Магистры облегченно улыбались. У меня было ощущение мыши, которую выпустили из исследовательского лабиринта: нос, битый током, болит, лапы подрагивают, а хвоста не чувствую совсем.

— Кофе… — просипел я и решительно глотнул из материализовавшейся кружки.

Умклайдеты потрескивали в руках магистров.

— Старики, — Витька резко помрачнел, раскачивая на ладони умклайдет по канону Аль-Генуби, — вы можете закуклить всю метрику мироздания, но…

— Изыди, Корнеев, — сказал Роман. На лбу его блестели бисеринки пота. — Никто не хочет отлучать тебя от магии и никто не будет рушить науку. Нам всего лишь надо изменить соотношение в неопределенности Ауэрса — фон Берга. Да, ребята, сейчас играйте не в реальном пространстве, а в фазовом.

— Зачем вам метрика мироздания? — сказал я, отдуваясь над пустой кружкой.

— Видишь ли, Саша, нам нужно поговорить с големом науки, — сказал Эдик, — ведь голем и есть практическое решение проблемы Ауэрса. Именно он овеществляет информацию.

Меня пробрал озноб.

— Но ведь не доказано, что големы существуют, — сказал я.

— Простейший способ доказать существование, — сказал Эдик, улыбаясь, — это пообщаться с самим объектом. Любой голем может быть описан некой формулой, объектом, законом, который является его сущностью или — что равносильно — оживляет его. Такие объекты хорошо известны — это композитные пентаграммы и — что более правильно — полиграммы.

У меня снова захватило дух.

— То есть недавно я побывал в пасти голема?

— Нет, — сказал Роман. Он качнул свой умклайдет по канону Икшваку сына Ману Вайвасвады. — Ты прошел по полиграмме, заклинающей голема — или, точнее, воплощающей, — и научился этим големом пользоваться.

Знакомый холодок любопытства потек вдоль спины.

— Интересно, чему же я научился?

— Это интересно, — оживился Витька.

Он явно мне завидовал, но виду не подавал. У меня возникло опасение, что уже завтра, облепленный электродами, могу быть погружен в чан с живой водой и подвергнуться воздействию М-поля легендарного дивана-транслятора.

— По крайней мере, это был не административный и не научный голем, — сказал Роман, отрываясь от картинки на ми-кигами. — Этих големов ты видел со стороны в облике пространственных цветовых структур.

Я кивнул, соглашаясь.

— Может, ты научился рисовать миры? — предположил Эдик. — Или видишь их там, где не видит никто. Ну, завернул за угол, а картина на стене не там, где должна, а там, где ты захотел.

— Я скверно рисую, — растерянно сказал я, мысленно решив, что непременно попробую этим же вечером.

Магистры промолчали. Впрочем, вечер, судя по всему, у нас пока не планировался: солнце висело на прежнем месте, вызолачивая черепичные крыши лабазов. Я осторожно отошел в сторону и заглянул за угол старого, пропахшего бумажной пылью шкафа. Картина с раскинутым над каменистым горизонтом созвездием Ориона висела на прежнем месте, хотя я уже много месяцев хотел перевесить ее ближе к окну и задвинуть шкаф в глухой угол. Я оглянулся. К счастью, магистры на меня не смотрели, колдуя над умклайдетами. Витька даже напевал:



Дрожи, астроном, твой пришел черед.
Недолго ты над нами измывался!
Мы наш, мы новый мир построим,
Где все наоборот.
И заживем без всяких диаграмм…



Умклайдет у него на ладони явно накалился, и Корнеев, шипя и перебрасывая его с ладони на ладонь, довел до конца:



Никаких, никаких диаграмм!
Никаких диссипации и гамм!
Куда хотим летим,
Сияем как хотим.
Свободны мы!..



«Алдан-ЗМ» продолжал выстраивать сочетания. На поверхности ми-кигами вспыхивали и тлели полиграммы. Часть из них с трудом можно было отнести к этому классу знаков. Летели многоугольники, замкнутые ломаные, штриховые поля. Они переплетались друг с другом, наплывали, объединялись.

Руки у Романа были заняты умклайдетом, и его авторучка сама что-то помечала на листке бумаги, пугая настороженного мыша.

Витька перешел на насвистывание «Марша легкой кавалерии». Эдик недовольно морщился. Мне показалось, что солнце за окном чуть ниже склонилось к крыше лабаза. Похоже, ребятам не хватало мощности, чтобы удерживать время так долго.

— Есть резонанс, — тихо сказал Роман.

Мелькание на экране остановилось. На поверхности зеркала горело геометрическое заклинание науки: перевивающиеся на манер ДНК цепочки колец, соединенных друг с другом. Некоторых звеньев не хватало, некоторые цепочки были безнадежно короткими. Через неравные промежутки они, словно снопы, были перехвачены тонкими шипастыми кольцами.

— Пошла вторая итерация, — сказал я, поиграв ячейками памяти.

Теперь изменения были менее заметны и шли уже не по методу Монте-Карло, а в пошаговом режиме.

— Снова — резонанс, — сказал Роман.

— Третья итерация, — сказал я.

— И пока, я думаю, хватит, — с растяжкой сказал Роман. — Витя, делаем информационную кальку и печатаем в нежить. Готовь модель.

Модель у Витьки получилась на славу. Он содрал ее один в один с глиняного болвана из фильма «Пекарь императора».

Эдик и Роман остановили движение умклайдетов и, синхронным жестом сняв с зеркала готовую полиграмму, запечатали уста модели горящим знаком.

— Ну просто остолопы, — с каким-то странным жужжанием произнес голем. — Извините, но возились вы слишком долго. Я думаю, есть резон отпустить время.

Магистры захохотали. Я присоединился: похоже, на лексике голема отразились характеры минимум двух его создателей.

И время пошло. В спертый воздух временного кокона ворвался сквозняк, неся перекличку птиц за окном, фырканье далекого бульдозера, чей-то разговор в коридоре. Меня охватила странная безотчетная радость.

Глава шестая

— Нет. Наоборот. — Голем снова помолчал. — Они болваны. Аркадий и Борис Стругацкие


— Саша, скажи, ты счастлив?

Эдик, полулежа на диване, пускал кольца дыма в угол, где громоздился голем: я уже махнул рукой и дал добро на сигареты.

— В принципе — да, — сказал я, подумав, — вот только рыбозавод…

— Рыбозавод — это один из вариантов, — сказал Роман. Он сидел за темперированным столом и рисовал полиграммы на листочке. — Еще, может быть, армия…

— …учения по гражданской обороне, — прожужжал голем, — астероидная опасность, урезание бюджета, поворот сибирских рек, контакты с инопланетным разумом…

— Погоди, остынь, — сказал Витька, вставая с подоконника. — Чертовщина какая-то. То есть всех нас радует то, что радует голема, и всем мешает то, что мешает голему?

— А как же, — сказал Эдик. — Ведь ты служишь науке? Служишь. А голем — и есть наука.

Витька раздосадованно засопел, рассматривая голема.

— Ну, ну, Корнеев, — сказал Ойра-Ойра, — ну оживил бы ты не глиняного болвана, а статую Аполлона Бельведерского или дубль Выбегаллы. Глазу приятней, а суть — та же.

— То есть я ему служу? — уточнил Витька, оттягивая ворот свитера.

— Угу, — сказал Роман, — и с удовольствием. Кто тут недавно говорил о бескрайности познания?

Меня тоже смущала недалекость голема науки.

— Мозгов в нем, как в Выбегалловом упыре, — сказал я.

— Саша, — сказал Эдик, отрываясь от дымных колец, — а ты не пробовал предъявлять подобную претензию к своему «Алдану»?

Я пристыженно замолк.

— Мозги — это основа мироздания, — заявил голем. — Знания, дундуки, — это все, что у вас есть. На картошке сгниете, — добавил он, помолчав.

Витька аж позеленел от злости.

— Ребята, — сказал Роман, — не забывайте, нас интересует будущее, реальное будущее. От чего оттолкнемся?

— А меня интересует, — сказал Корнеев, — можно ли подыскать голема поумнее? Может, я лучше в Камноедовы пойду и буду служить административному голему.

— Пойдешь-пойдешь, — сказал Роман серьезно, — и големов найдешь. Но институт создан, эта, значить, для этой модели. И бюджет, значить, тоже.

— Падает бюджет, ребята, — сказал голем и затикал, как часовая бомба.

Витька опасливо отодвинулся от него:

— От расстройства не рванет?

— Вряд ли, — рассеянно сказал Эдик. — Он, конечно, идею овеществляет, но не так буквально.

У меня зародилась интересная мысль.

— Есть мысль, — сказал я торопливо. — Законы големотехники. Надо их прописать, и будет ясно…

— Хорошая мысль, — оживился Эдик.

— Р-роскошная, — подтвердил Ойра-Ойра.

— Я есть закон, — высказал голем.

— Растешь, старичок, — отметил Витька и ткнул меня кулаком в бок.

Я почувствовал, что краснею. Хотя было не совсем ясно, к кому собственно относилось высказывание — ко мне или к голему. А магистры уже схватили лист бумаги.

— Поехали, — сказал Роман, — голем есть закон.

— Воплощенный закон, — сказал Эдик. — И суть.

— Приключения майора Пронина какие-то, — сказал Витька, — комиссар Мегре и инспектор Лестрейд. Я — не просто представитель закона! Я и есть закон!

— Тогда так, — сказал Эдик. — Голем — это воплощенная система достижения поставленной цели.

И мы под комментарии самого голема записали Первый закон големотехники. Потом Второй. Потом Третий. Получилось довольно стройно. I закон големотехники: голем — это воплощенная система достижения поставленной цели. II закон големотехники: число элементов системы, на которой паразитирует голем, должно определяться Первым законом големотехники и только им. III закон големотехники: любой элемент системы, неукоснительно следующий голему, достигает поставленной цели, если только это не противоречит Первому и Второму законам големотехники.

— Полный ажур, троглодиты, — заявил голем, — следуйте голему, и знание восторжествует.

— Следствие про цели и средства, — сказал Роман, — выведете сами перед сном. Но и не забывайте, что элементы системы — это мы: человеки, троглодиты, дундуки и остолопы.

Витька кровожадно прищурился:

— Надо его придушить по Второму закону.

— Не вижу как, — пробурчал я.

— Законы работают для системы, куда входит достаточное число ученых-исследователей. А если их число недостаточное? — вдруг спросил Эдик.

И тут голем заорал. Он упал на пол и стал перекатываться с боку на бок, сучить глиняными ножками-тумбами. Он стонал, он подвывал, он скреб глиной о глину. Я прыгал рядом и выхватывал у него из-под боков то магнитные ленты, то коробку с лампами, то авоську с кефиром.

Наконец голем угомонился.

— Нельзя так, гады, — сказал он, поднимаясь, — сами пожалеете. Хорошо не будет.

— А как будет? — быстро спросил Роман. Голем молчал и тихо почакивал, словно пошаговый двигатель.

— Ребята, — сказал я, утирая пот, — коварные вопросы на него плохо влияют. Может, его на полигон заправить?

Корнеев пристально посмотрел на голема, покачиваясь с носка на пятку.

— Нос к носу, — сказал он, — зуб к зубу, Роман, или, в крайнем случае, око к оку. Иначе ты ничего не вытянешь из этого триггерного дурня.

— Саша, — сказал Ойра-Ойра, оборачиваясь ко мне, — ты не прочь посчитать еще одну полиграммку, а то у Витьки комплекс неутоленной зависти перед модельными опытами профессора Выбегаллы?

— А вторая модель тоже будет кидаться оземь? — осторожно спросил я.

— Как птица-горлица, — подтвердил Роман.

— Исико-сан сделает мне харакири, — быстро сказал я, — если этот колобок грохнет хоть одно зеркало.

— Харакири ты можешь сделать только сам, — нравоучительно сказал Витька. — Исико-сан вполне ограничится йокомен-учи — от левого уха до правой пятки.

Я живо представил роскошную картину и, вздохнув, кисло улыбнулся.

— Поехали-поехали, — сказал Витька.

Было видно, что нетерпение распирало его.

— Время остановили? — деловито напомнил я.

— Сейчас это ни к чему, — сказал Эдик, — тогда мы закрывались от нашего собственного голема.

Мы снова запустили «Алдан-ЗМ» и поставили на прогон вариации иерархических полиграмм. По накатанной дорожке дело пошло значительно быстрее. Эдик и Роман перестраивали умклайдеты. А Витька, явно вдохновленный первым опытом, создавал образ. Когда полиграмма хлопнулась на положенное место, мы осмотрели дело рук своих.

— Фидий, — сказал Роман, — Микеланджело и Сидур в одном флаконе.

Административный голем стоял в углу и ворочал шеями. По какому наитию Витька создал его трехглавым, я не понял. То ли он хотел увековечить Тройку, бесчинствующую на семьдесят шестом этаже, то ли в его представлении администрация сливалась с образом трехголового Горыныча, но поскольку Микеланджело у нас был разлит в один флакон с Сидуром, а магистры ни о чем Витьку не спрашивали, замысел остался для меня тайной. Головы были одинаково кастрюлеобразны и двигались синхронно.

— Какой красавец, — сказал Эдик, смещая умклайдет на середину ладони.

— Что-нибудь спросим? — Я взглянул на Романа.

— Не стоит, — улыбнулся Роман. — Этот еще более недалекий, чем наш.

— Битва! Коррида! — сказал Витька. — Сашка, убирай зеркала, выноси мебель. Торо и тореро. Нет! Два торо!

— Ребята! — завопил я.

— Не бойся, — сказал Эдик, — за круг они не выйдут.

Я поверил и успокоился.

Тем временем администратор бочком, бочком подкатился к оппоненту и со всего размаха звезданул его по голове глиняной папкой, которой его снабдил создатель Витька, явно в честь Модеста Матвеевича Камноедова.

— Решили-постановили-освоили! — каждая голова рявкнула свое; голоса были как в кинокомедии-буфф: тоненький, мелодичный и грубый бас.

Научник потряс глиняной макушкой, четко рассчитал движение и провел прекрасную подсечку.

— В гробу видали, — прожужжал он. — Останешься без съедобной елки, тахионного звездолета и кварковой бомбы!

Администратор покатился по полу, стуча головами друг о друга.

Витька зааплодировал. На шум и гам начали стекаться сотрудники. Прилетела Стеллочка с надкушенным бутербродом в одной руке и чашкой чая в другой. Появились дубли Жиана Жиакомо и Кристобаля Хозевича, причем последний был вооружен бандерильей.

Тем временем администратор поднялся, расставил коротенькие ручки в стороны и пошел на противника, щелкая тремя парами челюстей. Научник пытался прикрыться снизу, но лишился части лысины и половины уха, озверел и, обхватив супротивника за бока, повалился с ним на пол. Они визжали, катались, дубасили друг друга по мослам, грызли глиняные жилы, в общем, вели себя безобразно.

— Тебе это ничего не напоминает? — спросил Роман.

— Драку школьников, — сказал я.

— Вот-вот, — задумчиво сказал Роман.

— По-моему, разогрелись, — сказал Витька оценивающе. — Пора модулировать рисунок борьбы.

— Попробуй коэффициент десять в шестой. Это где-то лет двадцать спустя. Событийная ошибка будет чудовищной, зато эмоциональная компонента — весьма точной.

Витька тремя пассами материализовал громадное серебристое покрывало и набросил на сцепившихся големов. Я почувствовал головокружение.

Глава седьмая

Это далеко не первая из предпринимавшихся попыток и далеко не последняя, потерпевшая провал, но ее отличают два обстоятельства. Хорхе Луис Борхес


Первый раз я оказался под воздействием покрывала Майи. Раньше мне приходилось слышать только рассказы и анекдоты.

Образы и облики наплывали волнами, летели, смешивались, переплетались. Больше всего это походило на полет над рваным облачным слоем: то внизу покажется город, то река, то степь с пятнами пожаров, то бесконечное море.

Я прекрасно понимал, что стою в родном машинном зале, что вокруг столпились ребята, но поток искусственного времени повергал нас в Будущее. Всплывающие картины оказались не менее эпичными, чем в воображаемом будущем машины Луи Седлового.

Я видел космонавтов, шагающих по Луне, видел сотни знаменитых магов, перебирающих гнилую картошку в ангарах и дергающих кормовую свеклу на полях, я видел боевых ифритов, скованных словом в подземных шахтах, и несчетное число маленьких серых чиновников, наводнивших все этажи НИИЧАВО.

Дыры в тучах исчезли вместе с самими тучами. Ясное голубое небо рвалось в окна. Я стоял на первом этаже института среди знакомых портретов с ликами корифеев. Все так же вокруг меня громоздились заброшенные гипсовые фигуры, старые приборы, которые выбросить было жалко. Тот же ледяной смрад в нишах, знакомое позвякивание, взревывание Змея Горыныча в подвале. Лишь я чувствовал себя бесплотным. Я озирался и понимал, что боюсь. Безотчетно боюсь и абсолютно беспричинно, Здесь обитало наше будущее, истинное, не придуманное кем-то, а созданное, сотворенное из нашей гениальности и нашей глупости, упрямства и соглашательства, достижений и провалов…

Я вздрогнул: за окном вдоль лабазов медленно шел пожилой человек с черным карликовым пуделем на поводке. Человек остановился, придерживая спешащего пуделя, и посмотрел в мою сторону. Вряд ли он мог видеть меня… С трудом я мог представить, что буду так выглядеть двадцать лет спустя.

«Саша, — прошелестел где-то над головой голос Эдика, — не ищи себя. Надо оценить все в целом. Не распыляйся».

Я вспомнил, что в одной из версий будущего Эдика ждет преждевременная смерть, устыдился и оторвал взгляд от человека на улице. Я осмотрел институт с высоты полета прошлогоднего листа. И первое, что мне бросилось в глаза, — это листки с некрологами на доске объявлений.

Я, конечно, понимал, что маги не умирают, они уходят. А это значило, что великие покинули наш мир. Может, посчитали бесперспективным, может, вообще безнадежным, сломанным. Переживал я страшно: похоже, вместо царства мысли и духа мне привиделось провинциальное учреждение, занимающееся рутинным подсчетом ушедших секунд.

Изменилось все. Никто не занимался больше Линейным Счастьем. Зато возник странный отдел Материального Счастья, работающий над разработкой мерила оного счастья. Заправлял в отделе по-прежнему замученный вопросами Магнус Федорович Редькин.

Категорически исчез отдел Смысла Жизни. Я просто не смог найти половины этажа. Похоже, что Кристобаль Хозевич, уходя, замкнул все мировые линии на себя, не оставив этому миру даже следа своих идей. Зато катастрофически разросся отдел Абсолютного Знания. Занимал он теперь два этажа. Сотрудники его почти все имели одинаковые фамилии и были несчетны числом. Правда, судить об этом можно было лишь по спискам на прибавку к зарплате. Найти кого-то на указанных этажах не представлялось возможным. Лишь иногда из-за приоткрытой двери доносилось: «Валек! Але, Валек! Карбюратор сдох, зараза!..», или можно было увидеть дубля, с упорством транспортера перекладывающего папки с одного стеллажа на другой.

В бывшем отделе Жиана Жиакомо неведомые девочки пифического вида нагревали на газовой горелке живую воду, разлитую в бесчисленные пробирки. Грели, смотрели и исступленно записывали результаты: как меняется температура воды в зависимости от давления газа, поступающего в горелку. Пробирка перегревалась, лопалась — они брали следующую.

У меня просто глаза на лоб лезли. Я чувствовал, что где-то здесь должна была быть молодая волшебная сила. Что-то должно было остаться в недрах храма науки. И где-то юные маги по-прежнему решали Единое Уравнение Мира исключительно в своих граничных условиях.

Я мысленно раскинул перед собой план института, как учил Саваоф Баалович Один, и пошел по силовой линии мысли.

И я нашел. Еще и еще. Их было по одному на этаж. По одному на отдел. Хельгочка Цууд, Тенгиз Гончаров, Саша фон Штиглиц, Володя Абрамакс, Юля Крыжовникова… Мне казалось, что я давно их всех знаю. Каждое имя звучало как чистая нота в сиплом оркестре.

А потом я нашел целую группу.

Как ни удивительно, две их комнатки находились на одном этаже с общежитием в нарушение всех санитарных норм. Маленькая группа Инфраконтурной Магии. В наше время мы и мечтать не могли о таких темах: не было ни техники, ни осмысленной теории — так, одна голая идея. Инфраконтурная магия находилась на стыке разработок по магической эманации, геометрии радуги и семи принципов Белого Гримуара. Руководил группой нудный педантичный маг — явно прибившийся откуда-то издалека, — Уро Боросович Абзу. А работали с ним три молодых магистра: веселый, легкомысленный трудоголик Ярополк Чудов-Юдов, романтический Волик Хорошниченко, бард и поэт, и смурной маг-теоретик Н. Вояка-Водкин.

Я почувствовал незримое присутствие моих друзей-магистров. Они все оказались здесь, в этом уголке НИИЧАВО двадцать лет спустя. В одном из уголков, где еще оставалась сила нашей жизни. Магистры были печальны, за исключением Витьки, которого, как и следовало ожидать, распирала злость.

В каких условиях работали ребята! Как боевые мечи, на стенах были развешаны тяпки для мокрицы, секачи для рыбьих голов, совки для пикировки капусты и шесты-расщепы для сбора яблок. Судя по всему, отрабатывать барщину административному голему им приходилось постоянно.

Они сами делали чертежи приборов, сами программировали электронно-вычислительную машину «Обь-1033», сами проводили фундаментальные эфирные опыты. А Уро Боросович, если не ездил в столицу за финансированием, регулярно грузил на двадцать первую «Волгу» — машина-мечта! — колбы с сомой и амброзией, изначально предназначавшимися для смазки осей алхимических гониометров, и двигал в Китежград. Уро Боросович подъезжал к забору завода маготехники и принимался флегматично бросать через забор привезенные колбы с заветной жидкостью, а в ответ летели бруски кладенцовой стали, канистры с субстратом мертвой воды, запасные блоки для «Оби-1033» и новые умклайдеты — непривычные, странные, компактные, явно построенные на технологии сверхбольших интегральных схем. Молодежь тем временем вела работы вахтовым образом: двое творили опыты, а третий шел исполнять свой шефский долг. Потом возвращался в лабораторию, а его сменял другой и так же исправно «рубил муку и продувал макароны». Затем приезжал Абзу и, сгрузив трофеи, шел на Ученый совет — под председательством по-прежнему спящего многознатца Мориса-Иоганна-Лаврентия Пупкова-Заднего — и упрямо долдонил, что тема перспективная, что ребята хоть и молодые, но за весь персонал института свеклу драть не могут… И судя по всему, длилось это уже не первый год.

— Витька, — сдавленным голосом сказал Эдик, — отключай.

И Витька сорвал покрывало Майи.

Глава восьмая

Я говорю вам о трех превращениях… Фридрих Ницше


— Да-а, — произнес Роман. — Это вам не «Драмба активирует уран»…

Големы топтались в углу, разделенные бандерильей дубля Кристобаля Хозевича. Влага выступила на глиняных лбах, глазки посверкивали, а руки с кирпичным стуком разжимались и сжимались в кулаки.

— Ой, мальчики, — сказала Стеллочка, судорожно сглатывая забытый кусок бутерброда. — Что же с ними делать?

— Учить, — сказал Роман устало.

И похлопал научного големчика по лысине.

— Ростить, холить и лелеять, — сказал Витька, запуская руку в коробку с монпансье. — Все големы — дураки. Полные и окончательные. Мелочь пузатая. Пацаны сопливые.

Стеллочка оценивающе посмотрела на големов.

— Не захотят они учиться, — уверенно сказала она.

Собравшийся народ загалдел, соглашаясь. Роман задумчиво смотрел на големчиков, мило лупающих четырьмя парами глаз.

Дубль Хунты, заложив левую руку за спину, правой держал клинок бандерильи наизготовку. Научный големчик опасливо, шаг за шагом, отступал от него к стене. Дубль с суровым выражением на лице сделал шаг вперед.

И тут големчик разревелся.

— Меня нельзя, я нельзя… — завыл он. — Пропадешь! Схарчат!

— Оставьте ребенка! — топнула ногой Стеллочка и подскочила к големчику.

Дубль Кристобаля Хозевича опустил клинок и отошел в сторону, по-прежнему не спуская с големов глаз.

— Не плачь, — сказала Стеллочка, гладя голема по лысине, — все будет хорошо.

Кто-то начал предлагать големчикам сушки, пошел разговор о молоке, витаминах. Я слегка растерялся.

— Ну что, магистры? — спросил Роман в пространство. — Они не справились, не справляются и потом не справятся. Они малы. Сейчас их Стеллочка молоком отпоит. Подраться могут, но устоять против…

Я понял, что вновь потерял нитку детектива.

— Ребята! — воззвал я. — Погодите! Разве не в големах дело?

— Ну что ты, Саша, — сказал Роман, — големы — это наше, родное. Мы их делаем, мы их любим, мы им служим. И будем создавать и служить. Ведь они нас защищают.

— От кого? — я живо вспомнил институт через двадцать лет.

— От Левиафана, конечно, — сказал Роман, грустно улыбаясь.

— Чудище обло, стозевно… — произнес Эдик, засовывая умклайдет во внутренний карман куртки. — И всплывет лет через пятнадцать, судя по нашим мальчикам.

— И сожрет их, — сказал Витька.

— Так что остается нам один вариант, — сказал Роман и потянулся.

— Ага, — сказал Витька кровожадно, — отправиться в прошлое, в Атлантиду, в Лемурию, стать верным учителем и соратником нашим новорожденным и пройти с ними плечом к плечу тысячелетия тяжелых испытаний. И притащить сюда на блюдечке не мальчика, — Витькин палец уперся в лысину големчика, — но мужа! А лучше — двоих.

Стеллочка ошеломленно взглянула на Корнеева.

— Полная чушь, — мрачно сказал Витька.

— А что, сдрейфил? — поинтересовался Эдик. Витька фыркнул.

— Ну, если сам Корнеев сдрейфил… — протянул Роман. — Что ж, найдется добрый человек.

— Добрый молодец, — презрительно сказал Витька. — Алеша Никитич — Добрыня-попович.

Ойра-Ойра усмехнулся и пододвинул белому мышу еще одну монпансьину.

И я понял, что снова нам возводить форты, чистить пищали и аркебузы, драить кирасы и бончуги. И двинут вперед боевые големы человечества, чтобы защитить оное человечество от чудовища, на котором стоит мир.

— Все, старики, — заявил Витька, — я пошел. У меня в лаборатории все скисло.

И замер.

В машинный зал входили Федор Симеонович Киврин и сухощавый, корректный А-Янус. Или нет — У-Янус. Я уже и раньше обращал внимание, что как минимум последние полгода я различаю наших директоров практически только по вопросу: «Мы не беседовали с вами вчера?».

Нет, это все-таки был А-Янус.

Федор Симеонович раскатисто поздоровался и, подойдя к големчикам, вручил каждому по карамельному карандашу в цветном полосатом фантике. Малыши принялись лизать и грызть. Три головы администратора, оттирая друг друга, по очереди жадно отхрустывали леденец. Научный големчик, поглядывая на конкурента, самодовольно хлюпал сладкой слюной в своем углу.

— Роман Петрович! — пророкотал Киврин. — Мышь долетела удачно?

— Вполне, — сказал Роман.

— И стол, — вдруг сказал я.

Мы обернулись. Возле стола стоял А-Янус и смотрел на белого мыша. Белый мыш стоял на зеленом сукне и рассматривал А-Януса. Два путешественника во времени смотрели друг на друга: мыш-первопроходец и будущий маг-контрамот, которому предстоит направиться в прошлое и, может, действительно строить и обучать големов, а может, найти там, в прошлом, первопричину грустного будущего… Но скорее всего, ему предстоит тяжелая работа путевого обходчика на Стреле Времени: шаг за шагом, день за днем проверять качество дороги, по которой двигалось человечество…

— Надо поспешать, — сказал Федор Симеонович, — у Януса Полуэктовича осталось не так уж много времени.

— Еще несколько месяцев, может быть, год, — сказал Ойра-Ойра. — Будем проверять и еще раз проверять.

Федор Симеонович взглянул на меня, шумно вздохнул.

— Что, р-ребята, — сказал он с улыбкой, — грустное будущее не по нраву? Н-ничего, н-ничего, — знать — это еще не достигать.

Я пожал плечами. Витька скривил физиономию. Эдик вежливо улыбнулся.

— Вот п-помню, — продолжил Федор Симеонович, — не т-так давно — т-тогда еще якобинцы в силе были — г-гадалок р-развелось, как м-мать-и-м-мачехи по оврагам. Ну я т-тоже сходил: к самой з-знаменитой в-во в-всей Шампаньской п-провинции. Н-нагадала мне п-пять д-дуэлей на следующую н-неделю…

Киврин полез за платком, выдерживая паузу.

— И что? — не выдержала Стеллочка.

— Обманула, — грустно сказал Федор Симеонович, — одиннадцать 6-было д-дуэлей, м-милая.

Стеллочка засмеялась. А с меня, словно по волшебству, спало напряжение последних дней. Даже магистры повеселели.

— Ну, п-пойдем, К-кристо-младший, — сказал Киврин и жестом поманил дубля Кристобаля Хозевича за собой.

— А было ли это грустное будущее? — задумчиво сказал Роман, провожая их взглядом.

— Нет, я все-таки побежал, — заявил Витька, растворяясь в воздухе.

— Роман Петрович, — вдруг произнес А-Янус, — если вы не возражаете, я заберу мышь.

— Конечно, — сказал Роман, — он — ваш.

Янус Полуэктович удалился, неся белого мыша на ладони. Народ потихоньку стал рассасываться.

Эдик тихо отошел к големам. И пока Стеллочка поила их молоком, разложил на полу коробочки, отвертки и взялся настраивать новую версию своего этического усилителя.

— Чего стоишь? — сказал Ойра-Ойра. — Включай «Алдан».

— Что будем делать?

— Как что! Работать, конечно. До обеда еще час. И словно свежий воздух хлынул мне в легкие. Я снова был счастлив: сейчас рассчитаем источник проблем, довинтим големов и…

— Роман, — спросил я осторожно, — а что за Левиафан намерен всплыть к концу века?

— Вспомни будущее, — сказал Роман. — Ты что, не видишь?

И я увидел. Но это была совсем другая история.

Даниэль Клугер

НОВЫЕ ВРЕМЕНА

(Записки здравомыслящего)

9 сентября

Погода вполне приличная для ранней осени. Переменная облачность, периодически накрапывает мелкий дождь. Слабый ветер — три метра в секунду. Температура — двенадцать градусов по Цельсию. Влажность обычная.

Перелистал сегодня старый дневник, испытывая смешанные чувства. Порядок и уверенность… Когда я думаю о том, что всего лишь два года назад закончил дневниковые записи этими словами, не знаю — плакать мне или смеяться. «Порядок и уверенность». Господи, Боже мой! Именно это, как мне начинает казаться, в обществе нашем суть состояние недостижимое. Нет в мире силы, способной, наконец-то, принести успокоение в умы и сердца. Я отнюдь не настроен философствовать в дневнике, и вернулся к ведению записей просто потому, что испытал неодолимую потребность. Происходят непостижимые вещи, а никто не обращает на них внимания. И это несмотря на то, что грозные признаки надвигающегося общественного кризиса возникают, можно сказать, прямо перед глазами. Взять, к примеру, Минотавра. В нем, как великое в малом, отражается… Хотя нет, происшествие с Минотавром случилось сегодня утром, а я еще вчера почувствовал, если можно так выразиться, приметы надвигающейся грозы. Вот ведь странно: никогда не считал себя суеверным человеком, а тут вдруг начинаю испытывать прямо-таки болезненное стремление разложить по полочкам все приметы, предчувствия, чтобы самому себе сказать: «Все-таки, я чувствовал, я ощущал грозное дыхание близкой бури!..» С чего же все началось? С отъезда Харона в командировку? С Гермионовой мигрени? Или с моей внезапной бессонницы?

Кажется, что с последней. Гермиона уже спала, свет в комнате Артемиды тоже был погашен, а я все ворочался с боку на бок. Сна — ни в одном глазу. Лежу и думаю обо всем понемногу. В первую очередь, конечно, о пенсии: в этом месяце ее почему-то задержали уже на две недели, а я все никак не соберусь на почту выяснить — может быть, они там получили какое-то указание о сроках выплаты. Или сходить в муниципальный пенсионный отдел, там поговорить, узнать, в чем дело, существуют же какие-то правила, определенные законом сроки… Словом, думаю я обо всем этом, сна, повторяю, ни в одном глазу.

Вдруг слышу — за окном голоса, шум, топот ног. Словно кто-то что-то тяжелое пронес — то ли из дома, то ли к дому. На несколько секунд все стихло. Потом опять. И показалось, что вроде бы узнаю голос соседа. А это мне совсем не понравилось. То есть, разумом я, конечно, понимал, что ничего страшного не может произойти. Но все равно — на душе стало тревожно. Слава Богу, я прекрасно помню, как все началось два года назад — с такой вот беготни Миртилова семейства.

Гермиона тоже проснулась от шума, прислушалась. Спрашивает: «Слышишь? Ну-ка, пойди, посмотри, что там случилось… Времени-то уже часа два. С ума они посходили, что ли?» Я послушно поднялся, быстренько оделся и вышел на улицу. У ворот дома стоял старый грузовик с высокими бортами, а Миртил и члены его многочисленного семейства сновали от дома к грузовику с какими-то узлами, ящиками, коробками… Я обомлел. Правда, на секунду, потому что от традиционной паники все происходящее отличалось тем, что кроме Миртила прочие наши соседи исполняли роль равнодушных зрителей. Даже госпожа Эвридика — что меня окончательно успокоило.

Заметив меня, Миртил бросил в кузов очередную коробку, подошел.

«Ну, Аполлон, — говорит, — будь здоров, не поминай лихом если что не так, а только я к тебе всегда по-соседски хорошо относился…» — «Что случилось?» — я встревожился, но, впрочем, не особенно, Миртил паникер известный, чуть что — узлы в кузов, детей подмышку — и вперед. «Ладно-ладно, — говорит, — сидите, дожидайтесь, пока с голоду пухнуть начнете, а у меня такого желания нет…» Я, признаться, занервничал. — «Какой голод? — спрашиваю. — Что за чепуха тебе, Миртил, в голову пришла? Ей-Богу, взрослый человек, а рассуждаешь, извини, как какой-то дошкольник…» Тут он, как обычно, хвать шапкой о землю и давай кричать: «Кого мне слушать?! Тебя мне слушать? Или Силена слушать?» Выяснилось, что Силен по секрету сообщил вчера нашим, будто запасов синего хлеба и табака в городе всего на три дня, а потом начнут выдавать по карточкам. По словам Миртила Силен клялся, будто видел эти карточки собственными глазами. Мало того, даже за желудочный сок в ближайшее время начнут расплачиваться не деньгами, а талонами на хлеб и сигаретами «Астра». Словом, нес всякую чушь. Никто не поверил, кроме, естественно, Миртила, который тут же засобирался и весь день вчерашний увязывал и упаковывал вещи.

«Так что я лучше пережду в деревне, у родственников. Там-то уж голода не будет, как-нибудь переживем», — брат Миртила был фермером.

Тут я вспомнил, что во время войны, говорят, в деревне голод был никак не меньше, чем в городе, и что если уж начнется, то повсеместно.

«Послушай, — сказал я ему, — ты же понимаешь, что это чушь. Ну как в наше время может начаться голод? Да подойди к любому магазину, на витрине — что душе угодно…» — «Ладно-ладно, — сказал Миртил. — Ты у нас грамотный, мы-то дураки, прости Господи, только знаешь ли…» И опять начал пересказывать басню Силена. Терпение мое лопнуло, я вернулся домой, хлопнул дверью. Потом уже слышал, как Миртил, ругаясь, перетаскивает вещи назад в квартиру.

Удивительно, насколько многие из нас бывают безответственными в серьезных вопросах! Один дурак что-то спьяну сболтнул, другой, наивная душа, в это поверил, а в итоге у нормального человека начинает прыгать давление и болеть сердце.

Хотя, с другой стороны — задержка пенсии. Не знаю, не знаю… Словом, вернулся, рассказал все Гермионе. Она обругала соседей, позакрывала все ставни, чтобы шума не слышать. На всякий случай заглянула в холодильник на кухне. Легла и тут же уснула. Перед сном, правда, сказала: «Сходи с утра насчет пенсии, в доме скоро не на что будет хлеба купить. Вот это уже настоящий голод…» Артемида, слава Богу, так и не поднималась.

Ну вот, вроде тихо стало, а мне все равно не спиться. Не знаю, возраст сказывается или вообще характер такой — на каждый пустяк реагирую. Сердце колотиться, перед глазами — как закрою — белые мушки кружатся. Ну, это ладно, принял капель, выспался. Утром все уже немного по другому воспринимается. Так нет — снова началось. Конечно, следовало сразу понять, сопоставить слова Силена с тем, что случилось с Минотавром… Или замечание Гермионы по поводу пенсии…

Но начну по порядку. Ничто не предвещало неприятностей. Правда, от Харона, уехавшего накануне в Марафины по делам, еще не было вестей, я бы спросил его насчет Силеновой сплетни. Интересно, все-таки. Я-то знаю, что никакого голода нет и быть не может. Но, с другой стороны, дыма без огня, как говорится… Артемида с самого утра заявила, что ей надоело сидеть дома, и что она хочет пройтись по магазинам. Гермиона занялась домашними делами, а я решил навестить наших. Гермиона вдогонку крикнула, чтобы я не забыл зайти насчет пенсии.

На пятачке собрались почти все, не было только одноногого Полифема и молодого Эака. Собственно, Эак не появлялся уже около месяца, так что его отсутствие я всегда фиксировал как бы автоматически. Миртил о чем-то спорил с Паралом, Силен задумчиво курил трубку, остальные лениво обсуждали какие-то новости. Я спросил, не видел ли кто Полифема. Заика Калаид начал дергаться и брызгать слюной, пытаясь ответить на мой вопрос.

И тут появился Минотавр. Бывший золотарь двигался по площади сложными зигзагами, а это могло означать только, что он мертвецки пьян.

Заметив Минотавра, и Миртил, и Парал прекратили спор на полуслове, а Силен отвлекся от своих мыслей. «Смотри-ка! — потрясенно сказал он. — Опять!» — «Во дает… — прошептал Миртил. — С чего это он так?» — «Два года был трезвым, — ответил Парал. — Что ж ты хочешь…» Минотавр, между тем, продолжал лавировать по площади, давая все больший и больший крен вправо, пока, наконец, не упал прямо в дверь заведения мадам Персефоны. Оттуда немедленно донесся женский визг, крики, и Минотавр вылетел на улицу подобно артиллерийскому снаряду, но удержался на ногах и вновь пошел дальше. Проходя мимо нас он вдруг громко пропел: «Ниоба-Ниобея легла под скарабея…» — после чего, наконец, ноги его подкосились и он упал, предварительно взмахнув рукой подобно трагической актрисе.

Мы переглянулись.

«Надо бы его поднять, — неуверенно сказал Миртил. — Мало ли. Вдруг человеку плохо.» Минотавр лежал неподвижно. На лице его застыла блаженная улыбка.

«Вряд ли, — заметил желчный Парал. — Ему-то сейчас как раз хорошо. Ему раньше было плохо.» Они затеяли спор о том, может ли человек пьющий много бросить пить в принципе. Для меня этот спор носил академический характер, но наших спорщиков предмет его брал за живое, особенно Морфея, чей зять был хроническим алкоголиком.

Поскольку Парал, как, к слову сказать, Полифем, отнюдь не был заинтересован в выяснении истины, а Миртил был попросту не способен воспринять чьи бы-то ни было аргументы, спор быстро превратился в два монолога. Парал попытался было привлечь на свою сторону Калаида — человека знающего, ветеринара. Калаид зашипел, задергался сильнее прежнего, а потом сказал: «Он н-на заседании П-патриотического комитета, А-ап-поллон…» «Опять он отстает, — с досадой проворчал Миртил. — Честное слово, хоть не обращайся к тебе. А еще ветеринар…» Он махнул рукой и предложил тоже выпить. Мы отправились в трактир к Япету — действительно, не стоять же на улице, тем более, что остальные наши наверняка туда подтянутся.

Япет по обыкновению выглядел мрачно, стоял над стойкой, подперев могучей ручищей щеку и, по-моему, ничуть не обрадовался нашему появлению.

Начали выяснять, кто что будет пить. Я заказал синюховки. Япет покачал головой.

«Феб, — проворчал он, — видно, что тебя давно не было. Синюховки у меня в заведении уже неделю нет.»

Оказалось, что фермеры из окрестных деревень, регулярно поставлявшие Япету популярный дешевый напиток, уже неделю как не появлялись. Словно сквозь землю провалились.

«Может, эпидемия?» — предположил Миртил. — «Скажешь тоже, — фыркнул Япет, — откуда там эпидемия? Фермеры вообще не болеют, у них организмы особые. Верно, Калаид?» Заика снова задергался, но ответить не успел.

На площади появился полицейский автомобиль. Пандарей с помощником погрузили Минотавра внутрь, после чего автомобиль уехал, а Пандарей зашел в трактир и подошел к нам.

«Привет, старички, — сказал он. — Слыхали? Марафины, говорят, опять сожгли». Голос у него при этом был оживленно-радостным. Хотя радость эта была связана, скорее, с возвратом Минотавра в прежнее состояние. Пандарей, после того как золотарь вдруг стал трезвенником, впал в уныние, продолжавшееся около двух месяцев. Теперь он выглядел именинником.

«Кто говорит?» — воинственно спросил Парал.

«Кто сжег?» — одновременно с ним спросил Миртил.

«Да глупости все это, — сказал Япет. Он поставил перед нами по рюмке старой водки. — Ничего не сгорело.» Последним, наконец, появился одноногий Полифем. Мы его тут же оштафовали за опоздание, но он даже не спорил — настолько его переполняли новости.

«Слыхали? — возбужденно закричал он. — Пункты приема желудочного сока второй день закрыты! Дожились. Эти сволочи теперь что хотят, то с нами и делает…» Ну вот. Я как раз сегодня собирался с Гермионой пойти в ближайший и поправить немного домашний бюджет. Нет, по-моему, невезение написано у человека на роду. Нечего даже и пытаться спорить с судьбой. Это еще со времен войны так у меня повелось. Кто куда, а меня обязательно занесет либо в штрафную, либо в плен. Всегда одно и то же…

«Не может быть, — сказал Парал. — Ты, Полифем, что-то не так понял.» — «А я говорю: закрыты! — настаивал Полифем. — Не веришь — пойди и посмотри. Да вот, даже подходить не надо, вот, напротив!» Мы одновременно посмотрели на особняк, некогда принадлежавший господину Лаомедонту. Два года назад, после ареста хозяина, в нем открыли стационарный пункт приема желудочного сока. Действительно, никто не входил и не выходил из дверей, а сбоку наклеено было какое-то объявление. Видимо, оно и извещало о закрытии.

«Да-а… — сказал Морфей, до сих пор молчавший. — То-то, я смотрю, Минотавр напился. Конечно. Пришел на работу — а тут, понимаешь…» Полифем оживился.

«Ей-Богу? — спросил он. — Минотавр за старое взялся?» — «Вот, у Пана спроси, он его только что в участок отправил. Верно, Пан?» Пандарей гордо кивнул. Мы снова посмотрели на пустующее здание. «Да, — вспомнил я, — а что это ты, Силен, вчера рассказывал о запасах хлеба?» Силен сказал, что вчера он заходил в мэрию, насчет разрешения на строительство дачи за городом. И как раз, пока он ждал, вышел секретарь мэра, молодой господин Никострат, и сказал: «Что же, господа, положение не из лучших, боюсь, придется всем подтянуть пояса.» — «И все?» — с облегчением спросил я. — «Все. А что, мало?» Нет, ну в самом деле! Нельзя так безответственно относиться к сказанному! Слов нет, очевидно, что фраза господина Никострата относится к экономическому положению в городе, а оно, в свою очередь, безусловно сказывается и на нашем состоянии. Но так же очевидно и то, что фразу молодого секретаря следует рассматривать как образное выражение и ни о каком голоде речи нет и в помине! Так я и попытался растолковать Силену. Меня неожиданно поддержал Япет.

«Это ты верно сказал, Феб, — заметил он, — это конечно. Они все говорят переносно. А переносить нам приходится».

Силен собрался было возражать, но тут на площадь медленно и бесшумно выехал длинный черный лимузин. Силен захлопнул рот и вытаращил глаза. Собственно, у всех у нас физиономии были изумленными. Даже у Пандарея.

Автомобиль остановился у закрытого стационара и из него вышел не кто иной, как господин Лаомедонт собственной персоной, в дорогом костюме серо-стального цвета. Он подошел к крыльцу, постоял, задумчиво разглядывая вывеску, потом повернулся к сопровождавшему его молодому человеку в узком пальто (мы тут же узнали в нем исчезнувшего несколько месяцев назад Эака) и что-то ему сказал. Эак кивнул. После этого они оба сели в лимузин и уехали.

«Вот тебе и раз, — сказал Миртил и тут же завел свою волынку: — Ох, старички, не нравится мне это. Кто как, а я уезжаю. Дай пять, Феб, не поминай лихом. Мы с тобой хорошо прожили все эти годы, соседом ты был душевным, слова худого не скажу, грех жаловаться, так что…» Впервые в жизни я не нашелся, что ответить соседу. Мало того, мне вдруг захотелось тоже погрузиться на какую-нибудь телегу. С вещами и Гермионой.

На душе стало совсем скверно. Разговоры о хлебе и табаке, закрытие пунктов приема желудочного сока. Напившийся до бесчувствия трезвенник Минотавр. Опять же, пенсию уже две недели как не выплачивают. Вот тебе и порядок вкупе со стабильностью…

«Опять казначей выпутался, сволочь, — сказал желчный Парал. — В позапрошлый раз, когда его собирались судить, сгорел городской театр. В прошлый — марсиане прилетели. А теперь вот Лаомедонта выпустили, да еще и Минотавр запил».

Мы некоторое время вяло обсуждали набивший оскомину вопрос о городском казначее, три года назад растратившем деньги, отпущенные на строительство городского стадиона, но до сих пор разгуливавшем на свободе, потому что следствие никак не могло прийти к концу — все время, действительно, что-то мешало.