— Больше похоже на гадание на кофейной гуще, сержант.

— Тебе лучше мне поверить. Потому что произойдет еще вот что: пока твои адвокаты будут оплачивать хвалебные статьи в прессе деньгами миссис Фридман, твои старые школьные приятельницы выступят во время судебного процесса с показаниями. Они смешают тебя с дерьмом, Норма. И расскажут журналистам все: как их от тебя тошнит, какая ты жалкая.

Ты будешь выставлена бессердечной психопаткой, какой и являешься, и присяжные осудят тебя за все пять убийств. Поняла? Ты будешь унижена — а потом умрешь.

Я увидела в ее глазах проблески паники. Попала ли я в цель? Напугала ли Норму Джонсон?

— Но если мое дело такой «верняк», почему ты вообще со мной говоришь?

— Потому что прокуратура хочет предложить тебе сделку.

— О, как круто. Словно я никогда не видела подобных уловок в сериале «Закон и порядок».

— Один полезный совет, Норма. У нас есть еще кое-что для смертного приговора. Потому слушай. Главный судмедэксперт подняла отчет по вскрытию твоего бывшего приятеля и сказала, что там нет теста на запах.

— Оливер Маккензи? Он умер от передозировки.

— Анализ его крови имел пограничное значение по дозировке наркотиков. Но в остальном он был здоровым тридцатилетним мужчиной. Просто медэксперт, производивший вскрытие, не стал разбираться. Но теперь другая ситуация, Норма. Мы думаем, ты убила его, потому что он тебя бросил. Его гроб сейчас извлекают. И на этот раз медэксперт поищет на его теле следы укуса.

Джонсон посмотрела на визитку, которую ей дала Джинни Фридман, потом на мой телефон и на меня.

— Какая сделка?

— Рассказываешь об убийствах, всех, включая то, что ты сделала с Оливером Маккензи, и мы позволяем тебе избежать унижения в суде, а также заменяем смертный приговор на пожизненное. Это предложение теряет силу, едва я покину комнату.

Последовала долгая пауза, длившаяся не менее двух минут.

— Сделка недостаточно хороша, — наконец сказала Норма Джонсон.

— Больше нам нечего тебе предложить.

Я собрала свои бумаги, застегнула пиджак и отодвинулась от стола.

— Вы скинете мне срок, если я скажу вам, кто убил тех богачей в восемьдесят втором? — неожиданно спросила Любимица.

Я скрыла свое удивление… и свой восторг.

Я взглянула на зеркальное стекло, а через секунду Джейкоби открыл дверь в допросную.

— Подожди, — сказал он мне. — Я говорю с Паризи по телефону.

Глава 102

Комната для допросов показалась страшно маленькой, когда к нам присоединились Джейкоби и Рыжий Пес, весящие вместе больше двухсот килограммов.

Рост Паризи превышал метр восемьдесят пять. Жесткие рыжие волосы, лицо с оспинами, хриплый голос заядлого курильщика и пятьдесят шестой размер одежды. Он бывал забавным, но если хотел, то мог собственную маму напугать до сердечного приступа.

Джейкоби представлял собой еще один устрашающий экземпляр, если его не знать и не любить, как я. Его непроницаемые серые глаза буравили насквозь. А огромные руки никогда не лежали спокойно, словно он искал повода пустить их в дело и нанести удар.

Когда эти двое массивных мужчин вытащили для себя стулья, я увидела дерзкий взгляд Любимицы.

— Теперь я думаю, что мне нужен адвокат, — проговорила она.

— Ваше право, — прорычал Паризи. А мне сказал: — Боксер, отведи ее обратно в камеру.

Стоило мне подняться, как Норма Джонсон закричала:

— Подождите!

— Я здесь не ради развлечений, — предупредил ее Паризи. — Поэтому не тратьте мое время.

Он открыл папку и веером разложил на столе снимки из морга.

— Вы убили этих людей? — спросил он Любимицу.

Взгляд Джонсон медленно перемещался по фотографиям слева направо, а потом обратно. Я поняла, что она никогда прежде не видела своих жертв мертвыми.

Сожалела ли она?

Или была довольна собой?

Не отрывая глаз от снимков, Джонсон спросила Паризи, обещает ли он не требовать смертного приговора, если она расскажет о своей роли в убийстве Оливера Маккензи, и когда тот согласился, сделала глубокий вдох.

— Я убила их всех, — сказала она, и ее голос дрожал. Она была преисполнена жалости к себе, несколько слезинок скатилось по щекам. — Но даже в смерти я причинила им меньше боли, чем они причиняли мне каждый день моей жизни.

Разве Любимица не знала, что в слезах нет необходимости? Что нас заботит только ее признание? Что нам нужны только слова?

Вытерев слезы тыльной стороной ладони, она спросила, ведется ли видеозапись. Я сказала ей, что ведется, и она обрадовалась.

— Я хочу, чтобы была запись моего заявления, — произнесла Норма. — Я хочу, чтобы люди поняли мои мотивы.

Более часа Норма Джонсон разъясняла причины, детально описывала жизнь жертв, как помешанный вуайерист, рисовала их «невероятно оскорбительное поведение» по отношению к ней, которого она не заслуживала. И она рассказала нам, как безболезненно убила свои жертвы.

Она описала, как подкараулила Оливера Маккензи, затащила его в кровать на прощальный секс и упокоила с помощью укуса крайта. Теперь у Паризи было все, что нужно.

Он прервал ее напыщенную, полную самолюбования речь, сказав:

— Я должен быть в суде, мисс Джонсон. Расскажите мне об убийствах тысяча девятьсот восемьдесят второго года, если хотите, чтобы мы уменьшили срок вашего заключения.

— Что вы можете мне предложить?

— Сейчас вам светит шесть пожизненных сроков без возможности досрочного освобождения, — пояснил он. — Выдайте нам имя того убийцы, и через некоторое время вы сможете сказать комиссии по досрочному освобождению, как сожалеете.

— Это все?

— Это надежда. Шанс, что, возможно, вам удастся выйти на свободу еще при жизни.

Джонсон замолчала. Она думала долго и напряженно, тишина давила на уши. Я даже предположить не могла, что Норма сделает.

Паризи взглянул на часы и отодвинулся от стола. Ножки стула проскрежетали, как тормоза на колесах грузовиков.

— С меня достаточно, лейтенант, — сказал Паризи Джейкоби. — Закругляемся.

— Мой отец, — тихо произнесла Норма.

— Кристофер Росс был одной из жертв, — заметила я. — Он знал убийцу?

— Он был убийцей, — ответила Любимица. — Папа сам говорил мне. Он всех их убил.

Глава 103

Любимица только что сдала своего отца как убийцу богачей в 1982-м. Если ее слова — правда, то ее папочка был серийным убийцей.

И она последовала его примеру, став такой же.

Было ли это правдой?

Или только шаг отчаяния, выдумка, чтобы помочь себе?

Я хотела, чтобы она повторила сказанное, и она повторила.

— Он рассказывал мне, кого убил и почему. Папа ненавидел этих лицемеров, которые подлизывались к нему из-за его богатства. Он любил мою мать, потому что она была настоящей.

Любимица дотронулась до воротника блузки, вытянула из-под нее медальон, трясущимися руками открыла его и протянула Паризи, показывая фотографию Кристофера Росса внутри.

Паризи не отводил глаз. Он просто впиявился в Джонсон своим страшным «вырву-глотку» взглядом и сказал:

— Ваше голословное утверждение ничего не значит. Хотите сделку? Мне нужны доказательства.

Любимица повернулась ко мне, впервые с тех пор как в допросную вошли Джейкоби и Паризи.

— В моей сумочке есть ключи, — сказала она. — Красная сумочка из страусиной кожи. Думаю, я оставила ее на столике в коридоре.

Я кивнула:

— Красная сумка, я найду.

— Там есть медный ключ с округлой головкой, он подходит к замку от моего отделения в хранилище. Хранилище в Бэй, номер камеры — двадцать два. Я там держу все бумаги моего отца. Внутри одной коробки находится папка с надписью «Натараджа».

— Коробка пронумерована? Подписана?

— Должна быть в самом начале. Думаю, во втором или третьем ряду с правой стороны…

Я уже размышляла, как помчусь наверх, чтобы получить ордер на обыск квартиры Джонсон, когда мой мобильник зазвонил. Бренда, наша помощница, прокричала в микрофон:

— Линдси, двое старых знакомых…

Дверь комнаты для допроса распахнулась, и внутрь ворвались два джентльмена.

Билл Табокс, в голубом летнем костюме из индийского льна и бело-красном, в горошек, галстуке, выглядел так, словно забыл свою шляпу в «роллс-ройсе». Фенн имел такую ровную стрижку, что вы могли бы обрезаться об его бакенбарды.

Фенн оглядел комнату, увидел свою клиентку и сказал:

— Норма, замолчите. Мы — ваши адвокаты, а этот допрос закончен.

Глава 104

Я сидела у Конклина в частной палате госпиталя с видом на парковку. Он был бледен, влажные волосы прилипли ко лбу, но заразительная улыбка и выдаваемые напарником шутки стали для меня хорошим знаком.

Я придвинула кресло к его кровати.

— Ты ведь не злишься, верно, Рич?

— На что? Потому что ты арестовывала Любимицу, пока я лежал, как тюфяк? Почему я должен злиться? Брось, Линдси, — произнес он, глядя на меня своими карими глазами. — Прищучить эту ненормальную, даже если бы меня не оказалось в самый триумфальный момент, — вот что важно. Сестра! Мне нужно несколько капель цианида, срочно.

Я засмеялась. Рич выдержал нападение ужасной змеи Нормы и уже только за это был героем. Он выжил, а еще оба наших полицейских значка — и Маккоркла тоже — были начищены до блеска за передачу Нормы Джонсон во власть окружного прокурора.

Именно в такие моменты нам хотелось сказать: «Хорошо быть полицейским».

Санитарка внесла поднос с едой специально для нашей ранней пташки, Конклина, а пока он гонял кашу по тарелке, я рассказала ему о своем возвращении в дом Любимицы.

— Ребята из команды по отлову животных сказали мне, что в доме теперь чисто; но как они могли быть уверены, что собрали всех змей до последней? Я вошла на цыпочках, Рич, и даже не уверена, что мои ноги касались земли.

Конклин усмехнулся:

— Ты — смелая девочка, Линдси.

— Я схватила эту сумку, захлопнула за собой дверь и нашла ключи. Пятьдесят из шестидесяти двух были медными и с округлой головкой.

— Хоть один подошел к замку?

— Ты куда-то спешишь? — спросила я.

— Нет, нет. Не торопись.

Я снова засмеялась, радуясь, что Конклин покинет этот дом скорби, едва док даст свое согласие.

— Я встретила Маккоркла в хранилище около секции Любимицы, — продолжила я. — Он захватил с собой из лаборатории своего молодого помощника. Мы открыли дверь и уставились на ряды картонных коробок. Помощник начал снимать коробки, а мы с Маккорклом пролистывать лежащие в них папки, пока, через пять часов, не нашли одну с надписью «Натараджа». Оказалось, что Натараджа — это имя одной индийской богини, носящей на плечах кобру. Компания «Натараджа экспорт» занимается продажей ядовитых рептилий.

— Линдси, ты — чудо.

— Да, так и есть. Я обнаружила переписку между мистером Радхакришна из «Натараджа экспорт» и Кристофером Россом, президентом «Пасифик Карго лайнс». И еще нашла счет за покупку ящика крайтов, датированный январем восемьдесят второго.

— Этот идиот хранил свидетельство своей покупки змей? Но как ты думаешь: он был и убийцей, и жертвой?

— Маккоркл считает, что его смерть стала несчастным случаем, возможно, самоубийством. Мы никогда не узнаем, но одно точно: Норма Джонсон будет осуждена на шесть пожизненных сроков, а Маккоркл закрыл свой «глухарь».

Я как раз хлопала моего напарника по ладони, когда в палату ворвалось белокурое торнадо с коробкой, перевязанной ленточкой, и связкой наполненных гелием воздушных шариков.

— Привет! — воскликнул Конклин, изрядно повеселевший.

— И тебе привет.

Улыбаясь, Синди поздоровалась со мной, поцеловала Конклина, обняла его и, бросив ему на живот коробку, потребовала ее открыть.

— Это купальный халат, — сказала она. — Не хочу, чтобы кто-нибудь, кроме меня, любовался твоей попкой.

Конклин покраснел и засмеялся. Пока он развязывал ленту, я сказала:

— Похоже, мне намекают, что пора уходить. Надеюсь, увидеть тебя завтра в отделе, дружище.

Я поцеловала Конклина в щеку, обняла свою неугомонную подругу и вышла из палаты. По дороге я думала: «Синди и Рич подходят друг другу».

Глава 1

Действительно подходят.

Если бы гора не сияла такой белизной.

Глава 105

Этим вечером едва Клэр, Юки и я вошли в двери «Сьюзи», как вырубилось электричество, вмиг погрузив зал в сумрак. Посетители натыкались друг на друга, заказывали пиво, пока оно еще не успело нагреться, а ударник продолжал петь без микрофона, повысив свой приятный голос: «Соль, чай, рис и вяленая рыба — отменны, а ром шикарен в любое время года…»

Если бы вдали, под остроконечными вершинами, рваная полоска елового леса не казалась такой иссиня-черной на фоне этой белизны.

Мы втроем прошли в глубь зала и заняли наш столик, оставив место и для Синди, которая сейчас доставляла Конклина вместе с его новым халатом домой.

Если бы небо над сверкающим снегом Зельцштайнберга не разрывало сердце невинностью новорожденной голубизны. Если бы высоко в промытом сиянии этой голубизны не парило одинокое пуховое облачко, белое, как взбитые сливки. Если бы мир не был так совершенен в своей красоте.

— Она хотя бы придет? — спросила Юки.

Мы с Клэр одновременно пожали плечами. Юки рассмеялась, а Лоррейн поставила на наш столик свечи. Она принесла нам кувшин пива, большую миску чипсов и соусник с сальсой, сказав:

Если бы не все это, тогда он, Адам Розенцвейг, может, и смог бы замкнуться, уйти в себя, в капризы истории и науки, во всю эту премудрость, которая по сути и есть уход. Может, тогда он смог бы вернуться в дом, где теперь занавешены зеркала и опустели чаши с водой, куда окунал Ангел Карающий свой клинок, дабы очистить его от крови; где он, Адам Розенцвейг, стоял, не в силах оторвать взгляд от подернутого восковой бледностью лица своего отца, пока не опустилась на него черная ткань, и где до сих пор витает запах свечи, зажженной в миг, когда смерть забрала его, и поставленной на полу, в изголовье.

— Это весь ужин, пока не дадут электричество.

В отсутствие Синди я рассказала Клэр и Юки о признании Любимицы и о раскрытии «глухаря» Маккоркла.

Нет, не мог он теперь вернуться в ту комнату. Его попытаются заставить туда войти, потому что так положено и предписано, но он не сможет. Отец уже в земле, так зачем входить?

Клэр подхватила тему, сообщив о повторно проведенной аутопсии тела Оливера Маккензи.

— Следы от укуса нашлись прямо над лопаткой, — радостно добавила она. — Этих проколов никто бы не заметил, если бы не искал прицельно.

Тут влетела Синди и направилась к нашему столику. Она запыхалась, но сияла, как рождественская елка. Синди села рядом с Юки. Лоррейн принесла нам еще один запотевший кувшин пива и сказала:

Он думал о предстоящей ночи. Думал об одиночестве этой ночи, первой ночи в земле. Именно тогда, думал он, усопший впервые осознает, что он совершенно один. Именно тогда, в этом полном одиночестве, ощутит он первые признаки долгой епитимьи разложением. Именно тогда усопший постигает страшную правду: Это конец, больше ничего не будет.

— Мы закрываемся, леди. Это последний и за счет «Сьюзи».

Быть мертвым, думал он, это знать, что больше ничего не будет.

Я наполнила бокал Синди, и та подняла его за нас всех:

Он думал: Я — живой.

— За вас, девчонки, за спасение жизни Ричи.

Он думал о том, как тело отца опускали днем в могилу, о первых комьях земли, стукнувших о крышку, о сказанных над гробом словах: \"О Ты, Сущий и Глаголящий, будь милостив к нам во имя того, кто, как агнец, отдан был на заклание\".

— Что? — переспросила Клэр.

Он проговорил эти слова вслух и спросил себя, а что они значат для него, Адама Розенцвейга.

— За тебя, Клэр, потому что ты рассказала доку о крайтах. Иначе он не заказал бы антивенин. За тебя, Линде, потому что ты наложила жгут и объяснила ему, что следует делать.

Он вспоминал, что говорилось дальше в молитве, слово за словом. И произнес заключительные слова: \"Будь милостив к отбившемуся от стада Твоего, и повели Ангелу Карающему: Останови десницу Свою!\"

Он думал: И я теперь — отбившийся от стада. И я стою там, где когда-то стоял мой отец.

— Ты еще полицейскую академию поблагодари. Что бы я ни сделала для Конклина, он сделал бы то же самое для меня. Это значит быть напарниками.

Он закрыл глаза и представил, как отец, молодой тогда человек, стоял на исходе зимы на этом самом месте и смотрел на сверкающую белизну Зельцштайнберга, этой горы, которую он, его сын, не видел сейчас за прикрытыми веками. Не открывая глаз, пробормотал он первые строки стихотворения, написанного когда-то отцом:

— Верно, но сделала все-таки ты.

— Не спорь с ней. Она полна любви-и, — сказала мне Клэр.

Если бы только я мог стать достойным этой горы,

— Чего-то полна, это точно.

Если бы только я мог стать достойным сияния солнца на этом снегу,

— И за тебя, — добавила Синди, обращаясь к Юки.

Если бы только мог человек стать достойным того, что он любит.

— Я ни при чем. Я ничего не сделала ради спасения Конклина.

Он открыл глаза. И увидел кривую улочку и зимнюю грязь, чавкающую на солнце и снова замерзавшую там, куда дотянулись тени домов. Он увидел арку моста через Зельц, где глыбы талого льда плавали как плевки на черной воде. Он увидел за Зельцем Замок, серый, громоздкий, уродливый, увидел короткие, толстые башни-близнецы, каждая увенчана куполом в виде перевернутой репки, и стену под ними с застрявшим между зубцами тающим снегом, от которого на сером камне оставались черные кровоподтеки.

— Ты нашла дока.

— Тогда, — заметила Клэр, — полагаю, мы должны выпить и за тебя тоже, Синди.

Он смотрел за реку и думал, что где-то там, внутри Замка, большого и неповоротливого, как грузовое судно в порту, старик — тучный и болезненный, но — Граф, — храпит, сморенный послеобеденной дремой и накапливает силы для совращения дочки торговца. Глядя на Замок, Адам слышал поросячье хрюканье из свинарника возле хибары, которую герр Целлерт называл своим домом. Герр Целлерт держал свиней, и люди говорили, что держит он их только ради того, чтобы доказать, что он со своим домом в конце Юденштрассе и со своими сердитыми, красными глазами — не еврей.

— Продолжай.

Я — еврей, подумал Адам Розенцвейг и попытался представить, как его отец много лет назад стоял на этом месте, и взгляд его скользил над талой грязью, поскольку грязь всегда тает на солнце и снова замерзает, повергнутая в тень; над хибарой герра Целлерта, поскольку здесь всегда жил герр Целлерт, державший свиней; над Замком, поскольку здесь всегда был Граф, молодой и гордый или тучный и болезненный. Отец устремлял взгляд поверх всего этого, на сияющую белизну горы, и жаждал всем сердцем стать достойным этой горы, которую он любил.

— Конклин долго клеился к Линдси, а та не отвечала ему взаимностью, поэтому здорово, что ты подарила этому парню смысл жизни.

Синди кокетливо опустила ресницы и сказала:

А сейчас Адам стоял здесь, смотрел на гору и думал о своем отце своем отце, Леопольде Розенцвейге, который много лет назад покинул Баварию и эту улицу. Он уехал в Берлин и терпел нищету, голод, бессонные ночи учебы. Он написал свои стихи. Он женился. Он зачал сына. Он назвал сына Адамом. Он выучил сына английскому и греческому, потому что эти языки, повторял он, языки свободы. Он внушил сыну, что для мужчины нет благороднее участи, чем жить и умереть за свободу.

— К моему великому удовольствию.

Поэтому давным-давно, пятнадцать лет назад, в Берлине, 18 марта 1848 года, Леопольд Розенцвейг вышел из дома, где жили его четырнадцатилетний сын и жена с красивыми и не прощающими глазами, и оказался в толпе на Замковой площади, когда в два часа пополудни генерал Приттвитц не спеша двинул вперед эскадроны своих блистающих драгун, подкрепляемых с обоих флангов прусской пехотой. Позже, с удивлением разглядывая мушкет в руках, Леопольд Розенцвейг стоял на баррикадах, а потом стрелял. Год спустя, уже не удивляясь, он умело орудовал своим мушкетом, защищая Растатт в его последние страшные часы. Когда Растатт пал, он по воле случая не попал в число казненных.

Мы все рассмеялись, даже Синди и я. А когда вытерли выступившие от смеха слезы, Юки сказала, что у нее есть для нас новость.

Леопольд Розенцвейг жил во имя свободы, но лишен был счастья умереть за нее. Он продолжал жить год за годом в сырой тюремной камере, даже не зная, что жена умерла, так и не простив его, а сына выслали обратно в Баварию. Потом, через тринадцать лет, его выпустили из подземелья и позволили увезти свой тюремный кашель на родину. Его старший брат, некогда приютивший Адама, принял под свою крышу и Леопольда.

— Я собираюсь уехать на пару недель. Мой дядя Джек пригласил меня в гости, а тут как раз подошло время отпуска.

— Ты поедешь в Киото? — спросила я.

Потом, когда на раскладной койке он выкашливал остатки своей жизни, брат его — lehrer[1], хозяин schule[2], сказал: \"Ты жил не по Закону\".

— Поездка пойдет мне на пользу.

Леопольд Розенцвейг, лежа в ожидании нового приступа кашля, ответил: \"Я думал, у меня есть ради чего жить\".

— Ты собираешься снова встретиться с доком?

И брат его сказал: \"Говорят, былое благочестие совсем исчезло из нашего мира. Я молюсь. Я сидел на полу в полночь и посыпал голову пеплом. Молился о том, чтобы ты хотя бы перед смертью принял Закон\".

Адам, съежившийся в темном углу, задержал дыхание, чтобы услышать ответ отца.

— Понимаешь, мы решили действовать по обстоятельствам. Но у меня душа к этому не лежит, Линдси.

Ответа не последовало.

— Ты не можешь себя обманывать, дорогуша, — сказала Клэр.

Брат отца сказал: \"Не доверху наполнена ещё чаша слез Господних. И не было в тебе веры, чтобы дождаться, пока переполнится чаша сия, и мир станет святым. Не в Бога ты веровал. Ты верил в человека\".

— Не могу, не смогу и не буду, — ответила Юки.

Адам, скорчившийся в темном углу комнаты, комнаты, которую смерть заполняла постепенно, как сумерки, слушал медленное дыхание отца и ждал.

Потом, почти шепотом, отец сказал: \"Да, я верил в человека\".

Глава 106

\"А это — богохульство, — сказал старик, неумолимо склоняясь над ним в наступающих сумерках. — Разве это не богохульство? Отвечай, богохульство?\"

Наступило утро, и, когда я пришла на работу, Конклин уже сидел за своим столом. Он был выбрит, причесан и выглядел так, словно выиграл миллион долларов. Вся дневная смена собралась вокруг наших столов, чтобы пожать Конклину руку и сказать, как здорово, что он вернулся.

Адам услышал, как сердце в груди сжалось и сделалось маленьким. Долгое время ему казалось, что он не сможет больше вздохнуть.

И затем погасшим, бесцветным голосом отец ответил: \"Да\".

Бренда принесла пирог и произнесла:

Вот так, в один миг, единым словом отец отнял у сына то, что даровал много лет назад, подарок, доставшийся ему такой дорогой ценой — годами мученичества в берлинском тюремном подвале. Телу отца понадобилось ещё полгода, чтобы умереть, но Адам знал, что его \"я\" уже мертво. И ещё Адам знал, что в тот миг, когда отцово \"я\" умерло, его, Адамово, \"я\" родилось.

— Никто не откажется от кусочка шоколадного кекса с арахисовым маслом.

Теперь, шесть месяцев спустя, когда тело отца упокоилось в земле, Адам понял, что он, его сын, все годы юности жил только одной мечтой — об отцовской жизни, отцовском мужестве, отцовском геройстве. И устремляя взгляд поверх уличной грязи, поверх свиного хлева герра Целлерта, поверх громоздкого Замка, он ещё яснее понял то, что пришло ему в голову шесть месяцев назад. Это озарение, а вместе с ним и осознание долга, пришли к нему в той самой комнате, в тот самый миг, когда отец отрекся от всего, за что страдал и чем был.

И она была права. Но мы успели откусить лишь пару кусочков, когда Конклину позвонил его приятель, Скип Уилкинсон, работавший в подразделении по борьбе с наркотиками.

Мог ли он, его сын, продолжать жить прежней жизнью? Как мог он сидеть в мрачной каморке, окруженный шелестом всех этих тикающих часов и часиков, развешанных вокруг по стенам, и весь светлый отрезок дня терпеливо склоняться над столом, ремонтируя будильники этого жалкого, суетливого городишки, затерянного в Баварии? Как мог он вставать из-за стола, когда дневной свет угасал, и вечер за вечером возвращаться в дядюшкин дом, и есть вареную капусту, и слушать все те же слова, и ложиться в ту же постель, и лежать без сна, уставившись в ту же темноту над головой, и мечтать, что настанет день, когда он не будет так одинок во тьме.

После того как Конклин назвал имя звонившего, от него было слышно только: «Угу. Угу. Угу. Не шутишь? Да. Да. Мы сейчас приедем».

Нет, не мог он больше влачить это жалкое существование. Теперь он знает, как поступить. Он подписал долговое обязательство. Ну и пусть, думал он в ознобе возбуждения, пусть отец отрекся от этого долга, он, Адам, не отвергнет.

— Ребята из его подразделения прошлой ночью поймали обкуренную проститутку, — сказал он мне, положив трубку. — При ней оказался пистолет двадцать второго калибра, зарегистрированный на Нейла Пинкуса. Они держат ее для нас.

Стоя и глядя на гору, он услышал, как дядя вышел из дома. Он не оборачиваясь знал, что это дядя. Дядя подошел и встал рядом, маленький, согбенный старик в ермолке. Адам знал, что скажет этот старик.

Мы приехали к неприметному полицейскому участку, прежде бывшему частью фабрики «Рото-Ру», занимавшей добрую четверть квартала в Потреро на Восемнадцатой улице. Мы быстро взбежали по лестнице на третий этаж.

— Пошли в дом, — сказал старик.

Скип Уилкинсон встретил нас у дверей.

— Нет, — сказал Адам.

Он провел нас в комнату для наблюдений, откуда мы могли видеть подозреваемую через зеркальное стекло. Это была молодая чернокожая девушка, костлявая, в потертых джинсах и грязном розовом топике, на голове болтался светлый парик. Судя по нервному взгляду и сотрясающей ее дрожи, девушка провела ужасную ночь в камере и нуждалась в очередной дозе.

— Так положено и предписано, — сказал старик. — Настало время молитвы.

— Послушайте, — тихо проговорил Адам, — я не хочу вас обидеть. Я сделал то, что положено и предписано. Я разорвал одежды. Глядите!

— Это Лаванда Льюис, семнадцать лет, — сказал Уилкинсон. — Вот ее дело.

Он стянул пальто с левого плеча, как бы предлагая дяде проверить.

Я прочитала:

— Разве не разорвал я одежды? — спросил Адам. — Разве не склонялся над телом отца моего, пока на губы ему не положили перо, и не надрезал кафтан перочинным ножом, и не разорвал его больше, чем на пядь?

— Все так, — сказал старик, — но...

— Два ареста за проституцию. Первый арест за наркотики. Вы приписываете ей убийство?

— Вы хотите, — прервал его Адам, — вы хотите, чтобы теперь я вошел в дом, снял обувь и сел на пол в комнате, которая пропахла воском и безысходностью?

Нет ничего невозможного, но я все равно не понимала.

— Иди в дом, — сказал старик.

— Нет. Я останусь стоять здесь.

— Вы видели ее адрес? — спросил меня Уилкинсон, ткнув в бумаги пальцем. — Коул-стрит. Дом Скитальца. Она жила там. Может, и сейчас продолжает жить. В любом случае она была одной из его девушек. Она вполне может оказаться вашим убийцей. Попытайте счастья.

— Ты не почтишь своего отца?

Это был один из тех «поверить не могу» моментов.

— Я стою здесь, чтобы почтить человека, которым когда-то был мой отец, — сказал Адам, стыдясь гнева, заставившего дрогнуть его голос, и в то же время радуясь ему. — Я смотрю на гору, чтобы почтить его.

Сначала добренький дядя-адвокат, Нейл Пинкус, лжет нам, говоря, что у него нет оружия. Потом он заявляет: пистолет украли. Я думала, что его последние слова тоже ложь, но никак не ожидала появления пистолета.

— Пф-ф! — сказал дядя.

Я была не права.

— Помните его стихотворение? — спросил Адам, снова успокаиваясь. — Про гору.

— Да, и написал он его по-немецки, — сказал старик. — Священный язык был для него недостаточно хорош.

Глава 107

— Это, должно быть, та самая гора, — сказал Адам, не слушая старика. И начал декламировать по-немецки:

Мы с Конклином прошли в комнату для допросов, и он выдвинул для меня стул, показав себя настоящим джентльменом. Я села, и Рич тоже. Девушка вся сжалась, когда Конклин назвал наши имена.

— Лаванда, — сказал он мягко, — это правда? Ты продавала наркотики по указу Скитальца?

Если бы только я мог стать достойным этой горы,

Если бы только я мог...

Девушка уставилась на поверхность стола, сдирая с ногтей остатки лака. Она не поднимала глаз.

Дядя дернул его за рукав.

— Слушай, наркотики нас не интересуют, — продолжил Конклин. — Мы знаем, какая жизнь у тебя была. Мы знаем, как он с тобой обращался.

— Скиталец хорошо со мной обращался.

— Послушай, — сказал он. — Твой отец пренебрег священным Законом. Он верил в то, что только человек может принести людям свободу. Он поехал в Берлин и предался учению, в котором нет ничего общего со священным Законом. Он преломил с ними хлеб, и они делали вид, будто уважают его. Но знаешь ли ты, как они поступили?

— Правда? Так у тебя не было причин его убивать?

Адам кивнул.

— Убивать? Я? Я его не убивала. Нет, нет, нет. Только не я.

— Так помни, — сказал старик, склоняясь к самому его лицу. — Они делали вид, что уважают его, те, кто ратовал за новое учение и новую свободу. Но когда он написал свою книгу и восславил горы и реки — что было? Ему дали понять, что он еврей, и обязан сойти с тропы в грязь, и снять шапку, а неевреи будут гавкать на него: \"Jude, mach Mores[3]\". Да, я видел, что писала берлинская газета о книге твоего отца, писали те самые люди, которые преломляли с ним хлеб. \"Jude, mach Mores\" — вот что они писали. Именно это означали их слова: \"Еврей, ты не имеешь права восхвалять наши горы и реки, ибо они наши. С твоей стороны, еврей, это дерзко и нелепо говорить, что ты их любишь\". Ты помнишь это?

У нас не было доказательств, что Лаванда Льюис пользовалась пистолетом, а Родни Букер убит из оружия Нейла Пинкуса.

— Да, — сказал Адам. — И я помню, как мой отец сказал тогда, что потребуется ещё не одно столетие, чтобы человек окончательно стал человеком, но кто-то ведь должен дожить до этого дня, и он взял мушкет и встал на баррикады рядом с ними, и умер бы ради того, чтобы помочь им приблизить этот день.

Пули, оставшиеся в черепе Скитальца, оказались такими мягкими и сплющенными, что определить их принадлежность было практически невозможно. Но я не сомневалась: Лаванда Льюис не могла этого знать.

— Но, — сказал дядя, — он вернулся и умер, приняв Закон Божий.

— Должна сказать тебе, Лаванда, — начала я, — ты оказалась в очень сложной ситуации. Из твоего пистолета убили Скитальца Иисуса. Если ты не дашь нам повода принять иное решение, то будешь осуждена за его убийство.

— Он был старым и больным, — сказал Адам.

— Он был старым и мудрым. И я молюсь о том, чтобы ты ещё в юности извлек пользу из его мудрости.

Лаванда Льюис слетела со стула и сжалась в комок в углу комнаты, накрыв голову руками. Ее ломало. Через минуту она кричала с пеной у рта:

Адам промолчал.

— Ты хочешь сказать, что укоренился в своей глупости?

— Я не делала этого! Я никого не убивала!

— Если вы так это называете, — спокойно ответил Адам.

— Наличие пистолета говорит о другом, — сказал Конклин.

— Мне нужна доза. Я умираю.

— Сначала разговор, потом мы раздобудем для тебя дозу.

— А как ещё прикажешь это называть? Разве не глупость — ехать в Америку, — он замолчал и вгляделся в лицо Адама. — Или мои молитвы были услышаны? — прошептал он. — И ты не поедешь?

Пока Лаванда сидела на корточках в углу, качаясь и завывая, я попыталась представить картину преступления.

Адам сказал:

— Я сделаю то, что должен сделать.

Скажем, девушке нужна была доза. Букер приказал ей идти на улицу работать. У нее был пистолет Пинкуса. Она пошла следом за Скитальцем, выловила его на улице и, когда он отказался дать ей наркотик, выстрелила и обокрала. Но разве она могла бы так его избить? Она была миниатюрной. Однозначно она бы не справилась.

— Дурак, — сказал дядя. — Ты едешь убивать или быть убитым. В Америке люди сейчас убивают друг друга, и это их выбор. Но это не твоя война. Знаешь, что говорит Талмуд? Он говорит: когда сталкиваются две великие силы, стань в стороне и жди Мессию.

— Вы найдете мне дозу? — спросила девушка Конклина.

— Мы найдем того, кто тебе поможет, — ответил он.

Адам постарался, чтобы голос его звучал спокойно и терпеливо.

Лаванда царапала на себе кожу и рвала волосы. Я была уверена, что сейчас мы ее потеряем. Она впадет в беспросветное отчаяние и перестанет осознавать наше присутствие.

Но она смогла сдержаться. По-прежнему покачиваясь и не отводя глаз от пола, девушка прокричала как одержимая:

— Я мужчина, — сказал он. — Разве может мужчина стоять в стороне и ждать? В Америке сейчас — в эту минуту — мужчины сражаются за свободу.

— Сэмми Пинкус дала мне пистолет, чтобы я могла защитить себя на улице!

— За свободу, — как эхо, повторил старик. — Да, твой отец сражался за свободу, и знаешь, чем эта свобода обернулась? В Праге они скинули императора и начали убивать евреев. Здесь, в Баварии, герои вышагивали, распевая песни о свободе, но потом перестали распевать, чтобы сэкономить силы для того, чтобы убивать евреев. Знаешь, что такое всемирная свобода? он помолчал. — Что ж, я скажу тебе. Это свобода убивать евреев.

Я встала со стула, подошла к Лаванде и наклонилась, чтобы видеть ее глаза.

Старик засмеялся.

— Откуда Сэмми Пинкус взяла этот пистолет? — спросила я.

Адам подумал: Если он не перестанет смеяться, я его убью.

Лаванда уставилась на меня так, словно я была непроходимой тупицей.

Но смех оборвался.

— Она взяла его у отца. Кажется, мистер Нейл. Он и убил Скитальца Иисуса.

— Есть только один выход, — сказал старик. — Мы должны ждать.

— Чего?

Глава 108

— Сам знаешь, чего. Дня, когда, следуя нашему примеру — примеру евреев, — весь мир познает Закон. И возрадуется святости его.