— Значит, тебя зовут Капитан Террор?

— Так и зовут. — Газзи поерзал на стуле. Посмотрел, как Макс что-то тихо говорит своему агенту, и спросил: — А вы что, правда из ФБР?

Агент улыбнулся:

— Правда. Тебе сколько лет?

— Мне восемь. А вам?

Допрашивающий его дядька явно озадачился.

— Мда… для восьми-то лет ты высоковат будешь.

— Ага. Мы все высокие. И тощие. И едим много, когда, конечно, еда есть.

— Понятно… Скажи-ка ты мне, Капитан, ты когда-нибудь видел кого-нибудь, похожего вот на такое существо? — И он достает черно-белую фотографию с размытым изображением наполовину оволчившегося ирейзера.

— Ни фига себе рожа! Что это? — Голубые глаза Газмана округляются. — Нет, не видел. Никогда.

На этом агент, кажется, лишается дара речи.



— Ты слепой?

— Ага, — отвечает Игги, стараясь всем своим видом продемонстрировать скуку.

— Ты так и родился слепым?

— Нет.

— А ты помнишь, как ты ослеп? Джеф, правильно я твое имя запомнил?

— Ага, Джеф. Ну, в общем, я на солнце смотрел. Прямо на солнце, без защитных очков. Меня предупреждали, что от этого можно ослепнуть, но я не послушал. Кабы я только знал…



— А потом я съела целых три чизбургера. Такие вкусные, пальчики оближешь! И еще пирожки в масле, знаете, такие с яблоками. Тоже объедение! Вы пробовали когда-нибудь? — Надж смотрит прямо в глаза сидящей напротив нее женщине.

— Нет, не пробовала. Девочка, назови мне, пожалуйста, свое имя по буквам.

— К-Р-И-С-Т-А-Л. Мне мое имя нравится. По-моему, это красивое имя. А вас как зовут?

— Сара. Сара Макколей.

— Тоже нормальное имя. А вам хотелось бы другое имя иметь? Мне, например, хотелось бы, чтобы имя у меня позаковыристей было. Например, какая-нибудь Клеопатра. Или Мари-Софи-Тереза. Вы знаете, что у королевы Англии шесть имен. Она Елизавета Александра Мари. А фамилия у нее Виндзор. Но она такая знаменитая, что подписывается только «Елизавета Р». И все знают, что это она. Вот бы мне такой знаменитой когда-нибудь стать. Я бы тогда просто подписывалась: «Кристал».

Сначала поток красноречия Надж оглушил агентшу. Но она быстро оправилась и смогла наконец спросить:

— Ты когда-нибудь слышала про место, которое называется «Школа»? По нашим сведениям, она находится в Калифорнии.

Надж задумчиво изучает потолок:

— Калифорния, это где землетрясения, кинозвезды и серфинг? Нет. Вот бы туда поехать! Там красиво? — она невинно смотрит на агентшу большими карими глазами.



— Ты можешь звать меня «Агент Михельсон», — говорит он мне, широко улыбаясь. — А ты, как я понимаю, Макс. Полное имя у тебя так и будет Макс? Или Максин?

— Нет, Дин, просто, Макс.

Он моргает и сверяет что-то со своими бумагами.

— Понятно. Теперь. Макс, давай начистоту. Нам обоим хорошо известно, что родители у вас никакие не миссионеры.

Я делаю страшные глаза:

— Только, пожалуйста, им не говорите. Они ведь думают, что работают во славу Божию. Это их убьет!

Дин смотрит на меня с таким удивлением, будто безобидный хомяк только что злобно показал ему зубы. Чуть помедлив, он заходит с другого бока:

— Макс, мы ищем человека по имени Джеб Батчелдер. Ты знаешь что-нибудь о его местонахождении? — Агент вытащил карточку Джеба, и у меня сжалось сердце. На секунду меня раздирает противоречие: с одной стороны, было бы здорово выдать ФБР этого лгуна и предателя, но, с другой, вроде бы разумнее держать язык за зубами относительно чего бы то ни было важного.

Я с сожалением вздыхаю:

— Нет, никогда его не видела.

— Ты когда-нибудь была в Колорадо?

Сосредоточенно нахмуриваюсь. Это один из квадратной формы штатов в середине карты?

Вижу, как Дин, стараясь не сорваться, глубоко втягивает в себя воздух.

Воспользовавшись секундной паузой, оглядываюсь вокруг. Ангел около двери играет на полу с Тоталом, и оба едят мою булочку. Игги и Надж развалились на своих стульях, а допрашивавшие их агенты, прикрывшись бумагами, шепотом переговариваются друг с другом. Надж с интересом обозревает помещение. Надеюсь, ею руководит не праздное любопытство, и она намечает возможные пути побега. Газ поднимается с места, радостно прощается со своим агентом и направляется к Ангелу.

— Макс, мы хотим вам помочь, — тихо говорит мне Дин. — Но и вы тоже должны пойти нам навстречу. Баш на баш, по справедливости.

Впериваюсь в него. «Баш на баш?» — ничего смешнее не слыхала уже много дней.

— Вы надо мной смеетесь? Пожалуйста, найдите причину поубедительней. Ничто в жизни, Дин, никогда не бывает «по справедливости».

Голос мой крепчает, и я наклоняюсь поближе к бесстрастному лицу агента.

— Что за идиотское утверждение вы мне подсовываете? «По справедливости»! Ты мне — я тебе. Значит, я должна помочь вам, и тогда вы поможете мне. Так по вашей логике получается?

Давайте размышлять дальше. Давайте поищем альтернативную логику. «Я должна помочь себе, поэтому я не выдеру с мясом ваш позвоночник и не стану вас им хлестать до полусмерти». Вот на это я еще, может быть, клюну. Может быть. Пока не знаю. Надо подумать.

На скулах у Дина играют желваки, а на щеках выступили красные пятна. У меня возникает ощущение, что он зол на себя больше, чем на меня.

— Макс, — начал было он напряженно. Но тут его перебили.

— Спасибо, Дин, — раздается над нами женский голос. — Дальше я сама продолжу.

15

Дин выпрямился и, проведя рукой по лицу, стер с него раздражение. Вновь прибывшая женщина дружелюбно ему улыбается и терпеливо ждет, когда он освободит ей место напротив меня.

Она блондинка. Возраст на глаз определить трудно. Выглядит, как настоящая профи, с тем «глянцевым» видом, какой я видела только у ведущих официальные программы на главных телевизионных каналах. Ее даже можно назвать красивой.

Дин собрал бумаги, кивнул мне и пошел переговариваться с другими агентами. Наверное, сравнивать полученные от нас сведения.

— Они все, как бы это сказать точнее, чересчур много о себе думают, — говорит мне женщина, прикрыв рот рукой, чтоб ее никто из них не слышал.

Должна признаться тебе, дорогой читатель, что она меня изрядно-таки удивила. Я даже усмехнулась.

Она приветственно протягивает мне руку:

— Здравствуй. Меня зовут Анна Валкер. Не буду скрывать, я одна из них. Когда все летит в тартарары, меня призывают распутывать их неразберихи.

— А что, все уже полетело в тартарары?

Она коротко смеется.

— Примерно так. Когда нам звонят из больницы и сообщают, что поступил тяжело раненный образец жизненной формы с рекомбинантной ДНК, что он один из шести таких же образцов, что врачи готовы подтвердить наличие в больнице еще одного такого образца и, возможно, еще четырех, представляющих собой ту же рекомбинантную форму жизни, — это как раз та ситуация, которую я называю «Тартарары», с большой букбы «Т».

— Вот тебе и на! По-вашему, мы, оказывается, важные птицы!

В ответ вижу ее полуулыбку:

— Что ж в этом удивительного? Вам что, раньше никто не объяснил, какое вы значительное событие?

Джеб. Джеб когда-то наделил меня чувством собственной значимости. Он заставил меня почувствовать себя сильной и умной, способной, особенной. Какие там еще есть превосходные степени? Но с недавних пор, со времени нашего последнего визита в Школу, я чувствую к нему только слепую ненависть и всепоглощающую горечь от его предательства.

Все мои рецепторы напряглись, как по команде «Марш». Наглухо закрываюсь. Еще минута, и я готова была пуститься в длинные разглагольствования, как неосмысленная рекомбинантная форма жизни. Скажем прямо, я и есть эта самая «форма жизни». Но к «неосмысленным» я себя относить пока не хочу. Так что лучше на сей раз заткнуться и помалкивать в тряпочку.

— Послушайте, мы с вами зашли в тупик. Это очевидно и вам, и мне. Один из моей ст… один из моих братьев серьезно ранен. И без медицинской помощи нам не обойтись. Скажите мне, что нужно сделать, чтобы эта помощь была оказана на все сто процентов, а потом мы смотаемся, как будто нас и не было.

Бросаю короткий взгляд на стаю. Они сидят рядком, жуют бублики и наблюдают за мной. Газзи жизнерадостно помахал баранкой: я, мол, и для тебя одну приберег.

Анна смотрит на меня с пониманием, но я от этого только упрямее сжимаю губы. Она наклоняется ко мне через стол так, чтобы ее никто не услышал.

— Макс, я не собираюсь вешать тебе лапшу на уши. Вы тут намолотили языком всякого бреда про родителей-миссионеров. Но и ты, и я знаем, что это все трепотня. К тому же и ты, и я отлично знаем, что ФБР не помогает людям только потому, что они такие хорошие да особенные. Вот тебе мои карты: мы про вас слышали. До нас многие годы доходят слухи о существовании засекреченной генетической лаборатории по производству рекомбинантных форм жизни. Но эти слухи никто никогда ничем не мог подтвердить. Многие считают их просто современным мифом. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять важность любых сведений, эти слухи подтверждающих. У нас работают люди, собирающие любую информацию, слухи, косвенные факты, любые намеки на ваше существование. Твое и твоей семьи.

А я про себя думаю: «Подожди, ты еще про ирейзеров узнаешь».

Анна перевела дыхание и откинулась на стуле, продолжая наблюдать за мной.

— Понятно теперь, почему мы придаем тебе особую важность? Нам надо все про вас знать. Но самое важное: если все эти слухи — правда, то безопасность всей страны под угрозой. Стоит только тебе и твоей так называемой семье попасть в дурные руки… Ты сама не понимаешь, какой вы обладаете силой.

Она остановилась, давая мне время переварить услышанное и горько улыбаясь.

— Вот я и предлагаю тебе соглашение. Вы позволяете нам исследовать себя безболезненными и нетравматичными методами, а мы оказываем Нику всю необходимую медицинскую помощь и предоставляем вам безопасное место жизни. Где вы можете отдыхать, где вас будут кормить, где Ник сможет полностью поправиться. А там сами решите, что вы будете делать дальше.

Я чувствую себя голодной мышью, перед которой поставили огромную голову сыра. Но эта голова стоит в огромной мышеловке, специально построенной по размерам, снятым с Максимум Райд и ее команды.

На моем лице не дрогнул ни один мускул, и я начинаю безразличным тоном:

— И вы гарантируете мне…

— Макс, я бы рада предоставить тебе любые гарантии. Но у меня их нет. Или, по крайней мере, нет таких гарантий, в которые ты могла бы поверить. Теперь подумай, что мы можем тебе предложить? Письменный договор? Мое честное слово? Откровенные заверения главы ФБР?

Она права. Все это звучит совершенно нелепо. И мы обе смеемся.

— Макс, ты прости меня, но у тебя нет выбора. По крайней мере, в данный момент.

Уставившись в стол, размышляю. Самое ужасное, что она права. Притом, что Клык лежит в операционной, мы у нее на блюдечке с голубой каемочкой. Сидим и рыпнуться не можем. Единственно доступный мне сейчас вариант — это принять ее предложение убежища для нас и медицинской помощи для Клыка. И таким образом купить время на то, чтобы придумать, как смыться и что делать дальше. Поднимаю глаза:

— Хорошо, я принимаю ваше предложение. А что это за безопасное убежище, которое вы мне сулите?

Анна смотрит на меня в упор. Если она и удивлена моему решению, виду она не подает.

— Мой собственный дом. Устроит?

16

Почти два часа спустя Клыка вывезли из операционной. До самого конца операции, с нервами, скрученными в тугой узел, я дожидалась снаружи под дверью.

Врач, с которым я уже разговаривала раньше, вышел следом за каталкой, не сняв своей зеленой амуниции. Первое мое движение — схватить его за рубашку, прижать к стене и потребовать от него ответов. Но я стараюсь обуздать свою агрессию. Пора научиться мирным методам общения с людьми.

— Ты Макс, не правда ли?

— Да, Макс. — Я вся как натянутая струна. Если случилось непоправимое, надо немедленно хватать ребят и драпать отсюда.

— Твой брат Ник… Какое-то время он был на волосок от смерти. Мы ему влили несколько единиц кровезаместителя, и давление теперь восстановилось до нормального уровня.

Мои пальцы сами собой сжимаются и разжимаются. От меня ничего не зависит. Все, что я могу сделать, это стоять и слушать врача, стараясь сконцентрироваться на том, что он говорит.

— Сердце у него не останавливалось. Это большой плюс. Мы остановили кровотечение изо всех порванных артерий, откачали кровь из брюшной полости, зашили его хорошенько. Одна из главных артерий была задета и его… воздушные мешки.

— И как он теперь? — я изо всех сил пытаюсь глубоко дышать, пытаюсь сохранять спокойствие. Пытаюсь подавить свой «бей-и-лети» инстинкт.

— Он молодцом. Держится. Состояние стабильное. — Вид у доктора усталый и удивленный. — Если ничего непредвиденного не случится, он должен поправиться. Недельки три у нас полежит.

Что в нашем случае, при нашей необыкновенной способности к восстановлению тканей, означает дней шесть.

Но шесть дней — это бог знает какой срок.

— А можно к нему?

— Нет, его сейчас отвезли в реанимацию. Как переведут из реанимационной палаты в обычную, тогда пожалуйста. В лучшем случае минут через сорок. А ты пока, может, сообщишь мне некоторые физиологические подробности? Я, например, заметил…

— Спасибо, доктор, — вступает неведомо откуда появившаяся Анна Валкер.

— Я имею в виду… Я хотел бы узнать… — он поворачивается ко мне.

— Простите меня, но эти дети устали, им нужно отдохнуть. Один из моих коллег ответит на все ваши вопросы.

— Анна, вы, конечно, меня простите, но ваши коллеги ни хрена о нас не знают, — сдержанно замечаю я Анне сквозь зубы.

Врач, похоже, обозлился, но кивнул и пошел по коридору.

Анна улыбается:

— Наша задача не трубить о вас на весь мир. До тех пор, пока вы не находитесь в полной безопасности. Но про Ника новости, насколько я поняла, отличные.

Мы вернулись в комнату ожидания. Увидев меня, вся стая вскочила на ноги. Подмигиваю им и поднимаю сразу оба больших пальца. Надж от радости улюлюкает, Ангел бежит меня обнимать, а Игги хватает и кружит Газа.

— Порядок! Теперь все войдет в норму.

— А когда его можно увидеть? — спрашивает Игги.

— Игги, как ни неприятно мне тебе сообщать об этом, но ты, браток, слеп, — я так расслабилась, что даже позволяю себе подразнить его в нашей обычной манере. — Однако ты скоро сможешь услышать, как он дышит, и, может быть, даже с ним поговорить.

Игги у нас мастер на всякие саркастические мины, и в ответ он одаривает меня своей знаменитой полуулыбкой-полуоскалом.

— Здравствуйте, — Анна выходит у меня из-за спины. Я и забыла, что она здесь. — Макс, наверно, вам про меня немножко рассказала. Меня зовут Анна Валкер, я из ФБР. Думаю, Макс уже успела передать вам детали соглашения, к которому мы с ней пришли?

Умна она, ничего не скажешь. Даже если я им еще ничего не сказала, она уже представила дело решенным.

— Конечно-конечно, подтверждает Ангел. — Мы уже знаем, что мы немного поживем в твоем доме.

— Ну вот, значит, вы уже все знаете, — улыбается Анна.

— Только Тотал тоже с нами, хорошо? — забеспокоилась Ангел.

— Тотал?

— Это моя собака. — И Ангел показывает пальцем под стул, где Тотал уютно свернулся в клубочек и спит, положив голову на лапы. Глядя на него, Анна недоумевает:

— Как тебе удалось собаку с собой в больницу привести?

Мне не особенно хочется вдаваться на эту тему в подробности. К тому же мы еще не все обсудили.

— Как только К… Ника можно будет перевезти, мы все вместе поедем к Анне. И сами отдохнем, и Ник там поправится. Идет?

Все кивают, хотя и с разной степенью энтузиазма.

— Кник, — бормочет Игги, но я его игнорирую. Тем более что Анна, похоже, со мной не согласна:

— Ника нельзя будет перевозить еще как минимум целую неделю. Так что ко мне мы уедем сегодня, а он к вам присоединится, когда его врачи отпустят.

Я вижу, как помрачнели Надж и Газман.

— Нет, — возражаю я Анне, — я на это не соглашалась. Ника мы здесь одного ни за что не оставим.

— Почему одного? Здесь с ним и врачи, и медсестры, и двоих наших агентов мы у двери его охранять поставим. Круглосуточная охрана двадцать четыре часа в сутки.

Я скрестила руки на груди:

— Нет, для ирейзеров двое ваших охранников — детские игрушки.

Анна пропускает мое замечание мимо ушей. Не мудрено. Ирейзеры ей пока не встречались, вот она и не понимает всей серьезности положения.

— Вам у меня будет намного лучше.

— А Нику будет намного лучше, если мы останемся с ним.

— Но Ника нельзя перевозить. Вы что, собираетесь в его палате все это время торчать?

17

— Девчонкам отдадим кровать, — предлагает Газзи, — а мы с Игги можем спать на полу.

— Это что еще за сексуальная дискриминация? — я поднимаю брови. — Как насчет того, что койку делят двое самых младших, потому что только они могут вдвоем на ней уместиться. Эти двое — ты и Ангел.

— Конечно, — подпевает мне Надж, — я тоже могу на полу, я тебе, Газ, не принцесса на горошине какая-то, чтобы мне на кровати спать.

Упрямая мина на лице у Газмана предупреждает меня о приближающемся катаклизме, и я спешу разрешить назревающую «семейную сцену». Клык лежит в палате на двоих, но вторая койка пустует. Там и будут спать двое младших, а остальные как-нибудь устроятся, где и как придется.

— Принцу, конечно же, полагается отдельное собственное ложе. — Я нарочно стараюсь обращаться к Клыку. Пусть не думает, что он — пусть даже временно — лишен права голоса.

— Да уж, само собой разумеется. У принца в боку зияющая рана.

Он уже вполне в состоянии реагировать на наши разборки, но все еще бледный как смерть и язык у него шевелится с трудом. Есть он не может, и ему ставят внутривенную капельницу с питательным раствором. После операции Игги сдал для него еще пинту крови. Что, безусловно, здорово Клыку помогло.

— На данный момент тебя хорошенько заштопали. Так что хватит тебе прибедняться.

— Когда меня отсюда выпустят?

— Говорят, через недельку.

— Значит, примерно завтра?

— Я тоже так думаю.

В тот вечер мы все улеглись рано. Заснули как убитые. Если принять во внимание все, происшедшее за последние сутки, это совершенно не удивительно. К девяти часам мне слышно только дружное сонное сопение. Агенты откуда-то приволокли нам коврики для йоги. Из них получились вполне пристойные лежанки. А после каменного пола пещеры или бетонной скамьи в Нью-Йоркском туннеле — вообще образец комфорта.

Теперь, когда все затихли, и я стараюсь отключить мозги и перестать думать, хотя бы на ночь.

Голос, давай скорей, выступай со своими комментариями, пока я совсем не отрубилась.

Это ты сама выбрала остаться с Клыком.

Сама, я же не отпираюсь. Что Газзи тогда на берегу сказал, когда «скорая» приехала… Младший-то он младший, но ведь прав был. Даже если, на первый взгляд, безопаснее стаю разделить, делать этого нельзя. Все вместе, всей семьей, так или иначе, мы всегда уцелеем. А порознь — еще бабушка надвое сказала.

Семья для тебя на первом месте. Разве ты не сама мне об этом когда-то говорила?

Говорила. Поэтому, как выберемся отсюда, сразу будем родителей разыскивать.

Пробую глубоко дышать и расслабиться. Я совершенно на пределе. Сил никаких нет, но мозг мой не отключается, хоть плачь. Как закрою глаза, в голове всякие картинки встают: взрываются здания, какое-то грибоподобное облако, покрытые нефтяной пленкой дохлые утки, горы мусора, атомные станции. И ни конца этому кошмару нет, ни края.

Снова села. Глаза открыла. Но лучше мне все равно не стало. Хреново мне было где-то уже с середины дня. Только я об этом никому не говорила. Голова болела тошнотворно, но терпимо. Хорошо хоть не так, как в последнее время, — приступом, который черепушку надвое моментально раскалывает и мозги по стенкам размазывает. К счастью, такие приступы теперь у меня стали реже. Я даже теорию придумала: те мигрени просто означали, что мой мозг адаптировался к соседству с непрошеным гостем-грубияном — моим внутренним голосом. Он засел у меня в голове и там себе пространство отвоевывал. А теперь прижился, мозги к нему попривыкли, вот мигрени и утихомирились.

Но нынешняя моя хворь — совсем другая. Мне ужасно жарко. Я вся горю. Сердце бухает. И психоз нарастает так, что я на каждый шорох подскакиваю.

Может, это от того, что ирейзеры активировали чип-отслеживатель, который я у доктора Мартинез на своем рентгеновском снимке видела? Если не чип, то как они вечно ухитряются нас найти? Вот мой всегдашний вопрос.

Смотрю на Тотала, спящего на кровати в ногах у Газзи и Ангела. Лежит себе на спине, а лапы вверх поднял. Может, и он меченый? Может, они его к нам специально подослали и теперь по нему нас отслеживают?

Уф, жара. Вот бы покататься в снегу, втереть снег в руки, в ноги, в спину. Или просто открыть окно и вылететь в прохладное ночное небо. Я представила себе, как лечу назад к доктору Мартинез и к Элле, ее дочке. Среди людей они мои единственные друзья. Доктор Мартинез уж наверняка будет знать, что делать. Сердце бьется так часто, будто в груди кто-то наяривает бешеную барабанную дробь.

Встаю и осторожно пробираюсь среди спящих на полу тел к маленькой раковине на стене. Включаю холодную воду и подставляю под струю руки. Наклоняюсь и, стараясь унять жар, снова и снова плещу водой в лицо. Вот бы встать под ледяной душ! Совсем бы полегчало.

Не знаю, как долго я висела над раковиной, поливая себе лицо, руки и шею, обтирая тело мокрым полотенцем. Может, теперь мне удастся наконец заснуть. И я выпрямляюсь вытереть лицо.

От того, что я увидела в зеркале, я чуть не заорала на всю больницу.

Резко оборачиваюсь. В палате по-прежнему тихо. Все спят. Снова смотрю в зеркало. Откуда взялась там эта страшная рожа? Что тут, к чертовой бабушке, происходит?

Часто-часто моргаю — вдруг привиделось? Ирейзер моргает так же часто вместе со мной.

Ирейзер — это я сама.

18

Меня прошиб холодный пот.

Глотаю слюну — у ирейзера в зеркале по горлу пробегает судорога.

Открываю рот и вижу длинные, острые клыки. Трогаю свои зубы — проверка никаких клыков не обнаруживает. Палец нащупывает мои нормальные мелкие ровные зубы. Провожу рукой по лицу — кожа как кожа, нежная, мягкая, хотя в зеркале я вижу лохматую рожу, поросшую клочкастой шерстью.

Так вот, оказывается, от чего меня бросало в жар! Вот от чего так бешено колотилось сердце! Господи, что же это, новое «дарование» во мне открылось? Типа того, что Ангел чужие мысли читает, Газзи чужие голоса имитирует, Игги людей опознает, дотронувшись до отпечатков их пальцев? А я, получается, могу в ирейзера, в нашего худшего врага, превращаться? Хорошенькое мне досталось «дарование»!

Меня мутит от ужаса и отвращения. Виновато оглядываюсь вокруг. Надеюсь, что никто не видит эту мою новую, страшную рожу. Ладно, сейчас они спят, а что они увидят, когда проснутся? Я чувствую себя нормальной всегдашней Макс. Но выгляжу, как ирейзер. Чуток посимпатичнее и поблондинистей. Этакий ирейзер-пекинес.

Уважай и почитай своих врагов, — просыпается мой внутренний Голос. — Всегда. Познавай своих друзей, а врагов познавай еще глубже.

Пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет какое угодно ужасное упражнение. Пожалуйста, спаси меня от превращения в ирейзера. Только бы эта рожа не стала моим истинным лицом. Обещаю, чем угодно клянусь, я все, что хочешь, про моих врагов узнаю. Только избавь меня от этого волчьего оскала.

Твоя величайшая сила есть твоя величайшая слабость, Макс! Твоя ненависть к ирейзерам дает тебе силу драться с ними не на жизнь, а на смерть. Но эта ненависть ослепляет тебя. Она скрывает от тебя общую картину твоей жизни, не дает тебе осмыслить большую проблему, подумать над тем, кто они и кто вы. Где и какие у вас точки пересечения.

Хорошо, дай мне подумать. Я тебе позже отвечу. Ладно?

Ох! Сжимаю пальцами виски, боль слегка отступает. Еще раз проверив свое лицо — удостовериться, что я это я, что меня не обезобразили ни волчьи клыки, ни вонючая шерсть, — подхожу взглянуть на Клыка.

Он по-прежнему спит. Вид у него получше, не такой серый. С ним все будет хорошо.

Стараюсь успокоиться, освободиться от страхов и душевной боли. Сворачиваюсь калачиком на своем мате рядом с Надж. Тихо лежу в темноте. Но никакой надежды заснуть у меня нет. Если что меня успокаивает, так это ровное, спокойное дыхание моей стаи.

19

— Ничего не понимаю, — задумчиво говорит доктор, рассматривая раны Клыка.

А я про себя думаю: «Еще бы вам понимать. Поди, в учебниках по медицине странности рекомбинантной ДНК еще не описаны».

Врач пришел утром сделать Клыку перевязку и обнаружил, что все его раны уже как следует затянулись. На их месте остались только тонкие розовые шрамы.

— Видите, я уже как огурчик. Значит, меня можно выписывать? — спрашивает Клык, пытаясь сесть. Быстрый, оживленный, он снова стал самим собой. Смотрю на него, и душа моя прямо-таки поет. А ведь как я вчера передрейфила!

— Подожди! — авторитетно вступает Анна Валкер. Ее никто на осмотр не приглашал. Но она сама тут как тут — без приглашения с утра пораньше заявилась. — Ник, о выписке говорить рано. Ты еще совершенно не готов ни к каким передвижениям. Пожалуйста, лежи и отдыхай.

Клык спокойно ее рассматривает. И я внутренне усмехаюсь. Если она считает меня упрямой и несговорчивой, посмотрим, как она с Клыком совладает. И если ты, дорогой читатель, думаешь, что она будет терять время, то ты ошибаешься. Анна уже снова взялась за свое:

— Ник, теперь, когда тебе стало получше, может, ты поможешь мне убедить твоих братьев и сестер поехать со мной. Я вас всех пригласила пожить у меня дома, отдохнуть, собраться с мыслями. Все уже решено, только вот Макс, — она слегка улыбается, качнув головой в мою сторону, — отказывается без тебя ехать. Но здесь одни сплошные неудобства. Ты же понимаешь, что им бессмысленно тут сидеть. А тебя здесь недельку подлечат, и ты к ним присоединишься.

Клык выжидательно молчит.

Я прислонилась к стене и тоже наблюдаю, чем закончится эта дискуссия.

— Так что, Ник? Что ты об этом думаешь?

Санитарка, пришедшая в палату с неотложной задачей измерить Клыку температуру, подняла нас всех в шесть часов утра. Тогда-то я и посвятила его в результаты всех наших переговоров.

Клык переводит глаза на меня.

— Как Макс говорит, так и будет. Она у нас за главную.

Молодец! Давай-давай, Клык, расскажи ей еще что-нибудь про то, кому принимать решения в нашей стае.

Анна поворачивается ко мне. И я снова всем своим видом изображаю искреннее сожаление:

— Я же сказала, что мы Ника одного оставить не можем.

— Если они все останутся, у врачей будет шанс провести медицинское обследование… — начинает было доктор, и Анна поворачивается к нему с таким удивленным видом, точно совершенно не понимает, что этот человек в белом халате забыл в нашей палате.

— Спасибо, доктор, вы нам уже очень помогли.

Как это она так может? Выгнала его взашей, не сказав ни малейшего резкого слова? Никаких тебе «Не лезь не в свое дело» или «Закрой дверь с той стороны». Я так не умею. Но доктор прекрасно ее понял. И хотя вид у него не особенно довольный, он послушно выходит и закрывает за собой дверь.

— У нас все очень быстро заживает, — объясняю я Анне.

Прошлой ночью Клык был похож на собственную тень, и у меня тоже, откуда ни возьмись, обнаружилась рожа ирейзера. Но сегодня утром наш нормальный человеческий облик вернулся к нам обоим. Так что все идет своим чередом.

Клык сел на постели:

— А как насчет завтрака? Здесь кормят?

— Тебе пока еще полагается капельница. Врачи не рекомендуют тебе обычную… — Глаза у Клыка сужаются, и она, не договорив, замолкает.

— Мы тебе тут кое-чего припасли, — я протягиваю ему поднос, на котором мы сложили по большому куску, сэкономленному каждым из нас от принесенного нам завтрака.

Анне явно хочется что-то возразить, но она сдерживается. И правильно делает. А Клык рьяно принимается за еду.

— Мне надо срочно отсюда убраться, — говорит он, едва проглотив первую порцию. — Здесь на стенку полезешь от одного этого больничного запаха.

Как я его понимаю! У нас у всех на больницу одна реакция: запах антисептика, все эти каталки, капельницы и белые халаты слишком напоминают годы, проведенные в Школе, и вызывают в памяти все те лабораторные эксперименты, которые мы стараемся вычеркнуть из прошлого.

Поворачиваюсь к Анне:

— По-моему, Ник вполне уже может ехать с нами.

Она смотрит на меня, явно что-то обдумывает и наконец соглашается:

— Хорошо. Мне нужно немного времени, чтобы заполнить здесь бумаги на выписку. Дорога ко мне займет час-полтора. Я живу в северной Виржинии.

Как я ни удивлена, но, надеюсь, на моем лице это не написано. Я только спокойно соглашаюсь:

— Ладно.

Анна уходит, и мы остаемся одни.

— Ребята, я не знаю, что будет дальше. Надо ко всему быть готовыми. Держите ухо востро. Ни на минуту не теряйте бдительности. Клык, ты уверен, что можешь двигаться?

Отодвинув от себя поднос, он пожимает плечами. Он снова выглядит усталым и слабым.

— Могу.

— Конечно, может. Кник у нас супермен, — ерничает Игги.

— Джеф, заткнись, — говорю я ему с улыбкой.

20

Виргиния — очень красивый штат. Плавно перекатывающиеся холмы, леса, на которые осень уже пролила свои яркие красно-желтые краски, лошади, пасущиеся на зеленых лугах.

Аннин огромный «Шевроле Субурбан» с легкостью вместил нас всех шестерых. В нем даже было достаточно места, чтобы Клык мог откинуться и вытянуть ноги. Он не жалуется, но я всю дорогу не спускаю с него глаз, замечая, как на каждой выбоине и каждом ухабе вздуваются желваками его скулы.

Со мной тоже творится та же петрушка, что и вчера ночью: бросает в жар, сердце колотится как сумасшедшее, дыхание неровное и прерывистое, и по всему телу ползут мурашки.

Тотал сидел у меня на коленях и смотрел в окно. Но теперь глянул своими черными блестящими глазами, нарочно поднялся и перебрался через Клыка на колени к Ангелу, всем своим видом показывая: коли ты такая, я с тобой рядом сидеть на буду.

— Ой, смотрите, смотрите, — кричит Надж, показывая пальцем в окно, — вон та лошадь совсем белая. Настоящая лошадь для ангелов. А что там за свернутые тюки?

— Это сено теперь так упаковывают, — объясняет ей Анна, — раньше его сгребали в стога, а теперь вот в такие тюки сворачивают. Они меньше места занимают.

— Здесь ужасно красиво, — Надж практически подпрыгивает на сиденье рядом с Анной. — Мне холмы прямо ужасно нравятся. А что там за дерево такое цветное, с листьями, как звезды?

— Клен. Клены осенью в самые яркие цвета окрашены.

— А какой у тебя дом? — продолжает допытываться Надж. — Весь белый, с колоннами? Как Тара? Ты видела этот фильм?

— «Унесенные ветром»? Нет, боюсь, мой дом совсем не такой. Тара — дом богатых плантаторов на юге, а у меня просто старая ферма. Но зато двадцать пять гектаров земли вокруг. Набегаетесь там вволю. Мы уже почти приехали.

Двадцать минут спустя Анна завернула на въезд на частную дорогу, щелкнула какой-то кнопкой, двустворчатые кованые железные ворота сами отворились, пропуская нашу машину. Едва мы проехали, они снова сами собой закрылись, от чего все мои сенсоры опасности автоматически переключились в состояние боевой готовности.

Чтобы доехать до дома, потребовалась целая минута. Проезд был усыпан битой ракушкой и петлял среди старых раскидистых деревьев. Сорванные ветром красно-желтые листья, плавно кружась, опускались на крышу машины.

— Приехали, вылезайте. — Анна заворачивает на парковку за угол дома. — Надеюсь, вам у меня понравится.

Не выходя из машины, мы застыли, глядя в окна. Ее дом похож на картинку. Нижняя часть из округлых речных камней, а верх обшит белой дранкой. Вход через большущую веранду. Кое-где на кустах, обрамляющих передний дворик, еще доцветает гортензия.

— Там за домом пруд. Он мелкий и прогревается быстро. Так что в солнечный день, может, еще покупаетесь.

Мы наконец высыпали из машины. Какое счастье снова оказаться на открытом пространстве!

— Здесь даже воздух особенный! — продолжает восхищаться Надж. Морщит нос и глубоко вдыхает. — А-а-а! Как хорошо пахнет.

Дом стоит на вершине невысокого холма, и по склону вниз плавно спускается газон, а дальше за ним — фруктовый сад. На деревьях полно большущих красных яблок. Чирикают птицы. Ни тебе запаха асфальта, ни вони резины машинных колес. Кроме птиц да шуршания листьев — ни единого звука.

Анна открыла дверь и смеется:

— Что вы стоите, проходите сюда. Пошли смотреть ваши комнаты.

Я киваю, и Надж и Ангел поворачивают в дом. Газзи спешит за ними.

Игги останавливается рядом со мной и шепотом спрашивает:

— На что это похоже?

— Это, Джеф, похоже на рай земной! — отвечает вместо меня Клык.

21

Шершавая кора дерева уже в кровь стерла ему ноги и руки. Но Ари не обращает внимания. После нестерпимой боли от вживления крыльев это все — детские игрушки. Он усмехнулся. Если уж совсем точно выражаться, так все, что он делает, это детские игрушки. Ему всего семь лет. Почти что восемь. Восемь будет в апреле. Не то чтобы это имело большое значение. Папаша вообще, поди, не вспомнит. Так что в день рождения торта и подарков он ни от кого не ждет.

Снова приставил к глазам бинокль и сцепил челюсти. Птичьи отродья вылезают из машины. Пока никого не было, он уже успел обойти территорию, заглянул в окна дома. Эти птички, кажись, сюда, как на курорт, завалятся. Все-то здесь для них устроено, по крайней мере, на время.

Несправедливо! У Ари даже слов нет, как несправедливо. Он с такой силой вцепился в ветку, что она треснула и загнала под кожу длинную тонкую щепку. На руке выступила ярко-красная капля крови.

Он смотрит на нее в ожидании, когда сигналы боли медленно доползут в мозг. Хватает занозу за торчащий хвост и выдергивает прежде, чем его неповоротливый мозг успевает зафиксировать повреждение.

Это дерево — его обзорная площадка. Остальная команда раскинула лагерь внизу в корнях. Похоже, они застряли здесь надолго. Вести дистанционное наблюдение за птичьим отродьем, видно, придется не день и не два.

Ему бы пробраться на территорию, подойти к Макс сзади, похлопать ее по плечу, подождать, пока она обернется, — и хрясь ее в нос! Но нет, она теперь будет жить в этих хоромах, думать, какая она совершенная да прекрасная, и что она лучше всех, лучше и важнее, чем он, Ари.

Но если что его обрадовало — это выражение ее лица, когда она увидела его живым. Шок и ужас. Он, Ари, ее лицо ясно видел. Это за последние сорок восемь часов главное событие. Если ему чего хочется в этой жизни, так чтобы она на него всегда так смотрела. В шоке и с ужасом.

Ладно, давай, Максимум, получай свой санаторий, пользуйся, коли тебе подфартило. Недолго тебе осталось радоваться. Я тут поджидаю тебя, от меня не уйдешь, не надейся.

Ненависть овладела всем его существом, скрутила ему кишки, и он почувствовал, как превращается в волка, как вытягивается у него морда, как плечи сходятся вперед. Он смотрит, как грубые волосы покрывают его руки, а из-под ногтей стремительно отрастают здоровенные когти. Боже, как бы ему хотелось вонзить их в совершенное лицо Макс. Выцарапать глаза, порвать щеки, разодрать рот.

Затмевая ему солнце, его душит дикая слепая злоба. Сам того не замечая, он вонзает клыки в собственную руку. Сжав челюсти, ждет приступа боли. Наконец, задыхаясь, с красной от крови пастью и онемевшей рукой он разжимает челюсти. Так-то лучше…

Часть 2

Тюрьма или рай

22

Знаешь, дорогой читатель, сколько спален у Анны в ее «старой ферме»? Семь! Одна для нее, и каждому из нас шестерых по собственной спальне. А сколько ванн? Целых пять. Пять ванн, и все в одном доме!

— Макс, — Газман стучит в дверь моей спальни. Волосы у меня уже мокрые после блаженно-долгого и блаженно-горячего душа. — Можно мне во дворе погулять?

— Вот это да! Я и забыла, какого ты цвета. Думала, веселенького серенького цвета грязи.

Газ смеется:

— Считай, что это был камуфляж. Можно мне на улицу?

— Ага, только давай подождем остальных. Пойдем все вместе. Игги надо ориентиры какие-нибудь дать.

Наконец мы все готовы. Отправившись на экскурсию, обозреваем окрестности и обнаруживаем вокруг много всего интересного.

— А что там? — любопытствует Надж. — Ангар для самолета?

За рощицей в стороне от дома спряталось большое красное кирпичное строение.

— Это амбар, — говорит Клык. Он пошел с нами, но я за ним присматриваю. Коли он снова сникнет, я его тут же отправлю обратно в дом.