Джек улыбнулся:

— Помнишь, мы сказали ему, что никаких следов оставлять нельзя? Ну так вот, чокнутый сукин сын последние полтора месяца обугливал кончики своих пальцев зажигалкой.

— За Хосе! — провозгласил Маленький Джон и поднял бутылку повыше. — У этого парня было чему поучиться!

— И за Фонтейна, — сказал Джек, вспомнив о друге, который погиб во время перестрелки в усыпальнице.

— Итак, что теперь будем делать? — спросил Маленький Джон.

— Придерживаться плана. Подождем два-три месяца, пока шум не уляжется, а после прокатимся в Коста-Рику.

Да, думал Джек, мы действительно сделали это. Даже не верится. Все остальное легко до невероятия. Нужно всего лишь посидеть и подождать, не трогая пока свои миллионы.



Мне пришлось позаимствовать кой-какую одежду, так что, когда я появился в автомобильном салоне на Одиннадцатой авеню, меня украшала дьявольски элегантная униформа мусорщика.

Двое судебных медиков в белых защитных комбинезонах пытались стянуть облаченного в коричневую рясу покойника с руля мотоцикла. У автомата с газировкой детектив из отдела тяжких преступлений, Лонни Джейкоб, опрашивал одного из любимейших моих рок-певцов Чарли Конлана и полузащитника «Гигантов» Тодда Сноу. Взглянув на останки их седана, я лишь подивился тому, что единственным на всех троих повреждением оказалась распухшая нижняя губа поп-звезды Мерседес. Дамочка была явно не в духе и при моем появлении пулей вылетела из помещения.

Медики наконец уложили тело бандита на разодранное ковровое покрытие демонстрационного зала, и я опустился рядом с трупом на колени. Позаимствовав у медиков резиновые перчатки, я стянул с него маску. И обнаружил под ней другую — из черной резины. Маску аквалангиста. Так вот как они ушли! Под водой, используя акваланги.

Попросив у медиков телефон, я сообщил о моем открытии Уиллу Мэттьюсу. Он ознакомил меня с полным набором своих любимых ругательств и тут же начал звонить в речную полицию, требуя подкрепления.

Я стянул с лица бандита резиновую маску. Покойный был латиноамериканцем лет тридцати. В карманах пусто. Под мышкой — кобура с «береттой», серийный номер которой был стерт напильником. Взглянув на его руки и поняв, что отпечатков пальцев нам получить не удастся, я даже застонал. Я уже видел такие пальцы у крутых уголовников: бороздки на коже расплылись, как будто этот человек часто хватался за горячую водопроводную трубу.

Я нашел Лонни Джейкоба, попросил осмотреть руки покойного.

— Как по-твоему, удастся нам что-нибудь вытянуть?

— Может быть, — ответил с сомнением в голосе Лонни. — Я попробую повозиться с ним в морге.

— В чем дело, Майк? — спросил Уилл Мэттьюс, входя в салон сквозь разбитую витрину. — Ты перебежал от нас в службу уборки мусора?

— Просто решил потереться среди простых людей, выяснить, что они о нас думают, — ответил я.

— Мы сделали все, что могли, Майк, — сказал Уилл Мэттьюс, оглядывая окружавшую нас разруху. — Это чистая правда, и за нее я буду держаться. Советую и тебе повторять эти слова, когда нас начнут лупить со всех сторон.

— Конечно, — ответил я. — Тем более, что это чистая правда.

— А теперь вали отсюда и повидайся с семьей. Мой водитель тебя подбросит, — сказал Уилл Мэттьюс.

Я вышел на улицу. Дул холодный пронизывающий ветер, и все вокруг было тускло-серым. В такие дни начинает казаться, что зима не кончится никогда. И, усаживаясь в черный лимузин и думая о жене, я решил, что и не хочу, чтобы зима когда-нибудь кончилась.

Если Мейв больше не увидит весну, почему ее должен увидеть кто-то еще?



Говорят, с Рождеством в Нью-Йорке ничто сравниться не может, однако я никогда еще не видел родной город таким мрачным. Добравшись до дома и переодевшись, я повез детей в больницу. Я уже не замечал ни гирлянд, ни огней — видел только бесконечные серые ряды пустых окон, грязный бетон да пар, поднимавшийся над мостовой.

Я остановил фургончик перед больницей, вышел наружу, постоял немного, прислонившись к косяку входной двери — потому что боялся свалиться от усталости на землю. Мэри-Кэтрин провела внутрь моих ребятишек, нарядных, чистеньких, с красиво обернутыми подарками в руках. Когда наша процессия двигалась по коридору, даже у видавших виды медицинских сестер выступали слезы на глазах.

— Постойте-ка, — спохватился я и похлопал себя по карманам. — Запись школьного праздника. Я забыл…

— Вот она, Майк, — сказала Мэри-Кэтрин, протягивая мне пластиковую коробочку.

Я собрался в который раз поблагодарить ее, но Мэри-Кэтрин вдруг сказала:

— Передайте Мейв, что я люблю ее. Я побуду в холле, позовите, если понадоблюсь. Ступайте.

Рядом с креслом-каталкой Мейв стоял на коленях Шеймас. Я увидел Библию в его руках, и у меня ком подступил к горлу. Шеймас провел пальцем по ее лбу — крест-накрест. «Соборование? — подумал я. — Но почему сегодня?!»

Шеймас захлопнул Библию, крепко обнял меня.

— Пусть Бог даст тебе силу, Майк, — прошептал он мне на ухо. — Твоя девочка — святая. И ты тоже.

Он помолчал.

— Я скоро вернусь. Мне нужно глотнуть свежего воздуха.

Видимо, до этой минуты сердце мое все еще не разорвалось, потому что, когда Мейв обняла Крисси и Шону, я почувствовал, как что-то в нем лопнуло, точно гитарная струна.

Это несправедливо. Мейв каждое утро делала зарядку, всегда ела вовремя, не курила. Я прикусил губу, ощущая, как мою грудь распирает жгучая боль.

И тут, когда мой старший сын Брайан помог Мейв перебраться на койку и поставил кассету с записью школьного праздника, произошло нечто невероятное. Мейв рассмеялась. Это было не благовоспитанное хихиканье, а громкий, счастливый смех. Я подошел к ней, взял за руку.

В следующие десять минут больничная палата просто исчезла, мы словно сидели с ней дома, на продавленном диване, и смотрели один из наших любимых черно-белых фильмов.

— Какие же вы молодцы! — сказала наконец Мейв и похлопала детей по протянутым к ней ладошкам. — Беннетты срывают аплодисменты! Я горжусь вами, ребята.

— Что это вы тут расшумелись? — спросил вернувшийся Шеймас.

Он подошел к Мейв, поднес к губам и поцеловал ее ладонь.

— С Рождеством, — сказал он и положил на ее подушку золотистую коробку шоколадных конфет «Годива».

И тут же выступили вперед Джулия с Брайаном, державшие вдвоем одну маленькую бархатную коробочку. Мейв, открыв ее, улыбнулась снова — да так, словно болезнь покинула ее навсегда. В шкатулке лежала золотая цепочка с кулоном, на котором было выгравировано «МАМА № 1».

— Мы все на нее деньги копили, — сказал Брайан. — Даже малыши.

— Вот и дальше всегда все делайте вместе, ребята, — сказала Мейв бодро, пересиливая смертельную усталость. — Чем больше рук, тем легче ноша, а если мы с вами чем и богаты, так это количеством рук. Маленьких рук и больших сердец. Я так горжусь вами. Папа покажет вам подарки, которые я для вас припасла. С Рождеством! И помните: я люблю вас всех.



Шеймас повез детишек и Мэри-Кэтрин домой. Я закрыл дверь палаты, присел рядом с Мейв, обнял ее. И держал ее за руку, глядя на наши соприкасавшиеся обручальные кольца.

Потом я закрыл глаза и представил Мейв в отделении неотложной помощи — в первые дни нашего знакомства. Она и тогда, вспомнил я, вечно держала кого-то за руку. Скольким же людям отдавала она свою душу — и мне прежде всего.

Когда около полуночи я встал, чтобы размять затекшую спину, Мейв широко открыла глаза и стиснула мою ладонь.

— Я люблю тебя, Майк, — с усилием произнесла она.

«О боже! — подумал я. — Не сейчас. Только не сейчас!»

Я потянулся к кнопке вызова медицинской сестры, но Мейв покачала головой, и по ее измученному лицу покатилась слеза. А потом она взглянула мне в глаза и улыбнулась. И мне показалось, что Мейв уже видит тот дальний край, куда она готова отправиться — в свой последний путь.

— Будь счастлив, — сказала она. И выпустила мою руку.

Когда ее пальцы соскользнули с моей ладони, мне показалось, что внутри у меня что-то разорвалось, оставив пустую дыру.

Я подхватил падавшую навзничь Мейв. Грудь ее больше уже не поднималась и не опадала. И я опустил ее голову на подушку, мягко, как в первую нашу брачную ночь.

Я стоял, хватая ртом воздух, а больничная палата вращалась вокруг меня. Было такое ощущение, словно меня ударили под дых. Все, что когда-то делало меня счастливым, — каждую улыбку, каждый закат, каждую надежду, все хорошее — вышибло из моего сердца навсегда.

Я погасил свет и прилег рядом с женой. Для чего мне теперь жить? — думал я в тоске.

Я нашел руку Мейв, нащупал холодное обручальное кольцо. Вспомнил слезы счастья, выступившие на ее глазах — в маленькой церкви, где нас венчали, — когда я надел это кольцо ей на палец.

Я закрыл глаза и ничего уже больше не слышал. Все, что осталось у меня в этом мире, — это холодная ладонь Мейв, лежавшая в моей ладони, и пустота, гудевшая во мне, как линия высоковольтных передач.



Старшая медсестра Салли Хитченс появилась в 4.30, помогла мне встать и сказала, что теперь она позаботится о моей Мейв.

Тридцать кварталов, отделяющих больницу от моего дома, я прошел пешком, в предрассветной холодной мгле.

А войдя в гостиную, увидел, что все дети в сборе.

Я думал, что прошедшие несколько часов немного притупили мою боль, однако, оглядев их всех, я почувствовал, что на сердце у меня становится все тяжелее и тяжелее.

— Мама ушла от нас на небеса, — сказал я наконец, и дети с плачем бросились мне на шею.

Потом я пошел на кухню, чтобы сообщить о случившемся Шеймасу и Мэри-Кэтрин.

После этого я ушел в свою комнату, закрыл дверь и опустился на кровать. Не знаю, сколько я так просидел, может, часов десять. А потом в комнату вошел Шеймас и тихо сказал:

— Когда умерла твоя бабушка, я готов был поубивать всех. Врачей, которые сообщили мне о ее смерти. Людей, пришедших на ее похороны. Просто потому, что они, счастливчики, все еще живы. Потому что им не нужно возвращаться в пустую квартиру. Я даже подумывал снова взяться за бутылку, от которой отучила меня Эйлин. Но не сделал этого. Знаешь почему?

Я покачал головой. Я не знал.

— Потому что для Эйлин это было бы оскорблением. Тогда-то я и понял, что на самом деле она не покинула меня навсегда. Просто обогнала немного. Эйлин научила меня одной важной вещи: человек должен вставать по утрам и делать то, что он может делать, — пока не настанет утро, когда встать он уже не сумеет. Пойми, Мейв не ушла навсегда, она лишь обогнала тебя и теперь ждет. И потому ты не вправе опускать руки. Мы, ирландцы, не всегда добиваемся успеха, но довольно прилично умеем влачить свое бремя.

— Влачи свое бремя, пока не помрешь, — помолчав, сказал я. — Добрый совет Шеймаса Беннетта.

— Слова твои — верх мудрости, музыка для ушей, — заметил Шеймас. — Ты говоришь как настоящий ирландец. Мейв гордилась бы тобой.



Через два дня наши друзья и родственники собрались в церкви, в которой отпевали Мейв. На мой взгляд, людей было не меньше, чем на отпевании первой леди в соборе Святого Патрика.

В этом людском море я разглядел лица бывших коллег Мейв, пациентов, даже наших снобов-соседей. Пришли почти все ребята из моего убойного отдела и даже, как мне показалось, едва ли не все, кто служил в нью-йоркской полиции, — они пришли, чтобы поддержать своего товарища.

Во время бдения многие рассказывали про Мейв истории, которых я никогда прежде не слышал, — истории о том, как она умела утешить и успокоить больного, которого везли в операционную. О том, как она подбадривала людей, когда на них наваливалось чувство страшного одиночества.

Случаются дни, когда Нью-Йорк кажется самым бесприютным местом на свете, однако я, глядя, как облаченный в ризу Шеймас обходит, помахивая кадилом, гроб, слыша плач стоявших за моей спиной людей, испытывал чувство единения, которым способен наделить человека лишь самый малый из маленьких городков.

После чтения Евангелия Шеймас произнес панегирик.

— Любимое мое воспоминание о Мейв относится, не больше и не меньше, к Всемирному торговому центру, — поднявшись на кафедру проповедника, сказал он. — Мы с ней работали добровольцами в пришвартованном у берега плавучем ресторане, кормили спасателей. А в это время транслировали четвертый матч бейсбольного чемпионата. Я был на палубе, и вдруг до меня долетел снизу совершенно оглушительный вопль. Мы сначала подумали, что стряслась какая-то беда, но, прибежав в ресторанный зал, увидели Мейв с наушниками на голове — она подпрыгивала на месте, да так, что чуть не раскачала наш теплоход. «Тино Мартинес их сделал! — вопила она. — Он их сделал!» И теперь, когда я думаю о Мейв, я всякий раз вижу ее среди тех изнуренных людей победно бьющей кулаком в воздух, вспоминаю, как ее энергия, жизненная сила превращала то мрачное время и место во что-то совершенно иное, в нечто, думаю я, схожее со святилищем.

Шеймас замолчал, а потом продолжил:

— Я не стану вам лгать. Я не знаю, почему Бог взял ее к себе именно сейчас. Но уже одно то, что она была с нами, представляется мне свидетельством Божьей любви. Давайте помнить урок, который преподносила нам Мейв каждым днем жизни. Не старайтесь сохранять что-либо для себя. Отдавайте все людям.

Все, кто был в церкви, и я в том числе, плакали и не стыдились слез. Над кладбищем светило солнце. Дети, держа в руках розы, подходили один за другим к гробу Мейв. Шона, прежде чем положить свой цветок на гроб, поцеловала его. А потом над надгробьями, над застывшей землей, послышался высокий, горький и сладкий звук волынок.

Я спросил себя, что сделала бы на моем месте Мейв, и потому проглотил слезы, обнял детей и мысленно пообещал жене, что постараюсь выдержать это испытание.



Я думал отпроситься с работы, чтобы побыть с детьми, у которых начались рождественские каникулы, однако Шеймас и слышать об этом не желал.

— Прости, приятель, — сказал он. — Наших детишек необходимо баловать — да так, как никого еще не баловали, а у тебя для этого сейчас настроение неподходящее. Так что лучше предоставь это нам с Мэри-Кэтрин. К тому же, Майк, тебе нужно заняться делом. Нечего рассиживаться дома, иди и возьми за хрип козлов, которые нагадили в соборе.

— Взять козлов за хрип? — переспросил я.

— Ну, я смотрю по телевизору полицейский сериал, — ответил Шеймас. — Это что, грех?

И потому сразу после похорон, в понедельник утром, я снова сел за рабочий стол в убойном отделе участка Северный Манхэттен. Позвонил оттуда Полу Мартелли и узнал, что ничего нового обнаружить пока не удалось. Каждый квадратный сантиметр собора обыскали и посыпали порошком, позволяющим выявить скрытые отпечатки пальцев, однако их попросту не было.

Когда в усыпальнице архиепископов обнаружили тело одного из бандитов, сказал мне Мартелли, кое-какие надежды появились, однако тут же выяснилось, что его напарники унесли с собой голову и кисти рук убитого, а вместе с ними и все надежды на установление его личности.

Около полудня я позвонил Лонни Джейкобу, следователю, проводившему осмотр автомобильного салона, в который залетел один из седанов.

— А я как раз собрался звонить тебе, — сказал Лонни, сняв трубку. — Работка была не из легких, однако я высушил едким натром обожженные пальцы нашего неустановленного лица и сумел снять с них верхний слой кожи. Конечно, по второму слою идентификацию личности проводить труднее, но по крайней мере у нас теперь есть хоть что-то. Я уже поговорил с моим знакомым из лаборатории ФБР. Хочешь, я перешлю пальчики туда — для перекрестной проверки?

Я ответил, что хочу, а Лонни пообещал позвонить мне, как только появятся какие-то результаты.



В то утро я решил, что нечего мне сидеть в душном кабинете — надо прогуляться. Со времени моего возвращения на работу прошло уже четыре дня. Подъехав к собору Святого Патрика и остановив машину, я с улыбкой оглядел снующие автомобили, сутолоку пешеходов. Наш город пережил 11 сентября, а теперь вот еще и это, думал я, поднимаясь по ступеням собора.

Сейчас здание было закрыто для публики, в нем шел ремонт. Я показал охранникам свой значок, и меня пропустили.

Пройдя по центральному проходу, я присел на переднюю скамью, окинул взглядом аскетичный пустой храм. Вы, наверное, подумали, что к этому времени я был сыт церквами по горло, однако мне было даже уютно здесь, в теплом полумраке, пронизанном запахом талого воска. Я ощущал странное умиротворение.

Я вспомнил, как старшеклассником приходил сюда на занятия. И усмехнулся, вспомнив, с каким трудом давались мне греческий и латынь. Но зато учившие нас священники-иезуиты убедили меня, что разум дан человеку не напрасно. Божие разумение дано нам, говорили они, для того чтобы добираться до сути вещей. Наверное, потому я и выбрал в университете философский факультет. И потому же в конечном счете стал полицейским. Из потребности добираться до истины.

Я смотрел на алтарь и думал о нашем еще не законченном деле.

Мы знали — когда, где, что, почему и как. Единственное, чего мы не знали, — это кто. Этот человек разработал блестящий план и вместе с тем был способен на звериную жестокость. Это человек с сильной волей, решил я, и, кроме того, на пути к собственной цели он ни перед чем не остановится.

В ходе осады они убили пятерых. Двое спецназовцев погибли во время перестрелки в туннеле. Священник получил пулю в висок — «случайно», если верить Джеку. Джона Руни застрелили в упор.

И наконец, мэр. Почему они до смерти искололи Эндрю Турмана ножом? Ожоги на руках мэра показывают, что его еще и пытали. Почему для убийства мэра они избрали особый способ? Сводили с ним личные счеты?

У этого имелась какая-то причина. Я просто не знал какая.

Перед тем как уйти из собора, я постоял немного перед рядом поминальных свечей в часовне Девы Марии. Я зажег по одной в память о каждом из убитых и еще одну — в память о Мейв. Потом преклонил колени, закрыл глаза и прижал к ним стиснутые кулаки, чтобы не дать волю слезам.

«Мейв, милая, — как молитву, повторял я. — Мне тебя страшно не хватает».

Я по-прежнему ждал известий от Лонни насчет отпечатков. Вернувшись в кабинет, я налил себе чашку кофе, постоял с ней у окна, ожидая звонка и глядя на городские крыши.

Нам еще предстояло уточнить по этому делу очень многое. Мы знали изготовителей оружия, оставленного преступниками в соборе, возможно, это даст нам что-нибудь. Мы собрали гильзы и использованные обоймы. Они стреляли резиновыми пулями. И это было интересно. Преступники принесли с собой оружие, которое обычно используется для разгона толпы.

Когда два часа спустя на моем столе зазвонил телефон, я уже по уши погрузился в протоколы опроса заложников.

— Прости, Майк, — сказал Лонни. — Ничего нам отпечатки не дали. У покойного не было преступного прошлого.

Когда я опускал трубку на аппарат, мне показалось, что я расслышал надменный смешок Джека.

Глава 10

Когда я на следующее утро пришел на работу, на моем столе трезвонил телефон. Я снял трубку и услышал знакомый голос:

— Это Кэти Калвин из «Таймс». Я могу поговорить с детективом Беннеттом?

Мне сразу же захотелось бросить трубку на рычаг, но я все же передумал и довольно резко ответил:

— Беннетт слушает. Хотя, если честно, я устал от наших с вами игр, Калвин.

— Майк, — живо отозвалась она. — Прошу вас, позвольте мне извиниться за ту статью. Вы же знаете, какое тогда царило безумие. Редактор требовал материала, и я… Хотя о чем тут говорить? Оправдаться мне нечем. Я набезобразничала, и мне очень стыдно за это. Я в долгу перед вами. Я слышала, вы понесли большую утрату. Примите мои соболезнования.

Я молчал. Говорила она искренне, и все же с ней надо быть настороже. Она выставила и меня, и все Управление круглыми идиотами. Но с другой стороны, если репортер «Таймс» перед тобой в долгу, это может оказаться весьма кстати.

— Приношу свои извинения, Майк, — повторила она. — Я чувствую себя последней сволочью.

— Что ж, по крайней мере с самооценкой у вас теперь все в порядке, — заметил я.

— Я знала, что в конце концов мы с вами подружимся. А звоню я вот почему: я брала интервью у попавших в заложники знаменитостей. Разговаривала с активистом борьбы за гражданские права, преподобным Соллстисом, и знаете, что он мне сказал?

Неистовый в обличениях Соллстис был известен главным образом одной чертой характера. Ненавистью к копам.

— Считайте, что я затаил дыхание, — сказал я.

— Он говорит, что, по его мнению, преступники были копами, — сообщила Калвин. — Вот я и решила поделиться с вами этой новостью. И сказать заодно, что печатать подобную чушь я отказываюсь. Хорошо? Видите, я не такая уж и плохая.

— Хорошо, — ответил я. — Спасибо за звонок.

Положив трубку, я откинулся на спинку кресла, обдумывая выдвинутые Соллстисом обвинения. Что именно ему известно? И насколько это важно? Я перезвонил Калвин и получил от нее номер его телефона.

Откладывать разговор на потом я не стал.



— Здравствуйте, ваше преподобие. Я детектив Майкл Беннетт из Управления полиции Нью-Йорка. Расследую захват собора. Мне сказали, что у вас есть информация по этому делу.

— Ха! — выпалил Соллстис. — Я знаю, чем вы там занимаетесь. Волынку тянете. Норовите замять эту историю. Послушайте, милейший, мне все известно. Я знаю копов. Только профи вроде вас могли обращаться с нами так, как это делали вы. Вы, копы, провернули все дельце, а теперь хотите упрятать концы в воду.

Могло ли это быть правдой? Весьма и весьма сомнительно.

Однако Соллстис поставил передо мной два серьезных вопроса. Откуда преступники знали о тактике осады? И почему все выглядело так, точно им заранее было известно о каждом нашем шаге?



На самом деле на острове Райкерс, что в Бронксе, стоит не одна тюрьма, а десять, и вмещают они до семнадцати тысяч заключенных. Райкерс смахивает на маленький город со своими школами, спортивными площадками, церквами и мечетями, продуктовыми магазинами, парикмахерскими и даже мойкой для машин.

Я приехал туда на следующее утро, с утра пораньше. Идея пришла мне в голову ночью, теперь же у меня появилась возможность проверить ее.

В восемь с минутами я уже оказался на территории тюрьмы. Меня провели в небольшую комнату для свиданий. И следующие несколько часов я просидел в ней, побеседовав за это время с десятками заключенных. Я проигрывал им сделанную во время переговоров запись голоса Джека, рассчитывая, что кто-нибудь из них слышал его во время прежних своих отсидок.

Однако ни один из семидесяти девяти заключенных, приходивших ко мне в эту тесную комнатку, ничем меня порадовать не смог. Представляете, как я себя чувствовал?

Так было, пока не появился восьмидесятый мой гость, Тремейн, костлявый тюремный «старожил» лет примерно сорока. И вот он-то сказал, что вроде бы слышал раньше голос Джека:

— Наверняка не скажу, но может быть.

Возвращаясь с Райкерса, я позвонил Лонни и попросил его прогнать отпечатки пальцев убитого бандита по базам данных, в которых хранятся сведения о людях, работавших в органах правопорядка нашего города, штата и страны в целом.

Час спустя у меня в кабинете запищал факс. Мне показалось, что прошел месяц, прежде чем из этой машины с гудением выполз листок бумаги. Я осторожно, чтобы не смазать еще свежую краску, поднял его с лотка.

А потом уже не смог оторвать от него глаз — не от фотографии, с которой мне улыбался мертвый теперь преступник, а от стоявшего под ней текста. Невероятно! — думал я.

Я набрал номер Уилла Мэттьюса и, когда нас соединили, сказал:

— Это Беннетт. Похоже, мы их нашли.



Когда мы выехали за черту города, пошел снег. Вереница из восьми машин — седанов ФБР и фургончиков особого подразделения нью-йоркской полиции — мчалась по Вестчестерскому лесу, однако ехали мы вовсе не в домик, в котором жила бабушка Красной Шапочки.

На повороте к Плезантвиллу мы покинули магистраль и покатили на запад, к Гудзону. И наконец, проехав вдоль взъерошенной ветром реки, остановились у высокой бетонной стены, увенчанной рядами колючей проволоки. К ней была привинчена вывеска: «ИСПРАВИТЕЛЬНОЕ ЗАВЕДЕНИЕ „СИНГ-СИНГ“».

Я вылез из машины, постоял немного у тюремной стены. Воздух здесь был холодный, и он, как показалось мне, стал еще холоднее, когда охранник, несший дежурство на башне, резко повернул в мою сторону закрытое темными очками лицо. Дуло болтавшейся у него на груди винтовки грозно поблескивало.

Сколько времени мы провели, пытаясь отправить этих бандитов за решетку, думал я, вглядываясь в тюрьму особо строгого режима. И нате вам, они за решеткой уже и были.

Отпечатки пальцев погибшего в автомобильном салоне преступника принадлежали Хосе Альваресу, охраннику, работавшему в «Синг-Синге» и уволившемуся оттуда полгода назад.

Позвонив начальнику тюрьмы, мы выяснили, что в неделю, на которую пришелся захват собора, двенадцать охранников дневной смены не выходили на работу под предлогом болезни.

И внезапно многое начало вставать на места. Слезоточивый газ и резиновые пули, приблатненный язык, смешанный с псевдовоенной терминологией. Ответ на все вопросы торчал у нас перед носом, однако лишь подозрения его преподобия Соллстиса и хорошая память бывшего узника «Синг-Синга» Тремейна помогли нам его увидеть.

Тюремные охранники не хуже, чем копы, умеют управлять толпой и сдерживать ее, к тому же они не чураются жесткого насилия, если это необходимо.

— Готов, Майк? — спросил Стив Рино.

Наши подозреваемые уже находились в тюрьме — на службе. И чтобы арестовать их, нам нужно было войти в это логово зверя.

Ветер, лупивший по зыбкой речной воде, приобрел ураганную силу, однако с моего лица не сходила улыбка.

— Пошли повидаемся с Джеком, — сказал я.



Ношение стрелкового оружия в тюрьмах особо строгого режима не допускалось ни при каких обстоятельствах, и потому нам, копам и агентам Бюро, пришлось, прежде чем перед нами с гудением разъехались двери, сдать оружие на хранение.

— Люди, которые сказались тогда больными, уже собраны в комнате для опознания, — сообщил директор тюрьмы Кларк, встретивший нас в полутемном коридоре.

Едва мы направились к этой комнате, как рация директора издала пронзительный визг. Он внимательно выслушал сообщение.

— Что случилось? — спросил я.

— Первый блок, — ответил он. — Там что-то происходит. Во всяком случае, оттуда доносятся шум и крики. Скорее всего, какая-нибудь ерунда.

— Вы уверены, что здесь все люди из той смены? — спросил я, когда мы остановились у затянутой металлической сеткой двери.

Директор тюрьмы внимательно посмотрел сквозь сетку.

— Вроде бы так. Хотя, постойте, нет, — сказал он. — Отсутствуют сержант Родс и сержант Уильямс. Начальники смены. Куда они, к черту, подевались?

— Попробую догадаться, — сказал я. — Они обеспечивают охрану первого блока?

Кларк кивнул:

— Это самое большое наше отделение особо строгого режима.

— Надо двигаться туда, — сказал я ему. — И поскорее.



Следом за директором тюрьмы и группой его самых надежных помощников я поднимался по бесчисленным бетонным лестницам, проходил по коридорам с облупившейся краской на стенах, пока наконец мы не добрались до стальной двери, за которой обнаружились запертые воротца. Директор нажал на кнопку — воротца, загудев, распахнулись.

Пока мы шли через огромный зал, над которым ярусами поднимались ряды камер, меня оглушили звуки тюрьмы — крики заключенных, отдающиеся гулким эхом удары стали о сталь. В камерах, мимо которых мы проходили, заключенные вскакивали на ноги, выкрикивая непристойности из-за толстых прутьев решеток.

— Прежде чем подняться на галереи, проверим спортивные залы! — крикнул, перекрывая шум, директор тюрьмы.

Мы дошли до конца блока, загудела, отворяясь, еще одна дверь. За ней, в спортзале, никого не оказалось — никто не поднимал тяжести и не обливался потом на тренажерах. Пусто было и на баскетбольной площадке. Где же они? Неужели Джеку с Маленьким Джоном снова удалось сбежать?

Мы развернулись, чтобы вернуться на нижний уровень первого блока, и в результате я оказался впереди всех прочих. Внезапно кто-то пнул меня в спину. Я полетел вперед, проехался ладонями и коленями по бетонному полу и услышал, как, лязгнув, захлопнулась стальная дверь спортзала.

Обернувшись, я увидел двух ухмыляющихся охранников из числа «самых надежных» — запертые в спортзале директор тюрьмы и Стив Рино колотили в стальную дверь. Один из этих «надежных» был великаном, другой — коренастым, но крепким. Эти двое подходили под описание Джека и Маленького Джона. Потому что один из них и был Джеком, а другой — Джоном.

В руке у низкорослого Джека была полицейская дубинка. Он лениво покачивал ею, зажав двумя пальцами.

— Привет, Майк, — сказал он. — Давно не разговаривали. Ты чего больше не звонил-то? Я думал, мы с тобой приятели.

— Привет, Джек, — ответил я, изображая храбрость, которой вовсе не чувствовал. — Забавно, по телефону ты на коротышку не походил.

Джек хмыкнул:

— Ты совершил еще одну ошибку, Майк. Только на этот раз вроде как смертельную. Заявился незваным к человеку домой. Думаешь, тут главный этот козел Кларк? Нет, это мои владения.

— Теперь уже не твои, Джек, — ответил я.

— Не думаю, Майк, — сказал он. — Из одной крепости мы выбрались. Выберемся и из другой. Тем более теперь, когда у нас такие заложники. Может, я даже позволю тебе вести переговоры о твоем освобождении. Как ты насчет этого?

— Отличная мысль, — сказал я и отступил на полшага.

Каблук мой сразу же уткнулся в жесткую сталь двери. Податься мне было некуда.

Тяжелая портативная рация, выданная мне директором тюрьмы, была при мне единственной вещью, хотя бы отдаленно напоминавшей оружие. Я взвесил ее в руке и тут же увидел, как Маленький Джон, ухмыляясь, вытаскивает из-за пояса дубинку.

— Может, с этого и начнем? — спросил я и метнул в него рацию.

Маленький Джон взревел, а в следующий миг они с Джеком бросились на меня, приподняли и швырнули на пол лицом вниз.

До этого мгновения я полагал, что заключенные орут очень громко, — ну так нет, они всего лишь разогревались. Пока я боролся с Джеком и Маленьким Джоном, общий вопль, наполнивший эту бетонную пещеру, начал походить на рев включенных в ангаре двигателей аэробуса.

Джек двинул меня дубинкой по затылку, и я упал на одно колено. Теперь сознание мое то включалось, то отключалось, как разладившийся радиоприемник, и тут Маленький Джон ударил меня в грудь так, что я рухнул на пол.

Мне удалось подняться на колени, однако Маленький Джон врезал мне ногой по ребрам. Я упал навзничь, увидел заносящего надо мной дубинку Джека и подумал: неужели это последнее, что я вижу в жизни?

Но именно тогда и произошло нечто совершенно неожиданное — за спиной у Джека просунулась сквозь решетку рука.

Рука эта была такой толстенной, что едва пролезла между прутьями. Огромная лапища вцепилась сзади в воротник Джеку. Звук, с которым его затылок начал колотиться о прутья решетки, был таким, точно это и не прутья вовсе, а гонг.

— Нравится, вертухай? — поинтересовался заключенный.

Маленький Джон, оставив меня, бросился на помощь Джеку, и я ухитрился, сипя от боли, встать на ноги. На полу валялась оброненная Джеком дубинка — я наклонился и поднял ее.

Последний раз я держал дубинку в руке уже очень давно — когда нес патрульную службу в Южном Бронксе. Но тут, наверное, та же история, что с ездой на велосипеде, потому что от первого моего удара левое колено Маленького Джона хряснуло, точно деревяшка. Я быстро отбежал назад — этот громила взревел и с удивительным проворством заскакал на одной ноге в мою сторону. В выпученных глазах у него бушевала ярость.

Дубинка, которую я держал наготове, взвилась вверх, целя ему в челюсть. Он попытался увернуться, но поздно. Удар, пришедшийся ему в висок, был так силен, что дубинка переломилась. И Маленький Джон рухнул на бетонный пол за полсекунды до того, как на него же осыпалась деревянная щепа.

Пока я огибал огромную тушу лежавшего в беспамятстве охранника, заключенные радостно орали нечто нечестивое. Я, подобрав дубинку Маленького Джона, подошел к тому из них, кто душил Джека обеими здоровенными лапищами — да так, что лицо Джека понемногу синело.

— Убей, убей, убей, убей! — вопили заключенные.

Должен признаться, предложение это показалось мне заманчивым. Я замахнулся. Но ударил не Джека.

Я ударил по руке, которая могла с секунды на секунду выдавить из Джека последние крохи жизни. Заключенный взвыл, выпустил Джека, и тот без чувств сполз на пол.

— Ладно, братан, ты в своем праве, — обиженно сказал из-за решетки здоровяк, придерживая пострадавшую ручищу другой, здоровой.

— Извини, друг, — ответил я и поволок Джека к запертой двери спортзала. — Если б он помер, я бы не смог его арестовать.

«Но хотя бы двинуть ему ногой по зубам я все-таки могу. Как-никак, мы с ним такие добрые приятели». Именно это я и проделал, приведя заключенных в дикий восторг.



Ясное дело, легко и просто ничего не дается.

Двух начальников смены, Родса и Уильямса, нашли сидящими в наручниках в одной из камер первого блока.

Оказалось, что Джек и Маленький Джон, настоящие имена которых были Рокко Мильтон и Кенни Робард, тесно общались с директором тюрьмы и благодаря этому узнали о нашем появлении заранее. Они убедили директора в том, что никакого отношения к захвату собора Святого Патрика не имеют, хоть и пребывали тогда в отлучке по болезни. А после схватили двух ни в чем не повинных коллег — те и вправду болели во время захвата — и упрятали их в камеру, чтобы заманить нас в первый корпус.

Прежде чем затолкать в полицейскую машину Рокко Мильтона, Джека, я зачитал ему его права. Стив Рино сопровождал остальных подозреваемых. Кенни Робарда, Маленького Джона, которого я наградил трещиной в черепе, увезли в больницу.

Прежде чем усесться за руль и покатить вместе с Джеком в Нью-Йорк, я достал кое-что из багажника машины. Как это ни смешно, многие подозреваемые просто умирают от желания поведать о своих подвигах. И чем больше они сами себе нравятся, тем сильнее им хочется рассказать самые гнусные подробности.

Поэтому по дороге в Манхэттен я поначалу упорно молчал, дожидаясь, когда у Джека лопнет терпение и он начнет хвастать.

— Тебе известно, — произнес он наконец, — что летом девяносто пятого на Райкерсе заключенные взяли в заложники четверых охранников?

Я оглянулся на него сквозь разделявшую нас металлическую сетку:

— Правда?

— Только мы двое и уцелели.

— Ты и Маленький Джон? — спросил я.

— Да. Все упиралось в выкуп, Майк. И конечно, никому не было дела до каких-то там охранников, особенно мэру.

— Поэтому вы его и убили? Поэтому жгли сигаретами?

Джек задумчиво поскреб подбородок:

— Между нами?

— А как же иначе? — улыбнулся я, повернувшись к нему.

— Ты не поверишь, — сказал он. — Скоты, которые нас захватили, выкололи одному из моих дружков глаза мясницким ножом, они тушили сигареты о наши руки. А мэр-поганец решил, что он выше переговоров с заключенными. Да и на похоронах моего друга я его рядом с вдовой что-то не заметил. Видать, такие почести оказывают только топтунам вроде тебя.

Я молча кивнул. Мне нужно было, чтобы Джек продолжал говорить.

— Когда городские власти в третий раз завернули мою просьбу о выходе на пенсию из-за стресса, я понял, что мне остается либо урвать кусок побольше, либо сдохнуть. А идея насчет собора Святого Патрика пришла мне в голову, когда я подрабатывал там в охране во время похорон прежнего кардинала. Я раньше думал, что туда и мышь не проскользнет — ну как же, легендарная Служба безопасности и все такое, — а оказалось, что эти мужики просто-напросто олухи и вся их работа — показуха и ничего больше.

— А другие участники захвата? Твои коллеги? — поинтересовался я. — Как тебе удалось подбить их на это дело?

— Подбить? — переспросил Джек. — Не знаю, как там у вас, в нью-йоркской полиции, но работа охранника сжирает человека заживо. Мы тоже сидим в тюрьме, хотя ничем этого не заслужили. Прибавь сюда жалкую зарплату, вечные выволочки от начальства, и ты получишь такой рецепт превращения человека в маньяка, что только пальчики оближешь.

— Звучит душераздирающе, — сказал я. — Однако убить первую леди, мэра, священника и Джона Руни только ради того, чтобы снять стресс? Боюсь, никакой судья на это не купится.

Но Джек меня, похоже, не услышал. Он смотрел куда-то на проносившиеся за обочиной деревья.

— Мы делали это друг ради друга, — негромко сказал он. — Валяйте, верните нас снова в тюрьму. Нам без разницы. Охранники и так живут точно заключенные, разве что посменно.

— Если тебя так расстраивает эта жизнь, могу сообщить тебе хорошую новость, — сказал я полицейскому-убийце и выключил лежавший в кармане моей куртки диктофон. — Я сделаю все, чтобы добиться для тебя смертного приговора, Джек.



Было уже восемь часов, когда я в темноте остановил машину недалеко от уютного домика в элитном районе Бронкса — Ривердейле. Стив Рино и его парни были уже здесь, они окружили дом и сейчас вели видеосъемку.

Настало время очистить город от последнего и самого вонючего мешка с отбросами. От предателя. От человека, которого Джек называл Аккуратистом.

По словам снайпера, устроившегося на каменной ограде заднего двора дома, подозреваемый находился на первом этаже и в настоящее время ужинал.

— С юга подошел автомобиль, — сказал я в рацию, когда мимо меня проехал синий «линкольн». Он остановился у дома, в котором жил наш объект, и на окне этой машины я увидел рекламу такси, развозящих людей по аэропортам. — Похоже, наш голубчик надумал прокатиться. Где он сейчас?

— Только что поднялся наверх, — ответил снайпер. — Руки моет. Так, все. Он закончил. Спускается вниз.

— Внимание, Стив, — сказал я в рацию. — Я пошел.

И вылез из машины.

— Возьмите другого пассажира, — посоветовал я таксисту, показав ему полицейский значок. — Рейс этого отменили.

Я нажал на кнопку звонка и, отбежав, спрятался за кустами. Рядом с дверью имелось небольшое оконце, так что мне видна была прихожая, а за ней столовая, где женщина и трое маленьких детей убирали посуду со стола. Похоже, папочка не позвал их с собой в Коста-Рику.

В окне мелькнул силуэт мужчины, и я вытащил из кобуры «глок». Дверь открылась. Нагруженный пухлым саквояжем и чемоданом, Пол Мартелли озадаченно уставился на отъезжающий без него аэропортовский лимузин. Тут-то я вышел из укрытия.

— Как делишки, Пол? — спросил я. — А я только что побеседовал с вашим приятелем. С Джеком. Он просил передать вам привет.

Переговорщик ФБР отчаянно заморгал. Его сжимавшая ручку чемодана правая рука — та, которая была ближе к кобуре, — внезапно задрожала.

Я показал ему «глок», который держал у бедра, — и одновременно три точки лазерных прицелов заплясали на его груди, точно подразделение обозлившихся блох.

— Тянуться сейчас к пистолету, Пол, поступок не самый умный, — сказал я. — Но я с удовольствием посмотрел бы, что у вас получится, Аккуратист.



— Мне ну-ну-нужен адвокат, — сказал Пол Мартелли, когда примерно полчаса спустя я прикрепил наручником его руку к ножке своего рабочего стола.

Руки Мартелли дрожали, на его рубашке проступили пятна пота. В коридоре ждала целая армия федералов, но сначала с ним должен был побеседовать я.

Джек уже рассказал мне бо́льшую часть истории. Рассказал, как он и Мартелли подружились после освобождения заложников на острове Райкерс. Как обнаружили, что оба ненавидят государственную систему и считают жалкую плату, которую они получают за свою работу, оскорбительной.

Во время осады собора Мартелли был осведомителем Джека. Закулисным руководителем преступников.

— Объяснять вам, что к чему, не требуется, верно? — сказал я. — Вы проиграли, и единственное, что может спасти каждого из вас, — это полное сотрудничество с нами.

Мартелли сидел передо мной, помаргивая и потея.

— Я расскажу все, что вам требуется, но при одном условии.

— Каком? — спросил я.

— Здесь очень грязно, — сказал Мартелли. — Мне нужна гигиеническая салфетка.

— Как была убита первая леди? — спросил я, бросив ему одну из тех, что завалялись у меня в столе.

Мартелли тщательно протер ею лицо и руки. Похоже, это его успокоило.

— С ней покончил Альварес, — ответил он.

— Хосе Альварес? — переспросил я. — Преступник, погибший в автомобильном салоне во время бегства из собора?

— Нет, его двоюродный брат Хулио, — пояснил Мартелли. — Нам необходимо было убить человека очень известного. Тогда можно было рассчитывать на государственные похороны. Я долго перебирал возможные кандидатуры. А потом прочитал где-то об аллергии первой леди и о том, что она и ее муж каждый год устраивают праздничный обед в «L\'Arène», и понял, что это и есть решение нашей задачи. Хулио уволился из охранников, устроился в «L\'Arène» помощником повара. Это он заправил готовившийся на кухне гусиный паштет арахисовым маслом.

— Значит, единственной причиной убийства были деньги? — спросил я у этого, теперь уже бывшего, сотрудника ФБР.

— Не всем же быть такими бойскаутами, как вы, — ответил он, впервые за весь разговор взглянув мне в глаза. — Конечно, все дело в деньгах. На деньгах весь мир держится, Майк.

Я отвел взгляд в сторону, мне было противно смотреть на Мартелли. Во время осады погиб агент ФБР, оставивший вдову и двух сирот, но Мартелли на это наплевать. А вот когда я указал ему на дверь, в которую входили, чтобы забрать его, федералы, в глазах у Мартелли появилось паническое выражение.

— У вас случайно не найдется еще одной салфетки — мне на дорогу, Майк? — быстро спросил он.

Я выдвинул ящик стола, но тут же резко задвинул его.

— Знаете что? — сказал я. — Нет, не найдется. Все вышли.

Эпилог

Святые

Было холодно, ветрено, но солнце светило вовсю. Мы всем семейством в то субботнее утро отправились на прогулку в парк. За голыми деревьями река Гудзон — наша река, как называла ее Мейв, — казалась бесконечным потоком расплавленного серебра.