Металлический предмет. Это может быть только… Я выхватил из воды пистолет преступника и нашарил спусковой крючок.

— Добро! Пусть так. Да ведь единожды разграбят, а завтра, послезавтра что делать будут? Чем жить?

— Белл, нет! — крикнул я.

— Да кто ж о том, великий государь, думать станет! Людишки ведь день ото дня живут. День скончали, и слава Богу. У них все просто: будет день, будет хлеб. Чисто птицы небесные.

Но он уже шагал ко мне, вскинув над головой чудовищный валун.

— Выходит, и о заповедях христианских позабывали, о законе Божьем. Суда Господнего и того перестали бояться!

— Умри!

— Ведь у них так, государь: до Страшного Суда еще дожить надо, а пока гуляй, Ванька, Бога нет.

Я выстрелил.

— Я тут у владыки спросил: что же там митрополит Иосиф себе думает, как нечестивцев анафеме не предаст. А владыка мне: мол, Бога благодарить надо, что жив остался, теперь ошую Стеньки за всеми столами сидит да помалкивает.

Лес осветила яркая лунная вспышка, но я не успел ничего разобрать. Не знаю даже, куда попала пуля. Белл остановился и громко застонал. Потом он снова двинулся вперед. Я выстрелил еще раз. И еще, целясь примерно в верхнюю часть груди. Огромный камень выпал у него из рук. Словно поддерживаемый какой-то невидимой силой, Белл сделал ко мне еще два-три шага. Затем плашмя упал в воду.

— Видно, прошли времена Гермогеновы, великий государь. А ведь вот Никон-то не примирился бы, нипочем не примирился. Вот уж кто страху не ведал. Не любил я его, многогрешный, ой, не любил, а что правда, то правда.

Громкий всплеск — и тишина. Полное молчание.

— И ты, Афанасий Лаврентьевич, Никона поминать. Пустой разговор это, совсем пустой. Скажи лучше, что дальше Стенька измыслить может.

Я продолжал держать его на мушке, хотя меня била дрожь. С невероятным трудом мне удалось добраться по скользким валунам к тому месту, где он лежал.

— Есть такой слух, будто вверх по Волге идти собрался. Да не это плохо, великий государь, а то, что посланцы его по всей земле нашей поразъехались, до Москвы и то добрались, народ на торговищах да крестцах прельщают. Вот беда-то! И еще, великий государь…

Когда я подполз к нему, Белл не шевелился. Я взял его за руку и поднял ее. Пощупал пульс — ничего. Кругом лишь тишина, темный лес и жуткий холод.

— Что еще-то?

Майкл Белл был мертв, Мэри Смит тоже. Та же участь — в мокрой одежде, холодной ночью — скоро ожидала и меня.

— Как есть язык не поворачивается. Царевич покойный Алексей Алексеевич…

— Как царевич? Он-то причем?

Глава 119

— Объявил Стенька, будто не скончался он.

— А что же?

Медленный подъем наверх был сплошной пыткой, смесью адской боли, головокружения и тошноты. К счастью, я почти не сознавал, что́ со мной происходит. Каким-то образом мне удалось выбраться на главную дорогу, где меня подобрал испуганный студент на «субару». Я даже не запомнил его имени. Наверное, отключился у него на заднем сиденье.

— Из дворца бежал, от тебя, великий государь.

— От родного отца да законного престола? Кто ж в такую болтовню поверить может.

На следующее утро тело Майкла Белла выловили из реки, а я переместился в больничные покои Берлингтонской клиники. Правда, покоя там было немного. Местная полиция сновала взад и вперед по моей палате. Я несколько часов говорил по телефону с офисами ФБР в Вашингтоне и Лос-Анджелесе и с детективом Жанной Галеттой, пытаясь по этапам воссоздать путь серийного убийцы.

— Да нет, государь, будто неласково ты с ним обходился — прости, Христа ради, не свои слова говорю, чужие повторяю.

— Разговоры разговорами, а дело?

План Белла был порождением острого ума и полного безумия, но в его основе лежала простая идея — отвлекающий маневр. И она почти сработала. Как заметила Жанна, Майкл Белл зарабатывал на жизнь созданием историй. Он торговал сюжетами. Я не удивлюсь, если все случившееся рано или поздно превратится в очередной сценарий, написанный кем-нибудь другим. Его создатель, разумеется, изменит что-то, но фильм появится с интригующим подзаголовком: «Основан на подлинной истории».

— А кто будет играть тебя? — подколола меня Жанна.

— И дело есть, великий государь. Снарядил Стенька два струга. Один алым шелком да бархатом обтянул, казачка какого-то на нем вместо царевича Алексея Алексеевича возит. Другой — тканью черной. Это для Никона, что будто с Белоозера к Стеньке бежал и теперича с ним повсюду ездит.

— Не знаю, наверное, Герман.[15]

— И народ верит? Быть того не может!

Что касается Мэри Константин, я испытывал к ней сложные чувства. Коп во мне говорил одно, психолог — совсем другое. В любом случае я радовался, что она снова получила необходимое лечение и уход. Вероятно, доктор Шапиро права и когда-нибудь Мэри поправится. По крайней мере мне хотелось в это верить.

— Верил же Отрепьеву Гришке, вот и тут верит. Ведь Стенька как нынче извернулся: будто не о себе хлопочет, будто законного царевича на отцовский престол возвести хочет и в том ему невинно пострадавший Никон помогать готов.

Часа в четыре дверь в мою палату приоткрылась, и в нее просунула голову Нана.

— Привет, Нана, — произнес я, улыбаясь во весь рот. — Что привело тебя в Вермонт?

— Тем более войско туда посылать надобно, и немедля. Подумать только, кого начальником над ним ставить. А о Никоне ты, Афанасий Лаврентьевич, все же узнай: в обители ли. От него тоже всего ожидать можно.

— Кленовый сироп, — сострила она.

— Мне ли того не знать, великий государь. Тотчас и доведаюсь. Доверенного человека самолично снаряжу. С настоятелями-то оно по-разному бывает.

Нана робко вошла в палату — что случалось с ней крайне редко — и поморщилась, увидев повязку на моем лице.



— Ох, Алекс, Алекс!

1 октября (1670), на Покров Пресвятой Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии, царские ратники под командованием князя Юрия Барятинского освободили от осады город Симбирск и разгромили отряды Степана Разина, бежавшие вниз по Волге.

— Все не так плохо, как кажется. Хотя… может, и так. — Я помолчал. — С самолетом не было проблем?



— Какие могут быть проблемы? Приезжаешь в аэропорт. Покупаешь билет.

— Вот, стало быть, и конец бунту — передохнуть можно. За порядки на местах браться пора.

Она протянула руку и погладила меня по щеке. Какое родное, ласковое прикосновение. «Что бы я делал без этой сварливой старушки? — промелькнуло у меня в голове. — И что стану делать?»

— Врачи говорят, что с тобой все будет в порядке, Алекс. Хотя это понятие относительное.

— В самом деле так, Артамон Сергеевич, мыслишь али только так государю доложить собираешься?

В меня уже стреляли раньше. Это было больно — тут уж ничего не поделаешь, — но поправимо.

— Не пойму тебя, Афанасий Лаврентьевич. А ты, что ж, по-иному рассуждаешь?

— Я поправлюсь, — пообещал я Нане. — И душой, и телом.

— Я попросила детей подождать снаружи. Хочу сказать тебе кое-что, прежде чем они войдут.

— Какое уж тут рассуждение, когда, что ни день, новости одна хуже другой приходят. Попривык ты, Артамон Сергеевич, в приказе сидеть, акромя Ивановской площади да дворца, ничего не видеть, а жизнь-то — она иная, совсем на московскую не похожая. Радоваться-то, ой, как рано.

— Ох-ох! Очередная головомойка? Сегодня вроде не банный день.

Она не ответила на мою улыбку, а осторожно взяла меня за руку.

— Так что ж ты, боярин, победам Барятинского веры не даешь?

— Я каждый день благодарю за тебя Бога, Алекс. Я благодарю Его за то, что он позволил мне тебя вырастить и увидеть, каким человеком ты стал. Но я хочу напомнить тебе, почему ты воспитывался у меня и что произошло между твоими родителями перед тем, как они умерли. Проще говоря, я хочу сказать, что Дженни, Деймон и Али заслуживают большего, чем имел ты. — Нана выдержала паузу, чтобы подготовить меня к тому, что прозвучит дальше. — Не оставляй их сиротами, Алекс.

— Для чего не давать — даю. И первое свое сражение князь выиграл, и через три дни второе. Сколько народу перебил да в Волге потопил, не счесть. Шесть сотен в плен забрал да тут же без суда и следствия властию своею казнил — одних четвертовал, других расстрелял, большую часть перевешал.

— Так что, жалеть их, что ли, было? В плену держать?

Глава 120

— Не в жалости дело. Только ты то в расчет возьми: не с полками князь Юрья воевал — с бунтовщиками. Они что — здесь разбегутся, там снова соберутся. Мира не заключишь, договора не подпишешь. А коли сила княжеская без милости, так тем лютее за неправду свою стоять станут, шкуру свою спасать. Делить их, делить надобно, да поскорее, чтобы, которые поразумнее, поняли: под государевой властью-то спокойнее, лучше.

Я собирался ответить, но Нана перебила меня, повысив голос:

— Мудрено что-то рассуждаешь, боярин. Не пойму, к чему клонишь.

— Дай мне договорить. И не смей со мной спорить.

Я пожал плечами, не обращая внимания на боль в руке и шее.

— Мудрено, говоришь? А ты сам рассуди, что получается. Под Симбирском Барятинский бунтовщиков вроде бы и перебил, а сейчас промеж Оки и Волги места живого нет, чтоб иные бунтовщики помещиков да приказчиков не истребляли. Все как есть в казаки идут. В городах повсюду казацкое устройство вводят. Хоть на пальцах сочти: тут тебе губернии и Симбирская, и Пензенская, и Тамбовская, и Нижегородская. Ополчения повсюду силу набирают. С ляхами да шведами в Смутное время так не воевали, как нынче против порядков московских да царских встали. Татары к ним давно пристали, мордва. Каждому снится, что вольной да вольготной жизни себе добьется. Вот ведь оно как! И то подумай, до Соловецкого монастыря дошло. Чернецы не только казаков со всеми почестями приняли. Казаки что иноков, что бельцов от дел отстранили, начальниками, Господи, прости, Фаддейку Кожевника да Ивашку Сарафанникова определили. Святой церкви учат не повиноваться. Да что не повиноваться — кто приказы церковные блюдет, тех на расправу — того гляди, руки-ноги переломают, а то и на первом дереве вздернут. До чего дошло-то! Макарьев Желтоводский монастырь с двух приступов взяли и, гляди, как хитро распорядились: пожитки, что миряне обители на сохранение отдали, все что ни на есть разграбили, а монастырское имение не тронули. Стан свой разбойничий в примонастырском селе Мурашкине раскинули. Атаман Максим Осипов у них там за главного. Так посольство из Новгорода Нижнего звать его к себе заявилось. Мол, воевод да приказных сами перебьют, а вороты городские настежь отворят. И отворили бы, кабы Стенька Осипова к себе на помощь под Симбирск не позвал.

— Молчи и слушай, что говорят тебе опыт и мудрость. Может, хоть так ты чему-нибудь научишься.

— К чему ты говоришь все это, Афанасий Лаврентьевич? Поди, великий государь всему сведом, да и не мне ему пересказывать. Ты, в случае чего, лучше моего доложишь. Совет-то твой какой?

Мы обменялись долгими взглядами. К моему горлу вдруг подкатил комок, хотя то, что я чувствовал, не было болью или грустью. Скорее, благодарностью и безмерной любовью к этой маленькой, но невероятно сильной женщине, которая накопила столько мудрости, что ее хватило бы не только на ее жизнь, но и на мою собственную.

— Воевать надо, Артамон Сергеевич, воевать! Как с иноземцами. Скидок никаких на землю тутошнюю не делать. Доколе государь приказу такого не отдаст, да только по разным местам отряды рассылать будет, не избудем мы лиха, помяни мое слово! Вот ты, поди, и сегодня ввечеру великого государя у себя гостить будешь. Погоди, погоди, не перебивай, чтоб с мысли мне не сбиться! Вот ты великому государю и изложи, о чем тебе говорил, докажи, что самая пора воевать пришла. А то, не дай, Господи, поздно будет. Не соберем воедино русской земли, не избудем каторжников треклятых. Сам поразмысли да государю и скажи.

— Можешь не верить, но я всегда тебя слушал, — заметил я.



— Верно, а потом шел и делал то, что считал нужным.

22 октября (1670), на празднование Казанской иконе Божьей Матери и Семи отроков, иже во Ефесе, князь Юрий Долгорукий, стоявший с царскими ратниками в Арзамасе, направил свои отряды к приволжскому селу Мурашкину, где повстанцы были разбиты, потеряв 61 пленного и 21 пушку.

Дверь в палату приоткрылась, я увидел озабоченное лицо Деймона, и мое сердце сжалось.



— Посмотрите-ка, кто пришел! — Я украдкой вытер глаза. — Глава семьи.

— Дженни сказали, что она не может войти, потому что ей еще нет двенадцати, — пожаловался Деймон.

28 октября (1670), на день памяти мученицы Параскевы, нареченной Пятницы, мучеников Терентия и Неониллы и чад их, царские воеводы подошли к Нижнему Новгороду. Многие мятежники были четвертованы, обезглавлены и повешены.

Я сел в кровати.

— Где она?



— Я здесь. — Из-за прикрытой двери послышался возмущенный голосок Дженни.

19 ноября (1670), на день памяти преподобных Варлаама и Иоасафа, царевича Индийского, и отца его Авенира царя, воеводами был усмирен полностью Шацкий уезд.

— Тогда заходи, пока тебя кто-нибудь не увидел. Не бойся, никто тебя не арестует. Могут арестовать меня, если будешь торчать в коридоре.



Дети мгновенно вбежали в палату и бросились ко мне, но застыли, увидев, что я весь в бинтах. Я протянул свободную руку и сгреб их в охапку.

— Сестрица, сестрица-государыня, Марфа Алексеевна!

— Долго ты тут еще пробудешь? — воскликнула Дженни.

— Кто это меня кличет-то? Ах, сестрицы! Софьюшка, Катенька, с чем пожаловали, царевны? Да еще запыхались как — личики чисто маков цвет.

— Через пару дней вернусь домой.

— Дожидались мы, Марфушка, когда в садик выйдешь — в теремах-то толковать неспособно.

— Вряд ли, — вздохнула Нана.

— Какое же это такое у вас дело тайное, Софьюшка?

Деймон внимательно осмотрел мои повязки.

— Спросить тебя хотели.

— Тебя сильно ранило?

— За чем дело стало — спрашивайте.

— Сильно, — снова пробурчала Нана.

— Толкуют тут, будто государь-батюшка, что ни день, у Матвеева Артамона гостит.

— Бывало и хуже, — возразил я.

— А хошь бы и так, вам-то что?

Деймон и Дженни смотрели на меня с немым упреком. Интересно, кто здесь взрослый — я или они? Мне вдруг показалось, что они оба стали заметно старше. Я и сам чувствовал себя немного постаревшим.

Внезапно я сообразил, что мои дети будут взрослеть и расти дальше, не важно, вижу я это или нет. Простая мысль, но до сих пор она как-то не доходила до моего сознания.

— А то, бают, неспроста батюшка к Матвееву зачастил.

Наконец я сдался.

— Так его это дело, царевны, не ваше.

— Да, — признал я. — Меня сильно ранило.

— Нет, сестрица Марфушка, очень даже выходит наше.

И снова эти жуткие слова — «не оставляй их сиротами, Алекс» — заставили меня крепко прижать детей к себе, так крепко, что у меня заныло плечо, но я не отпускал их, хотя и не мог сказать вслух, какие мысли меня мучают.

— Полно, полно, Софьюшка, ровно бес в тебя вселился. Уймись, пока до беды не доболтаешься.

— А, сама сказала — до беды! Значит, неспроста толкуют! Так и знала — неспроста!

Глава 121

— Да что толкуют-то? Кто толкует? Неужто девок сенных слушать стали?

Я провел в больнице почти неделю — мой новый рекорд стационарного лечения и, вероятно, новое предупреждение. «Сколько их еще будет, Алекс?»

— Каких девок, сестрица. Княгиня Ульяна Ивановна, мамка покойного царевича братца Симеона, приходила. Сказала, готовьтесь, царевны, скоро с мачехой спознаетесь. Государь-батюшка смотрины царских невест назначать собрался.

В пятницу около шести часов вечера мне позвонила детектив Жанна Галетта.

— Смотрины невест? Не путаешь ли, Софьюшка?

— Алекс, ты уже слышал новости? — спросила она. — Или тебе никто не сообщил?

— Чего ж тут путать? Проще простого: жениться государь-батюшка вдругорядь задумал.

— Какие новости, Жанна? Что меня выписывают завтра утром?

— Кажись, траур по государыне-матушке только что отошел.

— В первый раз об этом слышу. Нет, но вчера вечером Мэри Вагнер призналась во всех убийствах «Мэри Смит».

— Так отошел же? По уставу церковному чего же не жениться-то, коли желание есть. Вот и пришли мы с Катеринушкой тебя спросить, какая такая невеста в доме матвеевском прячется.

— Но она их не совершала. Преступник — Майкл Белл.

— Да. Даже Мэддокс Филдинг знает это. Никто ей не поверил, однако она призналась. А прошлой ночью Мэри Вагнер повесилась в своей камере. Она мертва, Алекс.

— Да, может, и не потому вовсе государь к Артамону заглядывает.

Я глубоко вздохнул и покачал головой:

— Мне очень жаль, Жанна. Очень жаль. В ее смерти виноват Белл. Еще одно убийство на его совести.

— Потому, потому, сестрица, не сомневайся. Про то уж все воробьи под застрехами московскими чирикают.

На следующее утро, к моему удивлению, меня действительно выписали из больницы. Я сразу позвонил домой и даже успел на самолет в Бостон. Там я пересел на челночный рейс в Вашингтон.

В аэропорту я без труда поймал такси и к семи часам вечера уже мчался на юго-восток, чувствуя, как мое тело заливает теплая волна. В гостях хорошо, а дома лучше. Может, для других это не так, но я всегда знал, что лишь в своем гнезде могу чувствовать себя счастливым.

— Дочерей у Артамона Сергеевича вроде нету.

Такси остановилось перед домом на Пятой авеню, и внезапно я обнаружил, что сломя голову несусь по стриженой лужайке, а потом взлетаю на крыльцо, перескакивая через две ступеньки.

— Дочерей, Ульяна Ивановна сказывала, и впрямь нет, зато шпитонка[73] есть.

В следующий момент я подхватил на руки маленького Алекса и вскинул его высоко в воздух. Плечо пронзила боль, но я не обращал на нее внимания. Обернувшись, я крикнул таксисту, который усмехался, глядя на нас через открытое окно:

— Шпитонка? На хлебах, что ли, у них живет?

— Сейчас, сейчас! Одну минутку!

— Не могла Ульяна Ивановна ничего толком сказать. Своими глазами не видела — знакомства с барыней Матвеевой не водит — невместно ей с такой-то дело иметь.

— Известно, Голицыны Матвеевым не чета.

— Все в порядке, парень. Можешь не спешить. Счетчик все равно работает.

— Ульяна Ивановна так и сказала. А через знакомых каких-то прослышала. Шпитонка та из самых что ни на есть худородных дворян. В семействе детей много, а есть нечего, так Матвеевы одну из девок к себе и взяли. С хозяевами за столом редко сиживает. Иной раз чего подаст, больше при барыне находится. Лет-то ей столько, сколько тебе, сестрица-царевна.

Я увидел Нану, которая вышла на улицу вместе с моим младшим сыном.

— Побойся Бога, Софьюшка! Государю-батюшке без малого сорок. Вон, гляди, и прихварывать стал. На охоту уж столько, как бывало, не ездит. Иной раз и с лавки тяжело так встанет.

— Что случилось? — прошептал я. — Объясни мне.

— Что ж, ему престарелых девок да вдов на смотрины собирать станут? Чай, и помоложе Наташки найдутся.

— Али живет у нас, — спокойно ответила она. — Его привезла сюда Кристин. Она снова передумала. Кстати, оставаться с нами она тоже не намерена. Представляешь? Али переехал насовсем. Он дома. А ты?

— Натальей, что ли, шпитонку-то зовут?

— Я тоже дома, Нана, — произнес я и посмотрел в прекрасные глаза сына. — Я дома, Али. Обещаю.

— Натальей. Из Нарышкиных она будет, Кирилы какого-то дочь.[74]

А я всегда держу свое слово.

— Слыхом о таком роде не слыхивала.

— Так вот, не хотим мы с Катеринушкой, царевна-сестрица, обок худородной царицы жить, чтоб она место государыни-матушки заняла! Не хотим, слышишь! С тобой государь-батюшка говорить изволит.

— Не часто, ой, не часто.

— А нас и вовсе не замечает. Который месяц сижу ковер государю вышиваю. Сказала государю-батюшке, угодить, мол, хочу, чтоб сидел делами занимался да и нет-нет дочку вспоминал. Не услышал. О своем думает, в сторону глядит.

— Дел у него государских множество. Про Стеньку Разина слыхала? Так разве о нем одном печалиться приходится! Может, и помнит всех нас государь-батюшка, а мысли в голову важнейшие, неотложные приходят. Как тут быть!

— Вечер один к Артамону Матвееву не ездить, вот и вся недолга. Приедет в матушкины палаты новая царица, тогда и вдосталь налюбуется. А ты сейчас ему, сестрица-царевна, скажи. Тетенькам-царевнам поклонись, пусть государю присоветуют не торопиться. Уж если деспину выбирать, так чтоб достойная царского роду была, не приблудная какая, слышь, Марфушка?



28 ноября (1670), на день памяти присномученика и исповедника Стефана Нового и святителя Феодора, архиепископа Ростовского, царь Алексей Михайлович начал смотрины невест в Теремном дворце Кремля.



4 декабря (1670), на день памяти великомученицы Варвары и преподобного Иоанна Дамаскина, воевода Юрий Долгорукий отбил у мятежников город Темников, где повесил попа и сжег в срубе ведьму с чародейственными бумагами и кореньями.