Когда наш маленький караван перебирался через Янцзы, или Огромную реку, это напоминало переправу через серовато-коричневое море, такое широкое, что мы с трудом могли разглядеть темно-коричневую линию противоположного берега — побережье Манзи. Я чуть ли не отказывался поверить, что это были воды той же самой реки, через которую я мог перебросить камень к востоку от этого места, вверх по течению, в Юньнане и Тибете, там, где она называлась Джичу.

С этого момента мы ехали по землям, населенным преимущественно народом хань, но это была страна, которая много лет находилась под властью монголов. Поэтому, попав на территорию бывшей империи Сун, мы оказались среди хань, чей образ жизни, по крайней мере, еще не был подавлен или же затушеван более грубым и сильным монгольским сообществом. Конечно же, монгольские патрули сновали повсюду, следя за порядком, и в каждой общине имелся свой глава, который, хотя это обычно и был хань, был привезен из Катая и поставлен на эту должность монголами. Но все-таки еще прошло слишком мало времени, чтобы внести в жизнь страны какие-либо существенные изменения. И еще, поскольку жители Сун сдались и превратились в Манзи без всякого сопротивления, эту землю, во всяком случае, не опустошили, не разорили и не уничтожили. Она казалась мирной, процветающей и радовала глаз. Итак, с того самого момента, как мы высадились на побережье Манзи, я начал проявлять острый интерес к тому, что нас окружало, страстно желая увидеть, что же представляли собой хань, как говорится, в чистом виде, у себя на родине.

Наиболее примечательной особенностью этого народа оказалась их неправдоподобная изобретательность. Раньше я был склонен охаивать это их хваленое достоинство, часто обнаруживая, что изобретения и открытия хань были столь же бесполезными, например, как круг, разделенный на триста шестьдесят пять с четвертью сегментов. В Манзи я увидел все под несколько иным углом зрения. Мудрость хань как нельзя лучше продемонстрировал один процветающий землевладелец, который провез меня по своим владениям, как раз неподалеку от города Сучжоу. Разумеется, в качестве переводчика меня сопровождал писец.

— Огромное поместье, — сказал наш хозяин, разведя руками.

Возможно, так оно и было в стране, где средний крестьянин владел жалким му или двумя земли. Подобное поместье можно было бы счесть до нелепости крошечным где-нибудь в Европе — скажем, в Венеции, где владения измерялись в огромных zonte. Все, что я увидел, был надел земли, на котором едва могла поместиться лачуга в одну комнату — его «загородный дом». У землевладельца имелся довольно большой особняк в Сучжоу — с крошечным огородом и садом рядом с хижиной, с единственной решеткой, увитой виноградом, какими-то свинарниками, прудом, не больше, чем самый крошечный пруд в дворцовом саду Ханбалыка, с редкими деревьями, чьи ветви и сучья напоминали указатели, которые я принял за обыкновенную шелковицу.

– Что у вас здесь творится? – резко спросил он Врону.

— Kan-kàn! Смотрите! Это мои фруктовый сад, свинарник, виноградник и пруд с рыбой! — хвастался землевладелец, словно описывал огромные плодородные процветающие угодья. — Я получаю шелк, свинину, ловлю рыбу zu-jin, произвожу виноградное вино — то есть имею все четыре основных составляющих изысканной жизни.

Капитан приложил руку к козырьку.

– По-видимому, серьезные беспорядки, пане полковник. Мой вахмистр пристрелил одного рабочего, оказавшего сопротивление. И вот на заводе отказались работать, митингуют. Я послал туда Зарембу… – внешне спокойно рапортовал Врона.

Звучало это красиво, но я заметил, что, кажется, здесь слишком мало места, чтобы получать достаточно большое количество всего этого, к тому же мне показалось, что вышеупомянутый квартет подобран довольно странным образом.

Эдвард зло кусал губы.

— Почему же, каждая из его составляющих поддерживает и увеличивает остальные, — ответил хозяин с некоторым удивлением. — Поэтому-то и не требуется слишком много места, чтобы получить щедрый урожай. Вы же видели мое жилище в городе, куян Поло, поэтому вы должны знать, что я вполне состоятельный человек. Все мое благополучие проистекает от этого поместья.

– Кто это гудит? Почему вы допустили до сих пор этот набат? Что, они захватили завод?

Я не смог этого отрицать, поэтому вежливо спросил, не может ли он пояснить свои методы ведения хозяйства, потому что они, похоже, искусны. В ответ хозяин заявил, что на этом крошечном участке он выращивает редиску.

Врона немного опустил руку. Ему было неприятно стоять навытяжку. Он ожидал разрешения стать вольно, как это всегда водилось между старшими и младшими офицерами из вежливости.

Это совершенно сбило меня с толку, и я пробормотал:

– Нет, на заводе наши охранники. Но один из кочегаров засел в котельной, и до сих пор его не удается выкурить оттуда.

— Вы не упоминали редиску среди составляющих изысканной жизни.

Могельницкий со сдержанной яростью ударил рукой по эфесу палаша.

— Нет, нет, куян, это не для еды и не на продажу. Редиска необходима для хранения винограда. Если вы зароете виноград в ларе между корнями редиски, то он останется свежим, сладким и вкусным в течение нескольких месяцев. Однако редиска — это только начало. Послушайте дальше.

– Один человек, говорите? Послушайте, капитан, что это – насмешка? Один человек будоражит весь город, а вы спокойно наблюдаете.

Он продолжил свой рассказ, и выяснилось, что ботва от редиски идет на корм свиньям. Свинарники располагались выше зарослей шелковичных деревьев, между которыми были проложены покрытые черепицей канавки; таким образом, отбросы стекали вниз по холму и удобряли деревья. Летняя зелень деревьев кормила шелковичных червей, а осенью, когда листья деревьев становились бурыми, они тоже шли в пищу свиньям. В то же самое время отходы шелковичных червей были прекрасным кормом для рыбы zu-jin, их испражнения удобряли дно пруда — ил, который извлекали время от времени и удобряли им виноградную лозу. И поэтому — kan-kàn! ecco! смотрите! — в этой крошечной вселенной все живые создания были связаны друг с другом и потому процветали сами и делали процветающим землевладельца.

За окном выл гудок, мощный, неутомимый. Это выводило Могельницкого из себя.

— Остроумно! — воскликнул я совершенно искренне.

Врона стоял перед ним неподвижно, как истукан, с застывшей на лице гримасой. Эдвард лишь теперь заметил свою оплошность.

Разумеется, не все хань в Манзи проявляли столь выдающиеся способности, но даже представители низших классов здесь были очень разумны. Любой крестьянин-хань мог легко определить время дня. Правда, в моей родной Венеции люди тоже ориентируются по высоте солнца. Однако здесь даже находившаяся в доме жена крестьянина могла совершенно точно сказать, когда наступит время начать готовить ужин, просто взглянув в глаза домашней кошке и определив, насколько расширились ее зрачки при тусклом освещении. Простые люди в Манзи тоже усердны, бережливы и невероятно упорны. Ни один местный крестьянин, например, никогда не покупает вилы. Он находит дерево, на котором есть ветка, завершающаяся тремя гибкими отростками, связывает их параллельно друг другу и несколько лет ждет, пока они не вырастут и не станут жесткими, а затем отпиливает ветку, и у него появляется инструмент, который прослужит долго ему и, возможно, даже его внукам.

– Вольно! Ведь вы же понимаете, что теперь не до этого, – раздраженно махнул он рукой.

Врона молча опустил руку.

Но особенно я был поражен устремлениями и настойчивостью одного крестьянского паренька, которого здесь встретил. Большая часть местного населения была тогда безграмотна и до сих пор продолжает таковой оставаться, но этот парень каким-то образом выучился читать и решил вырваться из нищеты; он начал брать на время книги, чтобы их изучить. Поскольку парнишка не мог пренебрегать своей работой по хозяйству — он был единственной опорой престарелых родителей, — то привязывал книгу к рогам своего быка и читал ее в то время, когда вспахивал поле. Ночью из-за того, что в этой семье не могли себе позволить даже масляного светильника, он читал при свете светлячков, которых насобирал днем в бороздах.

За окном что-то затрещало, словно ломали сухие сучья, и смолкло. Могельницкий быстро подошел к окну.

Я не собираюсь утверждать, что все хань в Манзи были воплощением добродетели и всевозможных талантов. Я видел также и вопиющие проявления глупости и даже безумия. Однажды мы остановились на ночь в деревне, где отмечали какой-то религиозный праздник. Повсюду раздавались музыка и песни, люди танцевали, яркие огни загорались так часто, что тьма ночи отступила перед громом и вспышками «огненных деревьев» и «пламенных цветов».

– Это Заремба прокладывает себе дорогу, – объяснил Врона.

Центром всего этого праздника был стол, установленный на деревенской площади. Он просто ломился от подношений богам: образчиков лучших продуктов сельского хозяйства, бурдюков с pu-tao и mao-tai, тушек забитых поросят и ягнят, прекрасно приготовленных яств, красивых ваз с цветами. Среди всего этого изобилия имелся промежуток: в центре стола было зачем-то вырезано отверстие. Все жители деревни, один за другим, залезали под стол и просовывали в это отверстие голову, на какое-то время застывая в нелепой позе, а затем вылезали, освобождая место для следующего. Когда я в изумлении поинтересовался, что все это могло означать, мой писец спросил кого-то, а потом объяснил:

Могельницкий обернулся к нему.

– Как ведут себя немцы из эшелона?

— Боги посмотрят вниз и увидят все приношения, которыми их осыпали. Среди приношений есть и головы. Поэтому каждый житель деревни уходит уверенный — боги увидели, что он уже умер, и теперь вычеркнут его имя из своего списка смертных, которых они должны поразить болезнями и страданиями.

– Пока ничего. В город ходят не меньше, чем взводом. Всегда наготове. К эшелону никого не подпускают… Их человек семьсот. Четыре орудия, бронеавтомобиль. Разложения не заметно, офицеры на местах… И магазинах они забрали все продовольствие и расплатились расписками. Я приказал полицейским их не трогать, а магазины закрыть. Если будут ломиться силой, то придется что-нибудь предпринять.

Помнится, я тогда не сдержался и рассмеялся. Но мне пришло на ум, что, как бы глупо эти люди себя ни вели, они, по крайней мере, демонстрировали свою глупость весьма остроумно. После того как я некоторое время пробыл в Манзи, я не переставал восхищаться бесчисленными примерами мудрости хань, а испытав скорбь от столь многочисленных примеров их глупости, я со временем пришел к следующему заключению. Хань обладали изумительным умом, усердием и воображением. Но у них имелся один серьезный недостаток: они слишком часто растрачивали эти способности на фанатические обряды своих религиозных верований, которые казались мне просто ужасающе бессмысленными. Если бы хань не были столь озабочены своими идеями благочестия и не так стремились отыскать «мудрость вместо знания» (как однажды пояснил мне придворный математик), то, думаю, эта нация могла бы вершить великие дела. Если бы они не падали все время почтительно ниц — положение, к которому их призывали одна правящая династия за другой, — хань вполне могли бы и сами к этому времени уже стать правителями всего мира.

– Да, да, их не надо трогать, – сказал Могельницкнй уже менее раздраженно. – Скажите, как по-вашему, – это все «их» работа?

Крестьянский паренек, с которым я разговаривал до этого, тот самый, чьей предприимчивостью и старанием я так восхищался, сильно упал в моих глазах, когда мы продолжили наш разговор. Вот что он рассказал мне через моего писца:

Врона понял, о ком говорит полковник.

— Моя страсть к чтению и сильное желание выучиться могут причинить страдания моим престарелым родителям. Они способны расценить мои устремления как чрезмерную заносчивость…

– Конечно. Одно воззвание чего стоит. Но все же не убей вахмистр этого хлопа, я думаю, было бы тихо.

— Но что же плохого в стремлении к знаниям?

– А вам что-либо удалось узнать?.. Кто это напечатал?

– Пока ничего.

— Мы следуем учению Конфуция, а одна из его заповедей состоит в том, что человек низкого происхождения не должен осмеливаться возвышаться над предписанным ему положением в этой жизни. Однако относительно того, что я делаю, мои родители все-таки не возражают, потому что чтение дает мне возможность также доказать свое сыновнее благочестие, а другая заповедь Конфуция гласит, что родителей надо почитать превыше всего. Поэтому, поскольку я каждую ночь так стремлюсь заняться своими книгами и светляками, то удаляюсь спать первым. Я заставляю себя лежать на своей подстилке совершенно неподвижно, пока читаю, так, чтобы все москиты в доме могли свободно сосать мою кровь.

Могельницкий прошелся из угла в угол, что-то решая. Затем подобрал палаш, сел к столу.

Я моргнул и сказал:

– Вот что, пане капитане, – сказал он решительно.

— Ничего не понимаю.

– Слушаюсь. – Врона опять вытянулся.

– Вы понимаете, пане Врона, если мы допустим такую обстановку в городе еще на один-два дня, то…

— Видите ли, к тому времени, когда мои престарелые родители устроят свои старые тела на подстилках, москиты уже напьются крови и не будут им досаждать. Да, мои родители часто хвастаются этим перед нашими соседями, я служу примером всем остальным сыновьям.

– Понимаю, – ответил Врона.

Я произнес недоверчиво:

Могельницкий поднялся. Он поправил рукой высокий, обшитый золотым жгутом воротник шинели, словно ему было трудно дышать, и докончил свою мысль:

— Изумительно. Старые глупцы хвастаются перед соседями тем, что ты позволяешь москитам съесть себя заживо, а не тем, что стремишься улучшить свою жизнь?

– Так будьте добры приступить к делу. Прежде всего – приказываю сегодня ночью расстрелять всю эту шваль в тюрьме. Выведите их за город куда-нибудь подальше. Пусть завтра об этом расклеят во всем городе извещение от моего имени.

— Ну, одно дело деяния того, кто послушно следует заповедям Конфуция, тогда как…

– Слушаюсь.

Я только и сказал:

– Затем, если кто-нибудь высунет нос на улицу после семи часов вечера, – расстреливайте! – Эдвард с силой натянул перчатку на руку. – Надо загнать скот в стойла. Стадо есть всегда стадо. На то и существует плетка.

— Вах! — А затем отвернулся и пошел от него прочь. Родитель, который настолько равнодушен ко всему, что не способен даже сам прихлопнуть москитов, похоже, не заслуживает уважения, а его капризы — внимания или же того, чтобы его оберегали. Поскольку я христианин, то ни в коем случае не ставлю под сомнение преданность отцу и матери, но нельзя же возлюбить в этом мире одних только своих родителей и никого больше. Будь так, ни у одного сына на свете никогда бы просто не оказалось времени и возможности произвести собственного сына, который бы его почитал.

За окном завывал гудок.

Этот Конфуций (или Кун-цзы), о котором говорил парнишка, был древним философом, основателем одной из трех основных религий хань. Эти три религии хотя и делились на многочисленные соперничающие и враждующие секты, но при этом между собой сильно перемешались. Они также переплетались с остатками других мелких культов — поклонение богам и богиням, демонам и демоницам, духам природы, древним суевериям, однако основных религий здесь все-таки было три: буддизм, даосизм и конфуцианство.

– И чтобы я больше не слыхал от вас, пане капитане, таких ответов… Вроде того, что вы не могли справиться с одним человеком, который все-таки воет до сих пор.

– Там Заремба. Гудок должен прекратиться, папе полковник.

Я уже упоминал о буддизме, который заключался в избавлении человека от неподвижности этого мира путем постоянных перерождений и устремления к забвению в нирване. Я также упоминал о даосизме. «Дао» обозначает «путь», и на пути этом человек надеется слиться с окружающим его миром и счастливо жить с ним в гармонии. Заповеди же конфуцианства имеют меньше отношения к «сейчас и после», чем к «раньше». Говоря проще, последователь буддизма заглядывает в пустоту будущего. Последователь даосизма старается насладиться полным событий настоящим. Приверженец конфуцианства имеет дело преимущественно с прошлым, старым и мертвым.

Могельницкий, не слушая его, пошел к двери.

– Вы поедете со мной.

Конфуций проповедовал уважение к традициям, и именно на традициях и основаны его заповеди. Он предписал, чтобы младшие братья почитали старших, жена — своего мужа, все почитали своих родителей, те же, в свою очередь, — старейшин общины и так далее. В результате этого наибольшего почитания удостаивались не лучшие, а старейшие. Человек, который одержал победу над свирепыми чужаками или же достиг какого-либо высокого положения, ценился гораздо меньше, чем какая-нибудь репа, которая росла себе спокойно и ничего не делала, просто долго просуществовала и дожила до древнего возраста. Всего того уважения, что по праву принадлежит самым искусным, удостаивали прозябающую древность. Я не считал это разумным. Я знал достаточно старых глупцов — и не только среди жителей Манзи, — чтобы понять, что возраст отнюдь не является залогом неизбежной мудрости, гордости, авторитета или достоинства. Годы не могут дать этого. Прожитые годы должны быть наполнены опытом, знанием, достижениями и преодолением трудностей. А далеко не каждый человек может этим похвастаться.

Стоящий на часах жандармский капрал отдал им честь и, когда они сошли вниз, вошел в кабинет Вроны и сел у телефона.

Поклонение предкам в Манзи доводили до абсурда. Ведь если живого старца так почитали, то его собственные отец или дед, хотя и давно умершие, были еще старше — no xe vero? — и их следовало почитать еще больше. Уж не знаю, может, приверженцы Конфуция что-нибудь не так поняли, но только эти заповеди пропитали сознание всех хань, включая и тех, кто признавал буддизм, даосизм, монгольского бога Тенгри, исповедовал несторианскую версию христианства или другие мелкие религии. Люди рассуждали так: «Кто знает? Может, это и не поможет, но и не повредит». Даже такие вполне разумные хань, которые обратились в несторианское христианство — никогда не делающие ko-tou перед другим каким-нибудь нелепым толстым идолом-божеством, или костями прорицателя-шамана, или дающими советы палочками-дао, или чем-нибудь еще, — даже они считали не лишним сделать ko-tou перед своими предками. У человека может не быть имущества, но даже самый обнищавший бедолага имеет целую нацию предков. Оказывая полное уважение им всем, любой живой хань в результате постоянно распростерт ниц — если не буквально, то наверняка в своем взгляде на жизнь.

Перед штабом выстроился взвод кавалерии.

Владислав Могельницкий ездил перед строем, прилипая толстым задом к седлу, то и дело поправляя обшитую серебром конфедератку. Увидев брата и Врону, дал шпоры коню и закричал, срываясь на визг:

У хань есть слово «mian-tzu», которое буквально означает «лицо». Однако поскольку хань редко позволяют своим чувствам отразиться на их лицах, то слово это стало обозначать чувства, которые находятся внутри, спрятанные за этим лицом. Оскорбить человека, унизить или же сразить его означает у хань заставить его «потерять лицо». Ранимость его чувствительного «лица» сохраняется до могилы и всю последующую вечность. Если сын отказывается вести себя так, чтобы не опозорить или не задеть чувствительных «лиц» его живых старших родственников, его еще больше станут порицать за то, что он ранил отдаленные «чувствительные лица» мертвых. Потому-то все хань живут так, словно за ними наблюдают, внимательно изучают и судят их поведение все многочисленные поколения умерших родственников. Это могло бы стать и полезным суеверием, заставь оно потомков совершить такой подвиг, которому рукоплескали бы все их предки. Но, увы, ничего подобного не происходит. Все хань лишь постоянно волнуются по поводу того, как бы случайно не навлечь на себя неодобрения мертвых. Жизнь целиком посвящается тому, как бы избежать редких неверных действий, это считается единственно правильным, — или же вообще избежать всяких действий.

– Взвод, сми-и-и-рно!

Вах!

Эдвард сунул ногу в стремя, сделал усилие, чтобы «легко» вскочить в седло.

«Старею, что ли? Эти парижские лимузины отучили даже ходить, – с досадой подумал он и поморщился от боли. – А тут еще этот геморрой! Совсем не для кавалериста…»

Глава 3

Врона подъехал к нему.

Город под названием Сучжоу, через который мы проехали по пути на юг, оказался очень красивым, и нам было чуть ли не жаль покидать его. Но когда мы достигли цели нашего путешествия, города Ханчжоу, то обнаружили, что он еще красивей и изящней. Есть одна поговорка, которую знают даже те хань, которые живут очень далеко и никогда не бывали в обоих этих городах:

– Посмотрим, какие там «серьезные беспорядки», – иронически сказал Эдвард и прикоснулся шпорами к бокам лошади.



Shang ye Tian tang,
Zhe ye Su, Hang!



Владислав взвизгнул команду, и сзади нестройно зацокали копыта.

Это можно перевести так:

Первую толпу они встретили у аптеки.



Небеса от тебя и меня далеко,
Но для нас на земле есть Сучжоу и Ханчжоу!



– В чем дело? – резко крикнул Эдвард, чувствуя, что у него запрыгала правая бровь.

Ближе всех к нему стояла полная интеллигентная дама, прилично, но бедно одетая.

Как я уже говорил, Ханчжоу в одном отношении походил на Венецию: его со всех сторон окружала вода и насквозь пронизывали водные пути. Он одновременно был и речным и морским городом, но не портом. Ханчжоу располагался на северном берегу реки, которая называлась Фучуньцзянь; в этом месте река расширялась, мелела и веерообразно устремлялась на восток от города в виде многочисленных ручейков по всей территории обширной, широкой ровной дельты из песка и гальки. Эта пустынная дельта растянулась примерно на две сотни ли, от Ханчжоу и до того места, которое большую часть времени представляло собой отдаленное побережье Китайского моря. (Я вкратце объясню, что имею в виду под «большей частью времени».) Поскольку морские суда не могли пройти по этому огромному песчаному мелководью, в Ханчжоу не имелось благоприятных условий для порта, только молы, которые были необходимы для управления, со сравнительно немногочисленными и маленькими лодками, курсировавшими по реке в глубь города.

– Сюда привезли троих раненых… Одной женщине глаз выбили, – ответила она по-польски и как-то виновато улыбнулась.

Все главные улицы Ханчжоу были каналами, которые отходили от берегов реки в сторону города, пронизывали и огибали его. В некоторых местах эти каналы превращались в широкие озера со спокойной и гладкой, как зеркало, водной поверхностью. Посреди этих озер имелись островки с общественными парками, все они были полны цветов, птиц, павильонов и флагов. Улицы поменьше были аккуратно вымощенными, широкими, но извилистыми и запутанными; они горбились над каналами в виде богато украшенных высоких мостов, которых было такое количество, что я не мог сосчитать. На каждом повороте улицы или канала можно было увидеть на возвышениях тщательно сделанные ворота, или шумный базар, или же пышное сооружение храма, или же дом в десять-двенадцать этажей с характерно изогнутыми свесами крыши.

– Кто их ранил?

Дама смутилась и не нашла, что ответить.

Придворный архитектор Ханбалыка однажды рассказал мне, что в городах у хань никогда не бывает прямых улиц, потому что простые люди имеют глупость верить, что демоны могут перемещаться только прямо, и потому хань пытаются им помешать, заставляя улицы петлять. Честно говоря, мне показалось, что хань, прокладывая свои улицы в любом городе — включая также и водные улицы Ханчжоу, — обдуманно подражали своей манере письма. Городской базар — любой, а в городе, подобном Ханчжоу, их было огромное множество — представлял собой прямоугольную площадь, которая была окружена улицами с поворотами, изгибами и волнообразными ответвлениями, плавными или резкими — точно такими же, какие делает кисть при написании иероглифов. Моя личная печать могла бы стать прекрасным планом какого-нибудь обнесенного стеной ханьского города.

– Тут на конях приезжали ваши же, господин офицер.

– Бьют народ ни за что ни про что…

Ханчжоу был, как и подобает столице, очень цивилизованным и передовым и мог во многом служить примером хорошего вкуса. На улицах его встречались высокие вазы, в которые владельцы домов или лавок ставили цветы, чтобы доставить удовольствие прохожим. В это время года повсюду красовались ослепительные хризантемы. Этот цветок, между прочим, был национальной эмблемой Манзи, которая повторялась на всех официальных указателях, документах и тому подобном; хань почитали хризантему, потому что ее пышное соцветие было очень похоже на солнце с лучами. Еще на улицах кое-где были развешаны таблички с пометками — так объяснил мне писец — «Сосуд для почтительного сбора священных бумаг». В него складываются, сказал он, все обрывки бумага с написанным на них текстом. Обычно мусор просто выметали и убирали, но написанное слово ценилось здесь столь высоко, что такие бумага доставляли в специальный храм и там проводили особый ритуал их сжигания.

Врона резко повернул лошадь в сторону, откуда слышались голоса.

– Кто это сказал?

Однако Ханчжоу походил также на процветающий торговый город, в некотором отношении довольно кричащий и пышный. Казалось, что самый последний человек на улице, кроме покрытых пылью только что прибывших путешественников вроде нас, был разодет в богатые шелковые и бархатные наряды и увешан драгоценностями. Хотя почитатели Ханчжоу называют этот город «раем на земле», жители других городов из зависти именуют его «котлом для переплавки денег». Еще я видел на улицах при свете дня медленно прогуливающихся молодых женщин для утех, хань называют их «полевыми цветами». Было в Ханчжоу и великое множество винных и чайных лавок с названиями вроде «Чистое удовольствие», «Источник свежести», «Райский сад Джанет» (для того, чтобы потрафить мусульманам, местным и приезжим) — в некоторых из них на самом деле можно было купить вино и чай, но преимущественно там торговали «полевыми цветами».

В толпе началось движение. Из задних рядов уже удирали.

– Займитесь ими, – сквозь зубы процедил Эдвард и двинул лошадь вперед.

Названия улиц и достопримечательностей в Ханчжоу были чем-то средним между хорошим вкусом и безвкусицей. Многие были просто поэтическими: один парк на острове назывался Павильоном, над Которым на Рассвете Летают Цапли. Некоторые названия были связаны с местными легендами: один храм, например, именовался Священный Дом, Который Вознесся к Небесам. Некоторые названия были краткими и описательными: канал, известный как Тушь для Питья, вовсе не был полон туши, он был чистым. Название происходило от расположенных на его берегу школ: хань под питьем туши подразумевают обучение. Некоторые названия были излишне цветистыми: переулок Цветов, Сделанных из Цветных Перышек Птиц — коротенькая улочка с лавками, в которых делали головные уборы. А кое-какие названия были просто неуклюжими: главная дорога, которая шла из города вглубь, была увешана указателями с надписями «Мощеная улица, которая проходит между огромных деревьев, падающих водопадов и поднимается к древнему буддистскому храму на холме».

Толпа расползлась перед ним, как мягкое тесто, в которое всунули кулак.

Еще Ханчжоу напоминал Венецию тем, что в нем тоже не разрешалось пускать больших животных в центр города. В Венеции любой прибывший в город всадник должен привязать своего коня на campo[231] на северо-востоке острова и дальше продолжить путь на гондоле. Точно так же, приехав в Ханчжоу, мы оставили наших лошадей и вьючных ослов в караван-сарае в окрестностях города и не торопясь отправились пешком — по улицам, через мосты, — а рабы следом несли необходимые нам вещи. Когда мы пришли к огромному дворцу — резиденции вана, нам пришлось даже оставить снаружи свою обувь. Встретивший нас у входа управляющий заверил, что у хань так принято, и выдал всем мягкие шлепанцы, которые носили внутри дворца.

– Эй, вы! Марш по домам! Если еще хоть одна стерва появится на улице, то пусть простится с головой!

Ваном Ханчжоу был недавно назначен еще один из сыновей Хубилая, Агячи, который оказался чуть старше меня. Его уже предупредил о нашем приезде посланный вперед гонец, и он приветствовал меня чрезвычайно тепло: «Sain bina, sain urkek», к Ху Шенг Агячи обратился почтительно, как к «sain nai». Мы вымылись с дороги, переоделись в более подходящие наряды и присоединились к Агячи на пиру, который он устроил по случаю нашего приезда. Меня хозяин усадил справа от себя, а Ху Шенг — слева, а не за отдельный стол для женщин. Немногие обращали внимание на Ху Шенг, когда она была рабыней, потому что, хотя тогда она была не менее красива, но одевалась так, как предписывалось рабыне, и вела себя скромно. Теперь же, став моей возлюбленной, Ху Шенг одевалась так же богато, как и любая благородная дама, но только исходящий от нее внутренний свет заставлял людей обращать на нее внимание — окружающие смотрели на нее с одобрением и восхищением.

– Пане подпоручик, прикажите дать им плетей… – услыхал Эдвард за своей спиной приказ Вроны.

Он резко дернул поводья и поскакал.

Стоявшие на столе местные блюда приятно пахли и были вкусными, но немного отличались от тех, что приняты в Катае. Хань, уж не знаю почему, не любят молока и молочных продуктов, которые так сильно нравятся их соседям тибетцам и монголам. Поэтому здесь отсутствовали масло, сыр, кумыс или арха, но было множество других незнакомых блюд, которые возмещали их с лихвой. Когда слуги положили мне в тарелку нечто под названием «цыпленок mao-tai», я подумал, что сейчас захмелею, но он не был хмельным, всего лишь восхитительно нежным. Слуга в пиршественном зале объяснил, что цыпленка вовсе не готовили в этом крепком напитке, а только убили с его помощью. Если давать цыпленку пить mao-tai, сказал он, то цыпленок станет мягким, как это происходит с человеком, который расслабил все свои мышцы, он умирает, пребывая в блаженстве, и после того, как его приготовят, становится очень нежным.

«А неприятная эта служба жандармская. Грязная работа!» – брезгливо поежился он. Такое же ощущение брезгливости испытал он впервые, когда поймал вошь у себя за воротом во время своих переходов через фронты.

Там были также пирог и блюдо из квашеной капусты, такой мягкой, что я похвалил ее — и все надо мной засмеялись. Сотрапезники сообщили мне, что на самом деле это крестьянская еда, которая впервые была приготовлена много лет назад как дешевая и доступная кормежка для строителей Великой стены. Однако другое блюдо с поистине звучавшим по-крестьянски названием, «рис попрошайки», похоже, не было доступно большинству крестьян, потому что оказалось приготовлено из кусочков и остатков пищи на кухне, перемешанных вместе. Однако это придворное risotto выглядело богато и изысканно. Рис был всего лишь связывающим веществом для разного рода моллюсков, кусочков свинины и говядины, трав, побегов бобов, бамбука и кусочков различных овощей. Мало того, все блюдо было желтого цвета — благодаря лепесткам гардении, а не шафрана. Торговый дом Поло еще не начал торговлю в Манзи.

Врона нагнал его.

– Я думаю, пане полковник, вам не следует одному далеко отъезжать от взвода. Сейчас пан Владислав справится там, и мы двинемся вперед.

Там были рассыпчатые хрустящие весенние рулеты из яиц, заполненных приготовленными на пару головками клевера и маленькими золотыми рыбками zu-jin, целиком поджаренными; рулеты эти можно было съесть в один прикус. Там были вермишель, приготовленная разными способами, и сладкие кубики из охлажденной гороховой пасты. Стол был уставлен подносами с местными деликатесами, в конце концов я попробовал все — сначала я пробовал, а уж потом интересовался, из чего это сделано, поскольку названия блюд испортили бы мне аппетит. Сюда входили языки уток в меду, кубики змеиного и обезьяньего мяса с подливкой из чабера, копченые морские личинки, голубиные яйца, приготовленные с гарниром, выглядевшим как серебряная паста (в действительности это было блюдо из сухожилий плавников акул). На десерт нам подавали большие ароматные плоды айвы, золотистые груши величиной с яйцо птицы Рухх и ни с чем не сравнимые дыни hami, а еще слегка замороженные мягкие конфеты, как сказал слуга — из «снежков и абрикосовых цветков». Запивали все это вином kao-liang, по цвету напоминающим янтарь, другим вином — розовым, совсем как губы Ху Шенг, и самой лучшей разновидностью местного чая, который носил название «драгоценный чай грома».

– Ну, для этого стада хватит пока одной нагайки, – с презрением ответил Эдвард.

– Да, но если хоть один из них швырнет камнем…

После того как мы закончили ужин супом, настоящим бульоном приготовленным из зрелых слив, из кухни появился повар. Мы выказали ему нашу благодарность и перебрались в другой зал, чтобы обсудить там наши дела. Нас было приблизительно около дюжины человек или около того: ван и его министры (все они были хань, но лишь немногие находились на этой должности во времена империи Сун). Большинство из них прибыли из Катая и поэтому умели говорить на монгольском языке. Все они, включая Агячи, носили длинные, до пола, прямые, изящно расшитые халаты, с просторными рукавами, в которые можно убирать руки. Первым делом ван заметил, что я могу носить любой костюм, какой пожелаю, — в тот день я был одет в любимый мною персидский наряд с аккуратным тюрбаном на голове и блузой с узкими манжетами на рукавах; для улицы у меня имелся плащ. Однако ван сказал, что для официальных встреч я должен сменить тюрбан на ханьский головной убор, какие носили он сам и его министры.

Крики сзади стихли. Взвод приближался к ним. Улица была пуста.

Это было что-то вроде неглубокой цилиндрической коробочки для пилюль, с пуговицей на верхушке, именно эта пуговица и была отличительным знаком для определения положения присутствующих в комнате. Там находились, как я выяснил, девять разных министров, но все они были одеты столь богато и выглядели так величественно, что о скромных значках в виде пуговиц не стоило и говорить. Только пуговица на головном уборе Агячи представляла собой рубин. Он был довольно большой и стоил целое состояние, но обозначал всего лишь самый высокий здешний титул — ван — и был намного меньше, скажем, золотого мориона Хубилая или scufieta венецианского дожа. Я был удостоен головного убора с коралловой пуговицей, которая обозначала следующий по значимости пост — куян. У Агячи уже был приготовлен для меня головной убор. Остальные министры носили различные пуговицы — символы должностей, которые были ниже рангом: сапфир, бирюза, хрусталь, перламутр и так далее. Однако мне понадобилось довольно много времени, чтобы научиться определять их с первого взгляда. Я развернул свой тюрбан и надел на голову коробку для пилюль. Все заметили, что я очень похож на куяна, только один старый хань пробормотал:

– Все это раньше делала полиция, а теперь, как видите, самим приходится очищать улицы от этого навоза.

— Вам надо бы потолстеть.

Врона злорадно улыбнулся. «Привык небось жар чужими руками загребать, штабная крыса! Ничего, они с тебя спесь собьют немножко… Подожди, не то еще будет», – с каким-то удовольствием подумал капитан.

Я спросил почему. Агячи рассмеялся и пояснил:

Врона всю войну провел в окопах. Был дважды контужен. С трудом дослужился до чина капитана. Он происходил из разорившейся помещичьей семьи.

— Манзи полагают, что дети, собаки и правительственные чиновники должны быть толстыми. Они опасаются, что худые чиновники будут злыми. Но не обращайте внимания, Марко. Считается, что толстый чиновник не станет красть из казны или брать взятки. Любой правительственный чиновник — толстый или худой, уродливый или красивый — все равно всегда является объектом ругани.

Неудачник и жизни, на войне он ожесточился до последней черты. Он ненавидел серую солдатскую массу, но ненавидел также и тех, кто за спиной фронта пьяно прожигал жизнь в далеких штабах, городах, наслаждаясь всем, что ему было недоступно. У него не было ни денег, ни связей, могущих вытащить его из окопной грязи туда, в тыл, к угарной и веселой жизни. Попав в плен к австрийцам, он даже обрадовался, так как избегал опасности получить пулю в спину от своих же солдат, ненавидевших его за жестокость. В Австрии его как поляка завербовал в свой легион Пилсудский. И Врона опять принялся за ремесло профессионального убийцы, только уже по ту сторону фронта, сменив цвет мундира и кокарду. Когда немцы, не поладив с Пилсудским, посадили его в Магдебургскую крепость (конечно, комфортабельно обставив это бутафорское заключение), а его легион расформировали, Врона сбежал в Варшаву, не желая больше драться в австрийской армии. В Варшаве его нащупали вербовщики польской войсковой организации,[15] а затем вместе с поручиком Зарембой откомандировали к Могельницкому на Волынь.

Тот же старик снова пробормотал:

— Еще, куян Поло, вам следует покрасить волосы в черный цвет.

– А вот опять сборище! – крикнул Эдвард. Врона поднял голову. На перекрестке, где сходились две центральные улицы, у закрытой булочной действительно была густая толпа. Врона обернулся и махнул рукой. Взвод перешел в карьер и выстроился за их спинами.

Я снова спросил почему, потому что его собственные волосы были седыми. Он ответил:

Из толпы неслись крики:

— Все манзи питают отвращение и боятся kwei — злых демонов, — и все манзи верят, что у kwei такие же светлые рыжеватые волосы, как у вас.

– Почему хлеб не продают?

Ван снова рассмеялся.

– Что это такое? Сдыхать, что ли, с голоду?

— Боюсь, тут виноваты мы, монголы. У моего великого прадеда Чингиса был орлок по имени Сабатай. Сей монгольский полководец много чего уничтожил в этой части мира, поэтому именно его больше всех ненавидели хань, у него как раз и были светлые, с рыжеватым отливом волосы. Не знаю, как выглядели kwei прежде, но со времен Сабатая они стали выглядеть как он.

Чтобы освободить место для взвода, Эдварду надо было или отъехать в сторону, или пробиться через толпу. Он с силой ударил коня шпорами. Горячий конь вздыбился. Испуганный крик женщин и детей, возмущенные возгласы – все это не остановило Эдварда. Самолюбие не позволяло ему отступить. Кусая от бешенства губы, он наехал на толпу.

Другой мужчина хихикнул и сказал:

– Да куда ж вы? Дети… смотрите, дети! – истерически закричала какая-то женщина.

— Оставьте свои волосы и бороду, как у kwei, куян Поло. Вне зависимости от того, чем вам придется здесь заниматься, вам наверняка поможет, если вас будут бояться и ненавидеть. — Он говорил по-монгольски довольно хорошо, но было видно, что он лишь недавно выучил этот язык. — Как уже заметил ван, все равно люди бранят всех правительственных чиновников. Представьте, из всех чиновников к сборщикам налогов питают самое сильное отвращение. Надеюсь, вы понимаете, как отнесутся к сборщику налогов — чужаку, который вдобавок забирает все для правительства завоевателей. Предлагаю распространить повсюду слухи, что вы и правда демон kwei.

Эдвард приподнялся на стременах, задыхаясь от нахлынувшей ярости.

Я удивленно взглянул на говорившего. Это был пухлый, приятной наружности хань средних лет; изящная золотая пуговица на головном уборе свидетельствовала, что он относится к седьмому рангу.

– Са-а-абли!.. – взвизгнул Владислав.

— Судья Фунг Вей Ни, — представил его Агячи. — Уроженец Ханчжоу, замечательный юрист и человек, народ глубоко почитает его за честность и ум. Мы рады, что он согласился остаться работать в том же суде, в котором заседал и во времена Сун. А я лично благодарен ему, Марко, за то, что он согласился стать вашим помощником и советником, пока вы пребываете при этом дворе.

Кто-то схватил лошадь Эдварда под уздцы. Это было последним толчком. Эдвард вырвал палаш из ножен. Еще секунда, и он размозжил бы голову наглеца. Резкий предостерегающий крик: «Zuruck!»[16] и мелькнувший у самой лошади красный околыш немецкой фуражки остановили его руку. Эдвард вырвал поводья. Только теперь он заметил в толпе нескольких немецких солдат, а в переулке военную повозку, по-видимому, приехавшую за хлебом.

— Я тоже очень рад, судья Фунг, — сказал я, и мы, сложив руки, слегка поклонились друг другу, как это было принято среди равных по положению, вместо того чтобы сделать ko-tou. — Я буду рад любой помощи. Взвалив на себя миссию по сбору дани в Манзи, я оказался совершенно невежественным всего в двух вещах. Я вообще ничего не знаю о Манзи. И я также совершенно не знаю, как собирать налоги.

Сзади Владислав доканчивал команду:

– …наголо!

— Ну! — проворчал седоволосый мужчина, на этот раз без всякой лести. — Ну, откровенность и отсутствие чванства, по крайней мере, являются какими-то новыми чертами, присущими сборщику налогов. Сомневаюсь тем не менее, что это поможет вам в вашей миссии.

– Отставить! – с бессильной злобой выкрикнул Эдвард.

Врона тоже заметил немцев. Они стояли теперь плотным рядом, преграждая ему дорогу, настороженно имдвинув вперед тяжелые винтовки с привинченными к ним короткими тесаками.

— Да уж, — сказал судья Фунг, — это поможет вам не больше, чем если бы вы потолстели или выкрасили в черный цвет волосы, куян Поло. Буду откровенен тоже. Я не вижу способа, с помощью которого вы сможете собрать с манзи налоги для ханства, если только не обойдете сами каждый дом или не пошлете делать это целую армию людей. Но армия, даже если держать ее на голодном пайке, обойдется вам дороже чем дань, которую вы сможете собрать.

От толпы не осталось почти ничего. Она разбежалась, освобождая улицу.

— В любом случае, — заявил Агячи, — у меня нет армии, чтобы отправить ее вместе с вами. Но я предоставил — для вас и вашей дамы — прекрасный дом в лучшем квартале города, вместе с целым штатом слуг. Когда вы будете готовы, мои слуги покажут вам, где он находится.

Только издали кое-кто из наиболее смелых наблюдал, чем окончится это неожиданное столкновение.

Я поблагодарил его, а затем сказал своему новому помощнику:

Гудок продолжал реветь. Он напоминал Эдварду о другой опасности. Кровь медленно отливала от его лица. Конечно, они могли смять эти несколько фигурок и темно-зеленых мундирах. Но за ними стояли четыре орудия, бронеавтомобиль и семьсот штыков. Приходилось жертвовать самолюбием и идти на компромисс. Это было мучительно. Но расчет всегда побеждал в Могельницком.

— Если я не могу сразу приступить к изучению своих обязанностей, то, возможно, я могу начать с изучения своего окружения. Не проводите ли вы нас в наш дом, судья Фунг, а по пути не покажете ли нам немного Ханчжоу?

– Что вам угодно? – сухо спросил он по-немецки того, кто схватил под уздцы его лошадь. Это был белобрысый лейтенант с голубыми близорукими глазами, которые настороженно следили за Эдвардом сквозь стекла пенсне.

— С удовольствием, — ответил судья. — Сначала я покажу вам самый захватывающий вид нашего города. Сейчас как раз подходящая фаза луны — да, близится тот самый час, когда начинается hai-xiao. Давайте поторопимся.

– Мне угодно, чтобы вы вложили свою саблю в ножны.

В комнате не было ни песочных, ни водяных часов, ни даже кота, поэтому я не знаю, каким образом он точно определил время, когда надо идти наблюдать hai-xiao, чем бы это hai-xiao ни оказалось. Но мы с Ху Шенг попрощались с ваном и его помощниками и небольшой компанией, прихватив также писца и рабов, покинули дворец вместе с судьей Фунгом.

Эдвард следил, как смешно подпрыгивал пучок усов под носом у лейтенанта, когда тот говорил.

— Мы возьмем лодку отсюда до вашей резиденции, — сказал он. — Баркас правителя ожидает нас на канале со стороны дворца. Но сначала давайте прогуляемся здесь, вдоль берега реки.

– Если вас это нервирует, то я могу оказать вам такую любезность, – съязвил Эдвард и не спеша вложил палаш в ножны, слегка порезав при этом палец. Зажимая другим пальцем порез, Эдвард выразительно посмотрел на лейтенанта, затем на солдат.

Лейтенант уже застегивал кобуру, в которую только что вложил револьвер.

Стояла прекрасная ночь, наполненная ароматом, светлая от мягкого сияния полной луны, поэтому мы наслаждались великолепным видом. Из дворца мы отправились по улице, которая шла параллельно реке. Та была окружена балюстрадой по пояс высотой, построенной преимущественно из каких-то камней странной формы. Они были округлыми, у каждого имелось отверстие в центре; все камни были величиной в обхват человека и в окружности равнялись моей талии. Они были слишком маленькими для жерновов и слишком тяжелыми, чтобы служить колесами. Для чего бы они ни использовались раньше, теперь их специально выставили на берегу друг за другом, а пространство между ними заполнили более мелкими камнями, что превратило балюстраду в монолитную стену с плоской вершиной. Я огляделся и увидел, что парапет уменьшается с другой стороны; вертикальная стена из камня высотой примерно с двухэтажный дом поднималась от поверхности воды внизу.

Затем он обернулся к солдатам, и резкая, как лай, команда вскинула винтовки солдат на спину.

Я сказал:

– С кем имею честь говорить? – задал, в свою очередь, вопрос немец.

— Я полагаю, река сильно разливается во время сезона наводнений?

– Полковник граф Могельницкий, – приложил руку к козырьку Эдвард.

— Нет, — ответил Фунг. — Город специально построен выше реки на этом берегу, принимая во внимание hai-xiao. Посмотрите вон туда, на восток, в сторону океана.

– Полковник? Позвольте спросить, какой армии? Я что-то не видел такой формы, – еще более прищурился лейтенант.

Таким образом мы с Ху Шенг и судья стояли, перегнувшись через парапет, и смотрели в сторону моря через плоскую, покрытую песком, освещенную луной дельту, которая простиралась до самого черного горизонта. Разумеется, океан был не виден. Он находился примерно в сотне ли от этого мелководья. Или же находился там обычно. Потому что теперь я начал улавливать оттуда легкий шум, словно конная армия монголов галопом скакала в нашу сторону. Ху Шенг потянула меня за рукав, что меня удивило, потому что она ничего не могла услышать. Но другой рукой, которая лежала на парапете, она сделала знак и вопросительно посмотрела на меня. Ясно: Ху Шенг снова почувствовала звук. Из какой бы дали он ни доносился, подумал я, должно быть, это настоящий гром, который сотряс каменную стену. В ответ я лишь пожал плечами, потому что ничего не мог объяснить. Фунг, очевидно, знал, что должно произойти, и совершенно не боялся.

– Польской армии, – медленно отчеканил Эдвард, чувствуя, что его опять охватывает ярость.

Он снова показал, и я увидел яркую серебряную линию, которая расколола тьму на горизонте. Прежде чем я успел спросить, что это, она приблизилась настолько, что я смог разглядеть: линия морской пены, сверкающей в свете луны, шла прямо на нас по песчаной пустыне, как строй закованных в серебряную броню всадников, а за ней словно бы устремилось все Китайское море. Как я уже сказал, эта отмель имела форму веера — в сотню ли величиной — в том месте, где она встречалась с океаном, ее узкая часть находилась здесь, в устье реки. Таким образом, наступающее море пришло в дельту. Оно словно обрушивалось на нее пеленой воды и пены, которая быстро сжималась, пока шла, нагромождалась, перемешивалась и становилась ярко-белой. Hai-xiao случилось столь быстро, что я даже не успел вскрикнуть от изумления. Внизу, устремившись прямо на нас, во всю ширину дельты стояла стена высотой с дом. Однако из-за сверкания пены она напоминала обвал, который быстро пронесся по долине в Юньнане, да и грохотала она точно так же.

– Польской армии? – удивленно переспросил лейтенант. – Нам неизвестна такая армия. – Короткие усики его опять прикоснулись к носу.

Я взглянул на реку под нами. Подобно маленькому зверьку, вылезшему из своей норы и столкнувшемуся с покрытой пеной мордой бешеной собаки, она потекла вспять, отскочив и пытаясь высвободиться из захваченной норы и отступить по направлению к горам, с которых она текла. В следующий момент эта огромная ревущая стена воды поднялась до нас, как раз до края парапета, и брызги пенящихся и перемешивающихся волн долетели до нас. Я и сам просто прирос к месту при виде этого зрелища, но я, по крайней мере, видел морскую воду прежде. Думаю, что Ху Шенг никогда не наблюдала ничего подобного, поэтому я повернулся, чтобы посмотреть, не испугалась ли она. Нет! Ее глаза сияли, она улыбалась, а морская пена в ее волосах сияла в лунном свете подобно опалам. Тем, кто живет в мире тишины, полагаю, больше прочих должно доставлять удовольствие созерцание величественных зрелищ, особенно таких великолепных и захватывающих. Даже я ощутил, как каменная балюстрада рядом с нами и окружавшая нас ночь содрогались. Грохочущее, пенящееся и шипящее море продолжало бурлить и перемещаться вверх по течению, яркая белизна окрасилась в темно-зеленый цвет, и в конце концов темно-зеленый цвет начал преобладать, пока все волнующееся море под нами, разлившееся во всю ширину реки, не перестало пениться.

– Неизвестна! Что ж, я думаю, в дальнейшем вы с ней познакомитесь, – со скрытой угрозой ответил Эдвард и подобрал поводья. – Поговорите с ним, пане Врона… Если хлеб нужен, пусть возьмут. Я не могу больше разговаривать с этим швабом. Еще несколько слов, и я разобью ему голову вместе с его дурацкими очками, – сказал он по-польски и, объехав немца стороной, поскакал вперед.

Когда я наконец смог расслышать свой собственный голос, то обратился к Фунгу:

Владислав со взводом последовал за ним.

— Во имя всех богов, что это такое?



— Впервые посетившие наш город обычно находятся под большим впечатлением, — ответил он гордо, словно в этом была его заслуга. — Это hai-xiao — волна прилива.

У тюрьмы все было спокойно. Возле ворот – кучка легионеров вокруг тяжелого пулемета.

— Прилив? — воскликнул я. — Быть того не может! Приливы приходят и уходят с величественным спокойствием.

– Вы помните, пане Врона, что я вам сказал?

– Я обязан помнить, пане полковник. Здесь вахмистр ведет последнее дознание.

— Hai-xiao не всегда такая впечатляющая, — признал Фунг. — Только когда сезон, фаза луны и время дня или ночи точно совпадают. В таком случае, как вы только что видели, море несется по этим пескам, словно скачущий галопом конь, — расстояние в две сотни ли оно проходит за такое время, сколько его требуется для того, чтобы неторопливо пообедать. Лодочники на реке давным-давно научились этим пользоваться. Они отчаливают отсюда вместе с приходом hai-xiao, и она подхватывает их и несет вверх по течению сотню ли, им не надо даже браться за весла.

Гудок ревел. Эдвард остановил коня, долго прислушивался к этому реву, и правая бровь его вновь запрыгала. Он пытался прекратить тик прикосновением руки, но это не помогло.

Я вежливо заметил:

– Капитан, скажите, чтобы из тюрьмы позвонили в штаб и всех, кто там есть, послали к заводу… Видно, Заремба тоже не смог справиться. Приходится самому заняться этим. Я-то уж заткну ему глотку. – Он ударил коня.

Взвод едва поспевал за ним.

— Простите мои сомнения, судья Фунг. Но я сам родом из приморского города и видел приливы всю свою жизнь. Море поднимается и опускается примерно на высоту руки. А это была гора воды!

Люди бросались во дворы, едва завидя мчавшихся всадников. Не успевшие спрятаться жались к стенкам. Если где-либо они встречали кучку людей, то она сразу таяла. Только ближе к заводу эти кучки становились все гуще и рассеивались уже не так быстро.

Он так же вежливо ответил:

Еще один поворот, и толпа запрудила все подходы к заводу. Здесь было несколько тысяч человек.

— Простите, что спорю с вами, куян Поло. Но осмелюсь предположить, что ваш город стоит у небольшого моря.

Гул толпы смешивался с ревом гудка. При виде этого огромного людского сборища Эдвард растерялся. Он не ожидал такого размаха. Невольно он остановил коня. К нему подскакали Врона и Владислав.

Я надменно возразил:

Надо было что-то предпринимать. Стоять неподвижно перед толпой было невозможно.

– Капитан, прикажите им разойтись. Немедленно же!

— Вот уж нет, никогда не считал его небольшим. За Геркулесовыми столпами находится бескрайний Атлантический океан.

Пока Врона кричал в толпу, Эдвард отдавал приказания:

– Снять карабины! Стрелять только по команде!

— А. Ну да. Это большое море. За этим побережьем много островов. На северо-востоке, например, находятся Японские острова, на них еще располагается империя карликов. Но если отправиться еще дальше на восток, острова становятся меньше, встречаются реже и постепенно исчезают, а Китайское море все тянется и тянется. Все дальше и дальше.

– Займите вот тот переулок… В плеть тех, кто там торчит!..

— Как наш Атлантический океан, — пробормотал я. — Никто из моряков никогда не пересекал его и не знает, где он оканчивается, что за ним находится и имеет ли он конец.

Раздавая удары направо и налево, легионеры вытеснили людей из переулка и выстроились дугой.

– В последний раз, – кричал Врона, – приказываю!..

— Ну, у этого моря есть конец, — сказал вдруг Фунг. — Имеется, по крайней мере, одна запись о том, что его удалось пересечь. Ханчжоу сейчас отделен от океана этой дельтой в две сотни ли. Но видите эти камни? — Он показал на округлые камни, которые составляли большую часть балюстрады. — Это якоря величественных морских судов или же противовесы для мачт на этих кораблях. Вернее, были ими когда-то.

Толпа, словно ее разрезали надвое, откатилась, оставляя открытой дорогу к заводским воротам, и застыла в неподвижности.

— Значит, Ханчжоу был когда-то морским портом? — сказал я. — И должно быть, довольно большим. Но очень давно, я сужу по тому, что дельта почти на всем своем протяжении заилена.

Эдвард отъехал в сторону. Владислав и Врона – в другую.

— Да. Почти восемь столетий тому назад. В городском архиве сохранился судовой журнал с записями некоего Ху Чена, буддистского монаха, и записи эти относятся — по нашему летоисчислению — к три тысячи сотому году или что-то около того. Там рассказывается, что Ху Чен находился на борту готовящейся к отплытию шхуны, которой не посчастливилось и она оказалась смытой в море тайфуном — сильным штормом, — а затем продолжила двигаться на восток и после продолжительного путешествия пристала там к какому-то берегу. По подсчетам монаха, расстояние до этого берега составляло больше двадцати одной тысячи ли. На всем протяжении пути — сплошная вода. И еще двадцать одна тысяча ли обратно. Но он вернулся, откуда бы он ни плыл, потому что путевой журнал существует.

– Пока стрелять в воздух, – тихо сказал Могельницкий. – Передайте команду по взводу.

Легионеры вскинули винтовки на прицел. В толпе началась паника. Но расстояние между толпой и легионерами увеличивалось медленно.

— Хох! Двадцать одна тысяча ли! Ну это же столько же, сколько составляет весь путь по суше отсюда до Венеции. — Мне в голову пришла мысль, она была чрезвычайно заманчивой. — Если так далеко отсюда за морем на востоке есть суша, то, должно быть, это мой родной континент Европа! А этот континент, на котором расположены Катай и Манзи, скорей всего, дальняя оконечность, которую омывает наш океан! Скажите мне, судья, а тот монах упоминал о каких-нибудь городах на том берегу? Лиссабоне? Бордо?

Стоящие сзади, не зная, что делается впереди, невольно сдерживали хлынувшую на них людскую волну. Спасаясь от гибели, передние валили с ног стоящих сзади, пробивали себе дорогу, увеличивая панику. Эдвард торжествовал: «Стадо есть стадо».

— Нет, городов там не было. Он назвал эту землю Фу Санг, что означает только «место, куда мы приплыли». Местные жители, сказал он, напоминают монголов или тибетцев больше, чем хань, но они совершенные варвары и говорят на каком-то странном языке.

– Пли! – крикнул он.

— Должно быть, это была Иберия… или Марокко… — сказал я задумчиво. — Полагаю, обе эти страны уже тогда были заселены маврами-мусульманами. Монах рассказал еще что-нибудь об этом месте?

Залп полоснул по воздуху, словно кто-то рванул надвое огромное полотнище. Толпа откатывалась уже стремительней, оставляя на земле сшибленных людей. Тем, кто еще стоял на ногах, казалось, что это лежат убитые и раненые.

— Очень мало. Местные жители были настроены враждебно, поэтому только после долгих приключений и с огромным трудом морякам удалось восстановить запасы еды и питьевой воды. Они отплывали в спешке и снова отправились на запад. Что еще, похоже, удивило Ху Чена, так это растительность. Он рассказывал, что деревья на Фу Санге очень странные. Он говорил, что они были не из древесины и не имели ветвей с листьями, а состояли из зеленой мякоти и небольших шипов. — Фунг изобразил на лице удивление и недоверие. — Думаю, на это не стоит обращать внимания. Полагаю, что священники повсюду видят плоть и шипы.

– Пли! – крикнул Эдвард.

— Хм. Я не знаю, какие деревья растут в Иберии или Марокко, — пробормотал я, не в силах оторваться от приятных раздумий. — Но испытываешь благоговение даже от одной только мысли — только от возможности — предположения, что можно доплыть отсюда до далекой родины.

Он прекратил эту команду, лишь когда взвод расстрелял всю обойму.

Площадь была наполовину свободна. Человеческая лавина откатывалась все дальше, все стремительней…

— Лучше не пытаться этого делать, — небрежно бросил Фунг. — Немногие люди после Ху Чена столкнулись с тайфуном в открытом море и выжили, чтобы об этом рассказать. Этот шторм начинается внезапно, между этим побережьем и Японскими островами. Хубилай-хан дважды пытался предпринять попытку вторгнуться в эту империю и завоевать ее, посылал целый флот с воинами. В первый раз он отправил их слишком мало, и карлики всех перебили. В последний раз он отправил сотни кораблей и почти целый tuk людей. Но начался тайфун и всех их уничтожил, вторжение снова провалилось. Я слышал, что карлики выразили благодарность шторму и назвали тайфун самоубийственным, что на их странном языке означает Божественный Ветер.

Заводские ворота открылись. Взвод Зарембы, обнажив сабли, помчался за убегающими.

— Однако, — сказал я, все еще продолжая размышлять, — если шторм возникает только в этом месте, между побережьем и Японскими островами, тогда — если Хубилай все же захватит эти острова — можно будет попробовать предпринять безопасное путешествие оттуда…

– Марш вперед! – крикнул Эдвард. – Загоните их в стойла!

Но Хубилай больше так и не предпринял новой вылазки против карликов и не завоевал этих островов, я не побывал на них и не отправился оттуда на восток. Я несколько раз побывал на Китайском море, но никогда не отплывал далеко от берега. Поэтому я не знаю, где находится это далекое Фу Санг, как я подозреваю, западное побережье Европы. А возможно, это была какая-то новая земля, которую не открыли и по сей день. Мне жаль, что я так и не предпринял этого путешествия, хотя бы для того, чтобы удовлетворить свое любопытство. Мне очень хотелось отправиться туда, посмотреть на это место, но мне это так и не удалось.

Взвод Владислава ринулся вперед. Эдвард и Врона поскакали к воротам…

Полчаса гонялись за людьми оба взвода.

На улице не осталось ни души. Избитые и раненые уползали, спасая свою жизнь. Вслед за Могельницким на заводе появился Баранкевич и городской голова Сладкевич. До сих пор они не осмеливались показываться.

Глава 4

На заводском дворе стояло человек восемьсот рабочих.

Мы с Ху Шенг, Фунгом и слугами отправились от дворцовой пристани в san-pan из замысловато вырезанного тикового дерева под растянутым шелковым балдахином, который был таким же богато разукрашенным и изогнутым, как крыши в домах хань. Дюжина гребцов, раздетых до пояса, с телами, смазанными маслом так, что они блестели в свете луны, повезли нас по извилистому каналу к нашему новому жилищу, а по пути Фунг показывал нам разные достопримечательности.

– Почему вы их не выпустили отсюда? – с недоумением обратился Эдвард к подпоручику Зайончковскому, которого Заремба оставил здесь в резерве.

Один раз, например, он сказал:

Подпоручик, совсем еще мальчик, неумело козыряя, смущенно оправдывался:

— Короткая улица, которая отходит влево, называется Тропа Свежего Ветра и Легких Дуновений. Другими словами, это улица, где живут изготовители вееров. Веера Ханчжоу славятся по всему миру — именно здесь был изобретен и сложен первый веер, — у некоторых вееров чуть не по пятьдесят прутьев, и все они расписаны изящными рисунками, подчас весьма озорными. Почти сотня семей в нашем городе вот уже долгие века занимается изготовлением вееров, передавая секреты ремесла от отца к сыну, от деда к внуку.

– Так приказал пан поручик. Он боялся, что они соединятся с этими.

В другой раз Фунг сказал:

– Тоже политик! Завод надо было очистить сразу же. А то там, на улице, думали, что здесь их всех перевешали. Худшую провокацию трудно придумать! – раздраженно говорил Могельницкий, пожимая руки адвокату и сахарозаводчику.

— Это здание справа самое большое в городе. Оно всего восемь этажей в высоту, не самое высокое, но зато тянется от улицы до улицы в одном направлении и от канала до канала — в другом. Это постоянный городской крытый рынок, думаю, что он единственный такой в Манзи. В сотне или даже больше его помещений выставлены на продажу особые товары — слишком дорогие или хрупкие, чтобы их выставлять на открытых рынках: прекрасная мебель, произведения искусства, скоропортящиеся продукты, рабы-дети и прочее.

– Что же это творится? Это же бунт! Надо положить этому конец!

В третий раз судья обратил наше внимание на следующее:

– Не волнуйтесь, пане Баранкевич, все что нужно, будет сделано, успокоил его Эдвард.

— А вот здесь, в этом месте, канал так сильно расширяется, что он называется Ши Ху, Западное озеро. Видите ярко освещенный остров в центре? Даже в этот час там полно лодок и баркасов, стоящих на якоре. Кое-кто посещает на острове храмы, но в основном люди приезжают туда веселиться. Вы слышите музыку? Постоялые дворы там открыты всю ночь, там вкусно кормят и поят, на острове можно славно повеселиться. В одни постоялые дворы пускают всех посетителей, другие снимают только зажиточные семейства, которые устраивают там собственные праздники и пиры, празднуют свадьбы.

– Но у меня завод завален свеклой. Она у меня сгниет! Я не могу допустить, чтобы завод стоял… Это каждый день мне стоит несколько тысяч, – раздраженно говорил Баранкевич.

И еще он сказал:

Эдварду противен был этот толстяк, о жадности которого ходили анекдоты.

— Эта улица, которая тянется справа от нас, как вы видите, вся увешана фонарями из красного шелка. Подобные фонари у нас принято вешать над дверью публичных домов. В Ханчжоу строго следят за проститутками, их объединяют в отдельные гильдии, от очень дорогих куртизанок и до портовых шлюх, женщин время от времени обследуют, чтобы удостовериться, что они здоровы и чисты.

– Есть вещи посерьезнее свеклы, пане Баранкевич. В Павлодзи восстание. В Холмянке и Сосновке поднялись мужики…

До этого я довольно долго только молчал или что-то невнятно бормотал в ответ на замечания Фунга, но когда он упомянул о проститутках, сказал:

– А как же с нашими? – испуганно вскрикнул подпоручик Зайончковский.

— Я заметил, что некоторые из них свободно прогуливаются по улице при свете дня, я не видел ничего подобного ни в одном городе. Похоже, в Ханчжоу к ним относятся довольно терпимо.