вас едва не убило, – не без удовольствия дополняет миссис Бенджамин.
– То, что находится в этом сосуде, скорее, устройство. Вы могли бы сравнить его с переносной рацией.
– Для нас это связь с той стороной, – подхватывает миссис Бенджамин. – То, что я сейчас рассказала, – последние воспоминания того, кто или что занимало этот сосуд до меня.
– Того, кто занимал… вы ее убили? – спрашивает Мона. – Убили настоящую миссис Бенджамин, когда… заползли в ее череп.
От этой мысли ей страшно и тошно, а уж от сознания, что, говоря с этими людьми (и как знать, с кем еще в этом городе), она на самом деле обращалась к пенистой мясистой массе, которая сидит в черепе, дергая нервы, как ниточки марионетки, и передавая все тем штукам в серой краснозвездной бездне…
– У меня не было выбора, – говорит миссис Бенджамин. – Я согласилась прийти сюда. Я выбрала безопасность. Я не знала, куда иду и каким образом.
– Никто из нас не знал, – соглашается Парсон. – Не мы сюда пришли – нас перенесли.
– Кто перенес? – спрашивает Мона.
Оба молча смотрят друг на друга. Затем воздух прорезает несколько звуков, похожих на голос собачьего свистка: слишком высокий для человеческого слуха, но чувствуется, что звук есть. И по тому, как миссис Бенджамин с Парсоном смотрят друг другу в глаза, Мона угадывает, что те, у них в головах, решили обсудить что-то на недоступных ей частотах. Эта мысль ее тревожит: может, неведомо для нее, Винк и прежде был полон молчаливых невидимых переговоров?
Парсон откашливается.
– То, что мы намерены вам рассказать, – начинает она, – самый опасный из известных нам секретов.
– На самом деле это единственный секрет, – поправляет миссис Бенджамин. – В этом секрете – мы. И все остальное.
– Если кто-то узнает, что мы вам рассказали…
– Кто-то из нашего рода.
– Да, – кивает Парсон, – последствия будут… невообразимы.
– Вы не впадете опять в кому? – спрашивает Мона.
– Нет, – говорит Парсон. – В тот раз я нарушил правило. Но для этого нет правил, потому что тот, кто устанавливал правила, никогда бы не поверил, что мы пойдем на то, что собираемся сделать.
– И что же?
– Рассказать, кто принес нас сюда.
Парсон медленно моргает и обращает взгляд на миссис Бенджамин, которая поддерживает его кивком.
– Нас, мисс Брайт, перенесла сюда… – он грустно прикрывает глаза. – Мать.
Мона не верит своим ушам.
– Вы серьезно? Ваша мать? То есть часть вашей сказки про птицу была правдой?
Оба, не отвечая, смотрят в пол, словно пораженные своим ужасающим предательством.
Мона качает головой. Трудно поверить, что у таких тварей (она передергивается, вспомнив влажные грибы и громадные туши) могла быть мать. Затем она вспоминает видение грозы, гигантскую темную фигуру на плато…
– Она в самом деле была здесь. Да? – вырывается у нее. – Ваша мать… она пришла сюда сама и перетянула вас. Это… она была на горе.
Те двое молчат.
– Боже, это… была ваша мать? – спрашивает Мона.
– Да, – отвечает ей миссис Бенджамин. – Она протащила нас сюда, рассыпала по долине, как семена. И как же мы пошли в рост…
Парсон перебивает:
– Но, перенося нас сюда, Мать выставила условия. Мы связаны ее правилами. Правилами, что можно делать, а чего нельзя, что можно и о чем нельзя говорить. Некоторые из нас – в особенности старшие – слишком велики, чтобы пройти сюда целиком, и нам пришлось жить посредством устройств, помещенных внутри жителей этого города, получив таким образом тайну и безопасность. Другие же – потому ли, что были слишком юными или – в одном случае – слишком старыми, проявились полностью.
– Те, конечно, скрываются своими средствами, – дополняет миссис Бенджамин.
– Мать была могущественной, – рассказывает Парсон. – Она создала нас. Она выстроила наши жизни. Она желала сделать нас совершенными. И мы так старались стать… – В его голос закрадывается гневная нота. – Это ее замыслом мы оказались здесь. Рядом с ней мы – карлики во всех отношениях. Она была огромна, огромна, невообразимо огромна… даже мы не представляем насколько.
– И что же с ней сталось? – спрашивает Мона.
– Усилие, потребное, чтобы перенести нас сюда, спасти нас, уничтожило ее, – говорит миссис Бенджамин. – Только что она была здесь… и вот ее нет.
– Но Мать не исчезает совсем, – поправляет Парсон. – Она не могла умереть. Смерть не коснется ее. Возраст не ранит ее. Она не могла умереть. Может быть, уснуть, выжидать, но не умереть.
– Что же с ней? – повторяет Мона.
– Мы не знаем, – говорит миссис Бенджамин. – Нам велено было ждать здесь, и слушаться старших, и никогда, никогда не вредить друг другу, и обещано, что Она вернется.
– С тех пор мы и ждем, – заключает Парсон. – Ждем возвращения Матери.
– Давно ждем, – говорит миссис Бенджамин. – Так давно. Некоторые устали ждать раньше других. Стали беспокойными.
– А что будет, если… оно вернется? – спрашивает Мона.
Парсон и миссис Бенджамин молчат. Медленно поворачиваются, смотрят друг на друга и отворачиваются снова.
– Тогда мы проникнем сюда целиком, – говорит Парсон.
– Граница между нашим и вашим миром, – объясняет миссис Бенджамин, – здесь совсем размыта. Винк не там и не здесь. Одни части больше принадлежат вашему миру – а другие нашему. В тех частях мы и прячемся. Наша истинная суть, настоящее «я» запечатано в маленьких недоступных нишах, плывущих у границ нашего мира. Нас удерживают якоря… – она касается своей головы, – вот эти, спящие у нас в черепах. Мы в безопасности, но пленники. Мы привязаны к этому месту. Заперты в этих телах, без которых не можем обойтись, как зарытые в песок яйца морской черепахи.
– Но если Мать вернется, она освободит нас, застрявших на полпути, – продолжает Парсон, – и тогда мы не будем привязаны к этому месту.
– Наш мир сольется с вашим, – говорит миссис Бенджамин. – Изменится само небо. Мы освободимся.
Понимание кружит Моне голову (и откуда, тупо раздумывает она, они знают про морских черепах?). Она еще не до конца осознала, что видела на той стороне, под красными звездами, среди поблескивающих вулканических полей, но представить, что такое проникнет сюда, будет вольнó делать, что пожелает…
– Зачем вы мне об этом рассказываете? – спрашивает она.
Они молчат.
– Хотели, чтобы я поняла? – не отстает Мона. – Вы меня отправили в лабораторию, чтобы я поняла главное и можно было рассказать мне остальное в обход правил Матери. Вы от меня чего-то хотите. Но чего? Чего вы добиваетесь? Вы не хотите свободы?
– Мы? – переспрашивает Парсон. – Нет, мы этого не хотим.
– Почему же?
Миссис Бенджамин спрашивает:
– Вы любили своих родителей, мисс Брайт?
– У меня был только отец, – говорит Мона. – Нет, он мне не очень-то нравился.
– Почему же вы ждете от нас иного?
Осознавая, что она хочет сказать, Мона таращит глаза. Почему-то из услышанного эти слова ошеломили ее больше всего.
– Так это что… гребаный подростковый бунт?
– Вам легко говорить, – упрекает Парсон. – По дороге к Кобурнской вы миновали границу. Должны были заметить барьер.
Подумав, Мона вспоминает.
– Видела столбы, которые не хотели меня пропускать…
– Да. Это она их поставила. Мы за них выйти не можем. Мы здесь заперты ее волей. Мы живем по ее и только ее правилам.
– Мы не знали жизни, – подхватывает миссис Бенджамин, – пока не попали сюда. Но взросление – это в том числе и необходимость стоять на своих ногах.
– А мы прожили сами по себе тридцать с лишком лет, – напоминает Парсон. – И кое-кто из нас повзрослел.
– В каком смысле? – не понимает Мона.
Двое медлят. На их лицах подлинная робость (Моне удивительно это видеть – неужто то, у них в головах, в самом деле что-то чувствует?), будто им приходится коснуться постыдной тайны.
– Когда мы попали сюда, переняли здешние жизни… случилось то, чего не ожидала и не задумывала Мать, – говорит Парсон. – Мы толком не знали, как поступить с живущими здесь. Мы не знали даже, куда попали. Но кое-кто принялся исследовать свое окружение. И… приспосабливаться.
– Они смотрели ваши телепередачи, – поясняет миссис Бенджамин. – Читали ваши книги. Жили в ваших домах, видели ваши картины. Они учились говорить как вы. Выглядеть как вы. Поступать как вы. И им стало казаться, что здесь они могут обрести нечто, чего никогда не имели. Найти кое-что, о чем и не мечтали. В этом маленьком тихом городке, среди маленьких тихих людей, они могли стать такими, какими никогда не бывали.
– О чем вы? – спрашивает Мона.
Лицо Парсона сводит отвращением. Он оборачивается к Моне и чуть не сбивает ее с ног презрением.
– Они поверили, что могут стать счастливыми.
Глава 36
Слушай.
Дальше по улице, на которой стоит домик миссис Бенджамин, в очаровательном бунгало среди безупречного цветника с ирисами живут мистер и миссис Элм. Газон у них подстрижен, занавески на окнах дивной белизны, прекрасно сочетающейся с голубыми, как яйцо малиновки, оконными рамами. Но неоспоримая радость и гордость семьи Элмов не заметна с улицы, и мало кто ее видел: в гараже у них, полускрытый грудами старых канистр и помятых бамперов от старого «Дагмара», стоит лимонно-желтый «Кадиллак Эльдорадо».
Он выглядит так, словно сегодня куплен, но это только благодаря неустанным усилиям мистера Элма. Вот сейчас он лежит на полу под машиной, впрыскивая смазку и масло из масленки, обрабатывая дивную подвеску. Миссис Элм, стоя в дверях гаража, улыбается и держит наготове кувшинчик с лимонадом.
Лимонад довольно водянистый, весь лед успел растаять. Это потому, что миссис Элм простояла в дверях гаража, с улыбкой наблюдая за работающим мужем, полных четыре дня.
– Красивая машина, Гарри, – говорит она.
Гарри не отвечает. Он занят. Он всегда занят машиной. Иногда занимается ею всего по нескольку дней – по неделе или чуть больше. Но иногда на него находит, и ему требуется повозиться, всерьез повозиться, и в таких случаях он пролеживает под машиной так подолгу, что на теле появляются синяки и пролежни, а когда он вылезает (или пробует вылезти), атрофировавшиеся, заржавевшие суставы трещат пулеметной очередью, и только чтобы разогнуться, у него уходит целый час.
А она его ждет. Как же не ждать? Она его жена, жены этим и занимаются. Она ждет мужа. Помогает ему, подает ему лимонад. Она знает, что делать. Она видела. Она знает, какой должна быть.
Во время таких приступов мистер Элм ничего не ест – только вливает в себя банку за банкой теплое пиво «Шлиц», выпивая каждую долгим пенистым глотком. Он не прерывается, чтобы помочиться: его штаны, рубаха, вся спина пропитываются холодной мочой, в которой он пролеживает так подолгу, что кожа в паху и на спине воспаляется докрасна.
Рядом с машиной курган из пивных банок. Миссис Элм знает, что надо бы сходить в магазин за новыми. Но она так занята – из дому выйти некогда. Она должна заниматься мужем. И она стоит в дверях, улыбается, протягивает ненужный лимонад, слушает, как муж постукивает, побрякивает, поскрипывает в недрах «Эльдорадо».
– Красивая машина, Гарри, – говорит она.
Машина действительно красива. Замечательно красива. Но временами миссис Элм ощущает легкое беспокойство – она почти уверена, что иногда – не все время, но иногда – на ней следовало бы куда-нибудь ездить.
А они никогда не ездили в «Эльдорадо». Он ни разу не покидал гаража. Потому что ездить он не может.
Под капотом, в моторном отсеке, спаянные, сбитые молотком, скрученные и прихваченные клейкой лентой:
дисковый телефон;
большая часть мотора от потолочного вентилятора;
шесть утюгов для заглаживания плиссе;
два простых утюга;
тысяча триста семьдесят четыре железные иголки;
один телемонитор;
девять футов садового шланга;
две неоновые лампочки;
два фута семь дюймов пластиковых трубок;
почти все лезвия от садовой косилки;
дверца старой микроволновки;
тридцать восемь футов разной изоленты;
пинта кровельного вара;
панель от раздвижной стеклянной двери;
и, последнее, но немаловажное, фишка от игры скребл (буква s).
Чего под капотом не сыщешь, так это работающего двигателя, трансмиссий, радиатора, переключателей, воздушных фильтров. Да хотя бы аккумулятора. Миссис Элм знает, что муж должен возиться с машиной – такие машины требуют ухода, и это дело мужа, – но, хотя она никогда не скажет этого вслух, втайне подозревает, что мистер Элм понятия не имеет, ни за чем он ухаживает, ни как это делается.
– Красивая машина, Гарри, – говорит миссис Элм.
Так оно и есть. Она в восторге от машины. Она в нее влюблена. Как не влюбиться – красивая ведь машина.
Но иногда она устает стоять, дожидаясь мужа и машины. Колени зудят, сверху, там, где суставы соединяются с мышцами, зуд нарастает и нарастает, пока не переходит в жжение, будто коленные чашечки плавают в озерце лавы. Лифчик – он у нее зверской промышленной конструкции – врезается в кожу, оставляя на плечах и спине густую сетку красных бороздок. Но это пустяк в сравнении со ступнями, втиснутыми в красные туфли на трехдюймовых каблуках. Однажды, не так давно, она опустила глаза и увидела, что цвет словно вытекает из туфель, скапливается лужами на полу и утекает в сток, словно в необыкновенно алую ирригационную канавку. Это, конечно, натекла кровь: она стояла, а ступни кровоточили. Кровь засохла бурыми хлопьями, но миссис Элм знает, что в этот раз починка затянется и скоро кровь потечет снова.
Картинка, вечно застывшая, вечно тающая картинка. «Ох, как больно носить эти тела!
Почему работа никогда не кончается? Зачем мы так стараемся сохранить эти ловушки, которые нам только боль причиняют?»
Но она знает, что это дурные мысли. Ведь они живут хорошо. Нужно только еще немножко постараться, и все будет совсем хорошо. И машина у них красивая.
Такая красивая машина!
Слушай, это не все.
Мистер Тримли стар и одинок. Но у него свои развлечения. А именно игрушечные поезда, занимающие чуть не каждую минуту его жизни и большую часть восьмидесяти квадратных метров домика из адобы. Поезд – его хобби, говорит он себе, просто хобби, хотя иногда он задумывается, нормально ли для хобби так разрастаться, что приходится выкинуть кровать, плиту, столы, кресла и прочее, расчищая место для множества поездов?