– Нет, риск слишком велик. Вы должны уйти. Приготовьте темпоральную центрифугу.

— Трех-то молодцев легче будет найти.

Четверо мутантов во главе с Мордекаем сняли чехол с какого-то устройства, отдаленно напоминающего бетономешалку. Уолдмер и Джованни подтолкнули Эла к люку. На панели управления машины весело перемигивались разноцветные огоньки.

Партанов оживился чрезвычайно и только теперь заметил, что Дашенька стоит, переменившись в лице, тревожно и во все глаза смотрит на него.

– Темпоральная капсула забросил вас в будущее, – объяснил Уолдмер. – Там о вас позаботятся. К двадцать пятому веку мы, несомненно, возьмем власть в свои руки. Вы будете единственным нормальным, оставшимся на Земле. Этаким живым ископаемым. Вас будут беречь. Вы станете музейной редкостью.

— Как же это? — думалось ей. — Вчера вот глаз-на-глаз в этой же горнице он целовал ее и одно говорил, а теперь уже другое… какого-то князя выискал. — Дашенька была не честолюбива и предпочла бы просто вольного человека, приписанного к городу, каков был для нее Лучка, чем какого-нибудь киргизского князя, который, может быт, немного лучше немца. Немцы, сказывают, желты очень, а киргизы страсть как черны. Уж не знаешь, что хуже.

– При условии, что эта штука работает, – мрачно добавил Джованни. – Пока мы этого не знаем.

Партанов поглядел на девушку и вдруг заговорил:

Эл шумно глотнул. Его уже привязывали к креслу в чреве центрифуги.

— Этот самый бывший князь киргизский, что застрял в городе аманатом, невыкупленный родичами, — крестился и потом бывал часто в соборе. Видал там девицу одну, пленился ею шибко, да не знал, где она живет. И только вот недавно узнал, кто такая его красавица. Узнал к тому же, что и он ей понравился. Поняли вы, аль нет? — Но никто ничего не понял, кроме Дашеньки, которая опять зарумянилась от счастья.

– Вы даже не знаете, работает ли она?

— Ну, а покуда прощенья просим. Побегу в город разузнавать, где вам трех молодцев выискать. — И Партанов, совершенно счастливый от странного оборота в его судьбе, весело отправился с розыском: где есть подходящие для трех девиц Сковородихи молодцы-зятья.

– В общем-то, нет, – признался Уолдмер. – Существующая теория подтверждает возможность лишь одностороннего перемещения во времени – в будущее. Поэтому нам не известно, что стало с теми, кого мы отправили туда. Разумеется, они исчезали из капсулы, поэтому мы полагаем, что они должны где-то появиться.

Но пока Лучка свой розыск творил, в доме Сковородихи дело его рук чуть-чуть не разделалось. У стрелецкой вдовы сидел в гостях давнишний ее знакомый, родственник покойного соборного дьякона Митрофана, покинувший духовное звание и пристроившийся на службу в отделение городского соляного правления. Нечихаренко, Аполлон Спиридонович по имени и отчеству, был человек лет тридцати, высокий, бледный, тощий и худой. Все у него было длинно — и ноги, и руки, и лицо, и нос. Точно будто при рождении взяла его мамка за голову и за ноги да и вытянула, а потом вальком выкатала… У Аполлона Нечихаренко было даже в месте его служения прозвище, которое, спасибо, не всему еще городу было, известно. Начальство и товарищи звали его: «глиста».

– О, – вздохнул Эл и закрыл глаза.

Нечихаренко был человек степенный, трезвый, разумный и мог рассудить всякие дела, какие бы то ни было — и гражданские, и государские, и торговые. Притом он был человек любезный и услужливый, готовый одолжить всякого.

И кто вспомнит о его исчезновении, подумал он. «Френдли файненс компани»? Скорее всего. Плакали их денежки. Ну и поделом. В некотором смысле они виноваты в том, что произошло.

Узнав, что в городе стоит дым коромыслом от перевранного публикования, сделанного на базаре, Нечихаренко вспомнил про свою добрую знакомую стрельчиху, у которой пять девиц невест, и явился успокоить ее. Он бывал не часто, но сидел подолгу и, сам того не зная, имел в качестве родственника дьякона Митрофана большое влияние на Сковородиху.

А больше никто не станет возражать против путешествия Альберта Миллера.

Разумеется, теперь первым словом ошалевшей от сумятицы и от всякого передвижения стрельчихи было: «Обоз! Немцы! Женихи!»

Его родители умерли, единственную сестру он не видел пятнадцать лет, а девушка, с которой он дружил в школе, давно вышла замуж и, по последним сведениям, родила уже третьего ребенка.

— Слышал? Знаешь? — встретила она Нечихаренко.

Тем не менее он любил свой двадцатый век. А как его встретит двадцать пятый? Если он вообще попадет туда.

– Приготовьтесь, – промурлыкал над ухом Мордекай.

— Полно, Авдотья Борисовна. Стыдно-ста. И у вас тоже самое, — стал смеяться Нечихаренко. — Я вот за этим собственно и пришел. Встал по утру, да говорю себе: дай, я пойду к моей препочтеннейшей Авдотье Борисовне. Небось, и у ней в доме колебание. Дай, пойду успокою. Ну вот и пришел.

– Жаль, что так получилось, – добавил толстощекий. – Но вы должны понимать, что никто и ничто не может стоять на пути Идеи.

— Как по-твоему? Нешто все — одно колебание?

– Естественно, – пробормотал Эл.

— Самые, матушка, завирацкие враки. Никакого такого указа не было, нет и не будет.

Люк закрылся и «бетономешалка» начала вращаться. Эла вдавило в кресло.

— Да уж везут, везут на подводах…

Послышалось зловещее гудение, с каждой секундой оно усиливалось. Наконец раздался громкий хлопок – и все провалилось в темноту.

— Никого не везут. Все враки.



И Нечихаренко убедительно и красноречиво, очень разумно, в течение получаса времени, совершенно успокоил Сковородиху. Друг и приятель доказал вдове, что не только слух про немцев вранье голое и пущен каким-нибудь затейником, ради противных властям целей, но даже растолковал стрельчихе, что и про самую породу немцев все враки.

Он пришел в себя посреди широкого, безупречно чистого, слегка пружинящего шоссе, глядя на колеса автомобилей, проплывающих над головой.

— Немцы такие же люди, как и мы, — объяснил он ей. — Есть из них и лядащие, а есть и красавцы писанные — красивее много татар или индейцев.

Прошло несколько минут, прежде чем Эл понял, что они не летят по воздуху, а движутся по прозрачной подвесной дороге.

Нечихаренко подробно описал, как он жил целых полгода в городе Риге среди настоящих немцев и немок и какие там есть красавцы и молодцы. Конечно, среди этой беседы и разъяснений Нечихаренке пришлось раза три побожиться и поклясться, дабы заставить стрельчиху поверить. Но, тем не менее, когда он собрался уходить, Сковородиха была совершенно спокойна и даже немножко озлобилась и на Партанова, и на Айканку, как они смели напужать ее зря и тем лишить сна, пищи и покоя души.

Значит, машина времени сработала! Эл огляделся. Вокруг собиралась толпа. Все показывали на него пальцем и что-то кричали. Никто не решался подойти ближе, чем на пятьдесят футов.

Нечихаренко ушел, обещаясь на другой день зайти вновь и принести насчет дурацкого слуха ответ самого воеводы Ржевского.

Эл с облегчением заметил, что и мужчины и женщины высоки ростом и обладают пышной шевелюрой. Их легкие одежды, похожие на туники, переливались всеми цветами радуги.

Эл поднялся на ноги и выдавил из себя улыбку.

— Ну, и слава Богу, слава Богу, — проводила его Сковородиха. Оставшись одна, стрельчиха задумалась и заохала опять: — Ах, Создатель! И как это я, баба умная, эдакому глупству поверила? И везут-то на подводах! И паленой-то свиньей пахнет! И вокруг-то корыта с толокном венчать! Ах ты, Господи! Какая слепота на умного человека найти может. А все этот пролаз, этот поганец… Парташкин этот. Ну погоди же, зубоскал…

– Я – Альберт Миллер. Из 1969 года. Не могли бы вы сказать…

И прежде всех стрельчиха взялась за свою Айканку…

Конец фразы заглушили испуганные вопли. Собравшиеся отпрянули назад и в ужасе бросились врассыпную, будто увидели перед собой страшное чудовище.

Но не одна стрелецкая вдова попалась на удочку…

Тут Эл заметил приближающийся к нему черный приземистый, похожий на жука автомобиль. Он остановился в футах двадцати, откинулась дверца, и на дорогу выбрался водитель, облаченный в громоздкий скафандр. – _Доззинон мурифа волан_, – прогремел усиленный динамиками голос.

– Я не понимаю, – ответил Эл. – Я тут впервые.

В то же время в доме ватажника Ананьева происходило то же самое, только шуму было меньше; бегать и охать было некому. Клим Егорович бегать не мог, но тревожно ходил из горницы в горницу, а то выходил и в огород. Варюша сидела у себя, вздыхала и кручинилась, когда отец заходил к ней. Но едва он выйдет, девушка усмехалась, трясла головой, а то и просто смеялась. Она знала еще заранее, кто немцев привезет на словах в Астрахань в качестве царских женихов.

Водитель поднял какой-то предмет, напоминающий автомат, и направил его на Эла. Руки последнего тут же взметнулись вверх. Из широкого дула появился голубой шар. Он повис в воздухе, а потом поплыл к Элу. Тот кинулся в сторону, поскользнулся и упал. Шар опустился и поглотил пришельца из прошлого.

К ней еще с вечера забежал на минуту Лучка, рассказал про свой финт, прибавив, что надумал его ради ее и друга Барчукова. Нужен этот финт, чтобы смутить народ, а смута нужна для другого важнеющего дела. Но только в данном случае Лучка выбрал такой финт, чтобы можно было одним камушком двух воробьев зашибить — и дело государское справить, и Барчукова женить на Варюше. Как все это произойдет, каким образом отец согласится на ее брак с Барчуковым, перестанет мечтать о своем Затыле Ивановиче, Варюша, конечно, не знала и догадаться не могла.

Элу показалось, что он попал в мыльный пузырь. Упругая, почти прозрачная поверхность подавалась при нажатии, но проткнуть ее не удалось.

— Уж будь покойна, все наладится. Я за все отвечаю, — сказал Лучка таким голосом, что Варюша поверила ему.

В полдень Ильина дня явился на двор дома Барчуков и спросил хозяина. Клим Егорович, увидавши молодца, сразу озлился, и сразу язык, пришибленный хворостью, прилип к гортани.

Пузырь вместе с Элом вновь поднялся в воздух и подлетел к черному жуку.

— Прости меня, Клим Егорович, — заговорил Барчуков. — Хочешь, я в ноги поклонюсь?

— Не прощу. Ты мне бельмом на глазу, — заговорил Ананьев. — От тебя у меня дочь бегала топиться, от тебя расшибло меня всего. Гляди, где что. Глаза, рот — не сыщешь сразу. Все от тебя, дьяволово семя. Проклят тот день, в который я тебя в дом свой впустил. Уходи прочь отсюда.

Водитель закрепил его за задний бампер, сел в кабину, и машина рванулась с места, потащив за собой пойманную добычу.

Барчуков стал на колени, но Ананьев махнул рукой и отвернулся.

Освоившись, Эл с интересом смотрел на высокие башни домов, площади, скверы, фонтаны. Прохожие провожали взглядами проплывающую мимо клетку-пузырь.

— Прости, Клим Егорович. Времена, вишь, какие… Россию всю поделили и порвали на части. Дрон правит… Сам посуди, что и с тобой может приключиться. Ведь немцев, слышь, везут. Отдавай дочь скорее замуж. За что ее губишь?

Спустя минут десять, машина остановилась перед внушительным зданием.

— И отдам, разбойник ты эдакий, да только не за тебя. Отдам, как сказывал, за князя Макара Ивановича. Настою я на своем. Не дам девке ортачиться, озорничать. А убежит опять топиться, пущай утопится. Туда ей и дорога.

«_Истфакью барнолл_», – прочел Эл надпись на фасаде.

— Послушай, Клим Егорович, в беду ты попадешь. Князь твой не женится на Варюше, верно тебе я сказываю. Не может Затыл Иванович, или Макар, что ли, по-твоему, Иванович, жениться на Варюше. Соберешь ты дочь под венец, а тут, после оглашения в церкви, как раз какая помеха выйдет. Макара Ивановича поп венчать не будет, а немцев в ту пору подвезут. И шабаш, пропала твоя Варюша.

Из подъезда вышли трое в скафандрах и потащили пузырь с Элом внутрь здания.

— Что ты мне, дьявол, турусы на колесах разводишь? — воскликнул Ананьев.

Втолкнув пузырь в небольшую комнату, они захлопнули дверь. Через мгновение пузырь лопнул. Одна из стен отошла в сторону, открыв толстое стекло, за которым оказалась такая же комната. Трое мужчин мрачно смотрели на пришельца из прошлого. – _Миррифар алтроск_? – прогремел динамик.

— Не турусы, Клим Егорович, вот тебе Бог свят.

– Эл Миллер, из двадцатого века. И, уверяю вас, я попал сюда не по своей воле. – _Дарберал хазник? Квиттимар? Дорбфенк?_ Эл пожал плечами.

— Молчи. Не родился еще тот человек, который мне будет зубы заговаривать. Помеха! Поп не будет венчать! Заплачу я, отвалю денег чистоганом какому ни есть попу, он мне осетра с белугой обвенчает. Пошел со двора, говорю. Чтобы не видали тебя, подлеца, глаза мои. Уходи.

– Я не понимаю вашего языка.

— Ладно. Помни только, Клим Егорович, когда все свалится на тебя, придавит тебя беда бедовая, посылай на двор к посадскому Носову за мной. Я там живу. Мигом прибегу.

Мужчины переглянулись, один из них вышел из комнаты и спустя пять минут привел четвертого, высокого субъекта с окладистой рыжей бородой.

— Провались ты сквозь землю! — вне себя выговорил Ананьев, наступая на парня. — Уходи, не то велю дубьем гнать.

– Откуда вы? – спросил тот на чистом английском языке.

– Из 1969 года. А куда я попал?

Барчуков, улыбаясь, двинулся со двора, но, оглянувшись раз на дом, увидал в окне Варюшу. Мгновенно они переглянулись издали и объяснились не то глазами, не то знаками. Ничего посторонний не приметил бы, да и не было ничего, со стороны судя. А между тем Барчуков понял и узнал лишний раз, что Варюша весела и довольна, шибко надеется на счастливый исход всех обстоятельств, по-прежнему, конечно, думает о нем и ни на кого не променяет. Да и много чего успела наговорить Варюша, стоя у окошка и только один раз взглянув на него через весь двор и только чуть-чуть двинув руками.

Должно быть, у влюбленных язык свой, чудной, особого рода. Один пальцем двинет, а другой в этом целую речь найдет, услышит и поймет. А речь эта понятнее, вернее и пуще за сердце хватает, глубже в душу западает, чем иная обыденная речь, хотя и красно языком выраженная.

– В 2431 год. Каким образом вы здесь оказались?

Барчуков ушел со двора Ананьева совершенно довольный и веселый, как если бы ватажник простил его или если бы он просидел целую ночь с возлюбленной.

Между тем Ананьев взволновался еще более. Он верил в публикование, о котором ему донесли. Он был из числа тех астраханцев, которые наиболее легко поддавались всяким слухам. За последнее время ватажник был немало напуган слухом о продаже учугов калмыкам. Это повело бы к его полнейшему разорению.

– Если бы я знал… – вздохнул Эл. – Я хотел позвонить насчет ссуды, а… в общем, меня поймали толстобрюхие лысые карлики, жаждущие захватить власть на Земле. Они называли себя мутантами. И чтобы я им не помешал, засунули меня в машину и закинули в двадцать пятый век.

Известие о немцах было совершенно невероятно и неправдоподобно. Но разве эдакий указ невозможен после предыдущего слуха о насильственном отобрании торгового дела из рук собственников? Уж если можно у всякого ватажника отнять его учуги, переходящие из рода в род, как имущество, то, конечно, еще того легче и даже удобоисполнимее взять девку и повенчать ее с немцем. Ананьев тем более верил скорому прибытию подвод с немцами, что видел в этом простую прихоть царскую, как бритье бород. От знал отлично, что все остальное вздор. Ничем немцы не хуже русских. Видал и он сам в Астрахани за свою жизнь человек пять немцев. Был один просто красавец. Наконец, Ананьев знал, что в новом городе Санкт-Петербурге много у царя выписано из заморских земель немцев, за которых он выдает замуж разных девиц из боярских родов, да и сам, как сказывают, не прочь повенчаться с немкой.

– Значит, вы – их шпион?

Разумеется, Климу Егоровичу, все-таки, не хотелось иметь зятем немца, хоть бы и красавца. Да еще вдобавок какой попадется случайно из этого обоза! Тут выбирать не будут, а какой по жребию выпадет! Совсем дрянное дело.

– Шпион? Причем тут шпион? С чего вы взяли?

XXVIII

– Они послали вас сюда, чтобы вызвать среди нас эпидемии давно забытых болезней. И нас не обманет ваша наивная история. Вы не первый, кто попадает к нам. И вас ждет та же судьба, что и остальных.

В это время в Астрахани был человек, который волновался больше всех, посадский Кисельников. Его раздразнила, взбесила и из себя выводила «дурья дурь» астраханцев. Целых два дня ходил и ездил он из дома в дом, перебывал почти у всех своих знакомых. Всюду находил он волнение, перепуг и сборы выдавать дочерей, своячениц и родственниц поскорее замуж за кого бы то ни было. И повсюду Кисельников горячо и красноречиво разглагольствовал, убеждал не глупить, усовещевая за разум взяться и толково разъяснял дурь.

– Послушайте, тут какая-то ошибка, – пытался возразить Эл. – Я не шпион. Я не хочу участвовать в вашей войне с мутантами…

Умный и деятельный Кисельников, добровольно взял на себя роль, которая принадлежала бы по праву воеводе или Пожарскому. И слово его вскоре подействовало. Около полудня первого дня многие отцы и матери шнырялись, как полупомешанные, и собирали дочерей замуж чуть не на следующее утро за мало-мальски подходящего молодца. К вечеру они успокоились, благодаря убеждениям Кисельникова, и бросили свои хлопоты. За то повсюду на другой день все поминали имя Кисельникова и говорили:

– Война закончена. Последний мутант уничтожен пятьдесят лет назад.

— Спасибо, умный человек вступился, надоумил, вранье базарное растолковал. А то бы и в самом деле сдуру кур насмешили бы только.

– Ну и отлично. Так почему вы боитесь меня? Я не причиню вам никаких хлопот. Если мутантов нет, чем я смогу им помочь?

Однако, когда Кисельникова спрашивали на счет его собственного образа действий относительно дочери, то посадский отделывался двусмысленными ответами.

— Да ты свою дочку-то не спешишь выдавать? — говорил один.

– В пространстве-времени нет ничего абсолютного. В нашем четырехмерном континууме мутантов нет, но они затаились вокруг и ждут, чтобы ворваться сюда и сеять разрушения и смерть.

— За свою дочь не опасаешься? — спрашивал другой.

У Эла голова шла кругом.

— Ты как насчет своей дочушки? — заручался третий.

Но Кисельников на эти вопросы не отвечал прямо и хитро отделывался объяснением, что немцев никаких не везут, стало быть и бояться нечего. Он не мог отвечать прямо, что не выдаст дочь ни за кого.

– Хорошо, допустим, вы правы. Но я не шпион. Проверьте меня. Дайте мне испытательный срок. Оставьте меня здесь, и я докажу, что ни в чем не виновен.

Накануне того дня, когда с базара разбежалось по городу перевранное оповещение поддьяка Копылова, в дом Кисельникова явилась полковничиха Пожарская, чтобы окончить дело о сватовстве своего родственника, офицера Палаузова. Полковничиха объявила, что их племянника неожиданно указом из столицы велено тотчас же переместить на хорошую должность в Царицын и что через несколько дней он должен уже быть в пути. Так как через год или два Палаузов надеялся снова иметь должность в Астрахани, но, конечно, высшую, то полковничиха и приехала прямо спросить Кисельниковых, согласны ли они отдать свою дочь замуж за офицера.

– Вы забываете о том, что ваше тело кишит болезнетворными микроорганизмами. Лишь благодаря тому, что сразу после прибытия вас поместили в силовое поле, нам удалось избежать ужасных эпидемий.

Разумеется, в доме посадских радость была неописанная. Брак офицера с купеческою дочерью был случай редкие. Кисельниковы тотчас согласились на все, даже на то, чтобы венчать молодых немедленно. И вот теперь этот случай, хотя явился на счастье Кисельникова, приключился как на грех в минуту смуты в городе.

– Сделайте мне прививки и убейте этих микробов, – молил Эл. – Для такого высокоразвитого общества, как ваше, это сущий пустяк.

– А генный код, – возразил бородач. – Вдруг вы несете в себе рецессивный мутантный ген, один из тех, что стоили человечеству нескольких столетий кровопролития.

Выходило так, что Кисельников, громко кричавший и бранившийся по поводу желания многих скорее венчать своих девиц, сам собирался сделать то же самое, хотя совершенно независимо от обоза с немцами.

И, чтобы не смущать обывателей, он ни слова не говорил о своих приготовлениях к свадьбе дочери. Если бы знали, что у него свадебные сборы, то, конечно, никто бы не поверил ему и его речам.

– Нет! – воскликнул Эл. – Посмотрите на меня. Я высокий, стройный, без намека на лысину.

В то же время были и другие лица, немало хлопотавшие и не мало сбившие с толку успокоенных Кисельниковым людей. Яков Носов выдавал замуж свою родственницу и спешил найти ей мужа, обещая хорошее приданое. Носов не говорил прямо, что боится слуха, а объяснял двусмысленно.

– Я говорю о рецессивном гене. Он может проявиться совершенно неожиданно.

— Кто их знает в столице! Не раз много таких диковинных бывало указов. Теперь, может, никаких немцев не везут! Глядишь, через полгода что-либо эдакое и прикажут. Все лучше загодя.

Однако, на третий день по утру, поддьяк Копылов снова явился на базар и прочел увещание жителям прекратить «колебание умов и пустопорожние пересуды праздных языков», грозя в противном случае, что власти «примут надлежащие к истреблению сей противности меры».

– Даю слово не иметь детей, – твердо заявил Эл. – Чтобы не портить своими генами ваш сверкающий новый мир.

Виновником этого нового объявления на базарной площади был опять Георгий Дашков. Он в первый же день нелепых толков отправился к воеводе и настоял на том, что нужно немедленно успокоить народ. Он заставил ленивого Ржевского при себе же составить увещательное к жителям послание. Последствием этих настояний Дашкова и явилось новое оповещение или опровержение Копылова на базаре.

Но совет разумного Дашкова, принятый во внимание воеводой, оказался очень неразумным шагом.

– Ваша просьба отклоняется, – последовал суровый ответ.

Такова была Астрахань и ее обыватели.

– Хорошо, – смирился Эл, понимая, что спорить бесполезно. – Да и не хочу я жить в вашем веке. Когда экзекуция?

В день, когда Копылов объявил будущие начальственные строгости по отношению к успокоившимся уже обывателям, эти снова встревожились, ибо все поняли и растолковали по-своему. На этот раз ни Партанов, ни Носов, ни Быков, никто на базаре не присутствовал. Ни один из них умышленно не переврал чтения поддьяка. Все астраханцы сумели сами понять все навыворот. Молва народная разнесла с базара по городу новую весть, что никто не имеет права без разрешения воеводского правления выдать дочь замуж за кого бы то ни было. Астраханцы на этот раз уже не смутились, а обозлились, и каждый подумал или сказал.

– Экзекуция? – изумленно повторил бородач. – Термин двадцатого века, означающий… да, это значит… Неужели вы думаете, что мы можем… – он умолк, не в силах повторить страшное слово.

— Ну, это шалишь, брат, воевода. Это твой указ, а не царский. И плевать на него…

– Убить меня? – помог ему Эл.

Смущение жителей прошло вскоре и перешло в толки о праве воеводы Тимофея Ивановича вмешиваться в брачные статьи… Даже и в таком шалом доме, как семья стрельчихи, все было тихо. Казалось, все сразу перестали верить в то, что всех недавно лишало разума от перепуга.

Бородач скривился. Казалось, его вот-вот вырвет. – _Гонним деф ларримог_! – пробормотал он, обращаясь к стоящим рядом. – _Миррифор алтраск_, – предложил один из них.

Но вдруг раздалась весть, которая была как удар грома. Всем знаемый и всеми уважаемый Кисельников тайно от всех собирает дочь замуж и выдает ее за офицера Палаузова. Все уже готово, и через день будет венчанье в соборе. Смятение от этого известия превзошло всякий ураган в степи или смерч на море… Разумеется, никогда никакое новое публикование Копылова не произвело бы того же содома в городе.

Бородач кивнул. К нему постепенно вернулась уверенность.

— Стало быть, обоз с немцами идет!..

Человек двадцать знакомых и приятелей Кисельникова и Пожарского бросились к ним за вестями. Оказалось дело сущей правдой. И напрасно Кисельников и его жена, напрасно сам жених и его родственники Пожарские, и у себя и в доме невесты, старались из всех сил объяснить встревоженным людям, что свадьба эта не имеет ничего общего со слухом об обозе…

– Только такой варвар, как вы, – он взглянул на Эла, – мог предположить, что его хотят убить.

– А что же вы намерены со мной сделать? – поинтересовался Эл.

— Так зачем же вы в таком благом деле таились!..

– Послать вас сквозь временную мембрану в мир, где правят ваши друзья мутанты.

— Зачем так спешите с венчанием!

Открылась дверь, в проеме появилась фигура в скафандре, раздался выстрел, и Эл вновь оказался в голубом пузыре силового поля.

Не слишком дружеская встреча, думал он, проплывая по коридору. Но их тоже можно понять. Пришелец из прошлого действительно опасен. Выдыхая воздух, он может заразить окружающих. Не удивительно, что толпа разбежалась, как только он открыл рот.

— Нет, уж простите, дозвольте верить глазам, а не ушам.

— Нет, голубчики, не на таких олухов напали.

С другой стороны, просто смешно считать его шпионом мутантов. Тем более, что последнего из них истребили пятьдесят лет назад. Хорошо хоть, что люди смогли победить этих лысых карликов. Он с удовольствием бы вернулся в 1969 год, чтобы сообщить Уолдмеру и остальным, что их план не удался.

Вот что отвечали усовещенные Кисельниковым, еще накануне, знакомые. И по всем домам тотчас же снова принялись все за сборы свадебные, причем ругали и разносили на части плута бессовестного, разбойника, душегуба, предателя Кисельникова.

И снова в несколько часов полгорода было на ногах, повсюду зашевелились, повсюду только и слышалось, что о венчании, приданом и женихах.

А куда его теперь отправят? Через временную мембрану в мир, где правят мутанты, говорил бородач.

— Нет! Каков Иуда Искариот — Кисельников! — припевали повсюду.

Из коридора Эл попал в просторную лабораторию и вместе с пузырем оказался на странном сооружении, чем-то схожем с электрическим стулом. Два техника деловито привязали его и теперь возились со стулом, щелкая тумблерами и проверяя контакты.

Вместе с этим стало вдруг известно в городе, что какой-то приезжий из Казани купец, остановившийся в доме Гроха, обогнал по дороге большущий обоз и говорит, что видел собственными глазами везомых немцев. Через дня три они непременно должны быть уже в Астрахани. Многие из обывателей узнали одновременно, что в кремле уже заготовляют помещение для ожидаемого на подводах провианта. Приказные уверяли, что будто то для муки, но обыватели, хитро ухмыляясь, отвечали:

— Хороша мука! это та мука, которая паленой свининой пахнет, которая в наши зятья да шурины попасть норовит. Ладно!.. У нас в городе чрез два дня не только девок, ни одной вдовы не найдешь!..

Эл умоляюще взглянул на бородача.

– Объясните мне, что происходит?

Слух о свадьбе в доме Кисельникова, достигнув до успокоившегося ватажника Клима Егоровича, перепугал его не менее других. На этот раз Ананьев решился более не ждать, а отправиться за сведениями к самому воеводе.

– Дело в том, что теория, реализуемая в этом устройстве, появилась лишь в двадцать втором веке, – ответил тот. – Поэтому мне трудно интерпретировать весь процесс в терминах вашего столетия. В общем, используя долиборовские силы, мы собираемся переместить вас вдоль универсального дормин-вектора… Вы понимаете, о чем я говорю?

Ржевский принял ватажника радушно и стал ему объяснять, что Астрахань такая стала «скотина-вралиха», что ее следовало бы испепелить или, по меньшей мере, всех обывателей передрать розгами.

– Не совсем.

— Что ни день, — говорил Ржевский, — то языком нагадят, какую-нибудь пакость выдумают. Просто беда здесь. Если эдак пойдет, я буду проситься на воеводство в другой город. Уж очень хлопотно. За это время что забот и хлопот было. Писали мы всякие увещательные листы и грамоты, переводили мы их на разные языки земные, читали на базарах. Просто соснуть некогда было. Эдак нельзя! Это не воеводство, это мытарство.

– Но вы, разумеется, знакомы с концепцией параллельных миров?

– К сожалению, нет.

Беседа не совсем клеилась между ватажником и воеводой. Ананьев главным образом пришел просить воеводу разъяснить ему насущные вопросы: везут немцев или не везут? и был ли Дронов указ от государя насчет браков с немцами в течение семи лет? или никакого указа и никаких немцев никогда не было и не будет послано?

– Я хочу сказать, что мы передвинем вас в пространство-время, расположенное параллельно и касательно нашему.

— Все это — одно злоумышление! — горячился Ржевский. И снова воевода, не отвечая прямо на вопрос, горько жаловался на свои хлопоты и на вралей астраханцев. Не видя конца этому объяснению, глупый ватажник вдруг сообразил и додумался до хитрости.

— Вот что. Тимофей Иванович, сделай милость, давай с тобой об заклад биться. Ты говорить — немцев не везут и указа такого не было, а я говорю — везут. Давай с тобой об заклад биться на полтыщи рублей.

У Эла поплыло в глазах.

Ржевский рот разинул и ничего не понимал.

— Как то-ись, какой заклад?

– Передвигайте меня, куда хотите, – пробормотал он.

Ананьев объяснил толковее и яснее.

Бородач повернулся к технику. – _Ворстрар алтраск_, – скомандовал он. – _Муррифар_, – ответил тот и быстро одну за другой нажал три кнопки.

— Побьемся об заклад, — прибавил он. — Коли немцев никаких не привезут, я тебе отдам полтыщи рублев. Коли привезут, ты мне плати полтыщи.

Перед глазами Эла что-то сверкнуло, и наступила темнота.

— Что ты, Бог с тобой! Да с каких же это я безумных глаз, — объявил воевода, — такими деньгами буду шутить?



— Да как же, помилуй, Тимофей Иванович, меня дочь, — уже отчаянно заговорил Ананьев, — я к тебе за советом пришел, от тебя по чести, по приятельству, по долгу христианскому, узнать наверно, пропадать моей дочери, или нет? Узнать пришел, выдавать ли мне ее за кого, не дожидаючись ваших питерских немцев? А ты мне в ответ, что это все однѣ враки.

Снова Эл оказался на городской улице. Между неплотно пригнанными, покрытыми грязью бетонными плитами пробивались зеленые стебельки.

– Эй, ты, – раздался чей-то грубый голос. – Хватит валяться. Поднимайся и пошли.

— Ну, так что ж? — вопросил Ржевский.

— Ну, вот я, чтобы уверовать и покой у себе приобрести, и надумал об заклад биться. Что мне деньги? Я заплачу, коли проиграю. За то я спокой получу. А ты вот усовещевать-то всех усовещевал, вралями всех прозывал, а как пошло теперь дело на заклад, так не хочешь.

Эл повернулся и увидел черное дуло пистолета огромного калибра, который держал в руке толстый лысый карлик. Еще четыре мутанта стояли чуть сзади.

— Да с какого же я лешего, — закричал вдруг воевода, — буду об заклад биться в таких делах, которые от меня не зависят. Ну, а завтра случись — придет такой указ, венчать всех девок здешних с персидами и хивинцами? Что я воевода, так я нешто, по-твоему должен знать, что там в столице Меншиков или какой другой придумает? Ты, Клим Егорович, в своем ли уме, или тебе разум вместе с рожей кондрашка расшиб?

— Зачем… Помилуй Бог. Что ты!..

Они выглядели точь-в-точь, как Мордекай, Уолдмер и Джованни, если не считать пышных ярко-голубых костюмов, отделанных золотом.

— Так ты махонький, коли эдакое баловство предлагаешь?

– Где я? – спросил Эл.

— Не махонький, — растерялся как-то ватажник. — Я не махонький… А только сам ты посуди, Тимофей Иванович… Как же это? — Ананьев развел руками и совсем все мысли свои растерял.

— Как не махонький? — кричал Ржевский, будто обидясь. — Я с тобой буду в пятьсот рублей поручительствовать за другого? А, ну, как в самом деле указ-то на пути? Ну, как немцы-то в Питере уже снаряжаются? Что тогда? Скажи-ка, а? Мне тогда деньги тебе платить?

– На Земле, где же еще. Ты прошел сквозь пространственный створ из континуума нормальных. Вставай, шпион. Нас ждут.

– Но я не шпион, – протестовал Эл, пока его заталкивали в желто-синий фургон. – Во всяком случае, я не шпионю против вас. Меня…

— Да я вот про то и сказываю, — воскликнул Ананьев, — я и сказываю! Стало, биться ты и не можешь… Ручаться не можешь!

— За какого лешего? — заорал воевода, побагровев не от гнева, а от усилия.

– Хватит, – рявкнул карлик с пистолетом. – Расскажешь все Владыке.

— Да ведь ты говоришь… — робел ватажник.

Эла втиснули между двумя мутантами. Остальные трое уселись сзади.

— Ничего я не говорю, ты пришел говорить.

— Стало, вот правда и выходит! Стало в городе не врут! Немцы уже, может быть, едут, — жалостливо заговорил Ананьев.

Фургон плавно тронулся с места.

— Да я-то, отчаянный ты человек, я-то почем знаю? Пятьсот рублев, заклад! Ей-Богу, махонький! — уже хрипел Ржевский. — Поручись я за такие указы государя, которых у меня нет, которые еще на пути или же в столице пишутся. Ведь ты очумел, Клим Егорович. Да может быть, завтра мне самому прикажут на козе жениться, а тебя за киргиза замуж выдать?!.

– Могу я хоть узнать, какой сейчас год? – спросил Эл. – 2431-й, – ответил мутант слева.

— Ну, вот мне больше ничего и не надо, — с азартом вдруг проговорил Ананьев. — Стало, ты биться боишься, стало, это правда. Ну вот я мою девку завтра и обвенчаю, хоть с кем ни попало, — с батраком из моей ватаги; все же он православный…

– Но там тот же год!

— И венчай, — рассердился Ржевский, — сам хоть ризу вздень…

– Разумеется. А чего же ты ждал?

— Зачем мне ризу вздевать? Священник обвенчает! А то вы, люди властные, краснобайствовать и нашего брата усовещевать умеете… Вот на базаре усовещевание читали! А пришел я к тебе по христианству спросить, ты другое заговорил.

Ответа у Эла не нашлось. Опустив голову, он несколько минут разглядывал ржавый пол фургона.

– А почему вы не боитесь моих микробов? Там меня держали в силовом поле, чтобы я не испортил им стерильный воздух.

— Какое другое?

– Неужели ты думаешь, что мы боимся микробов нормальных, шпион? прорычал мутант справа.

— А что немцы едут сюда на подводах…

— Враки, я этого не говорил.

– Ты забываешь, что мы – высшая раса.

— Да об заклад ты не бьешься?

— О Господи! — простонал уже Ржевский. — Да пойми ты, баранья твоя голова, нешто я могу отвечать за указы, которые еще на пути? Ну, да что с тобой толковать. Прощай!..

Эл кивнул.

— А не надо мешать венчать. Не надо сбивать людей с толку, — обидчиво заговорил Ананьев. — Мало разве нас собралось! Давно бы успели без спеха девок выдать, а твои же люди нас всех усовещевали. Нет, уж завтра я и сам да и приятелям закажу: скорее до греха — в храм Божий! — И Ананьев взялся за шапку.

– Действительно, я как-то упустил этот момент.

— Сделай милость, никто вас не держит. Венчайтесь.

Фургон остановился, Эла выволокли наружу, сквозь толпу лысых карликов провели в гигантское здание, целиком отделанное граненым зеленым стеклом, и ввели в зал. В центре зала на троне восседал толстенный мутант.

— Ну, счастливо оставаться. Прости, воевода…

– Поклонись Владыке, – прошипели сзади.

Не возражая, Эл вместе с остальными упал на колени.

— Перевенчайтесь хоть все — и холостые, и женатые! — уже вдогонку, злобно крикнул Ржевский.

– Кого вы привели ко мне? – прогремел властный голос.

– Шпиона, ваша милость.

XXIX

– Опять? Встань, шпион.

Ананьев вернулся домой, тотчас отнял от работы человек десять батраков, которые чинили рыболовные принадлежности, и разослал их по разным знакомым и приятелям объявить, что на утро он выдаёт дочь замуж.

Эл поднялся на ноги.

Слух верен, вернее де смерти, сам воевода Ржевский подтвердил ему, ватажнику!

Затем Ананьев пошел к дочери и рассказал ей про свое посещение воеводы. Варюша, видимо, поверила всему и испугалась.

– Заранее прошу извинить меня, ваша милость, но я хотел бы…

— Да, уж если воевода не хочет об заклад биться, то, стало, верно, — сказала она.

— Что же теперь делать? — спросил Ананьев, — за князя Бодукчеева ты не хочешь, упрямишься, а другого нешто сыщем в один день? А спешить надо. Все заспешат. Венчать надо послезавтра, в пятницу, ведь суббота — день не венчальный до воскресенья далеко. Как бы не опоздать. В воскресенье, немцы, поди, уже в городе будут.

– Молчать! – взревел Владыка. – Это нормальные послали тебя шпионить за нами?!

И к удивленью Ананьева, дочь объявила, что обстоятельства так переменились, что она готова выходить за князя Бодукчеева.

– Нет, ваша милость. Они боялись, что я шпионю за ними, поэтому передвинули меня в ваше пространство-время. Видите ли, я из 1969 года, – и Эл коротко рассказал о своих злоключениях, начиная с телефонного звонка во «Френдли файненс компани» и кончая встречей со здешней полицией.

— Уж лучше он, — сказала Варюша, — чем желтый да вонючий немец. Только делай поскорее. Послезавтра утром и венчаться. Мне сказывали, все послезавтра утром венчаются. Настасья у многих была. Почитай, во всех домах все сборы к пятнице. Партанов был, сказывал, что у Сковородиной стрельчихи все пять дочерей венчаются. Только поскорее, батюшка.

Владыка скептически хмыкнул.

Ананьев, радостный и счастливый, возблагодарил судьбу за то, что она послала немцев, без которых его Варюша никогда бы не согласилась идти за его князя. Несмотря на свою хворость, Ананьев быстро задвигался и начал хлопотать. Прежде всего он послал за любимцем князя, Лучкой. Он мог бы и сам отправиться к Макару Ивановичу, но хотел соблюсти приличие.

– Всем известно, что нормальные собираются, используя пространственный створ, вторгнуться из своего призрачного в наш реальный мир и уничтожить нашу цивилизацию. Ты – один из их передовых разведчиков. Признавайся!

Вызванный Лучка запоздал сильно и явился только в сумерки. Ананьев уже начинал волноваться.

– Простите, ваша милость, но это не так. На другой стороне мне говорили, что я шпион из 1969 года, тут принимают за шпиона с другой стороны, но на самом деле…

– Хватит! – оборвал Эла Владыка. – Увести шпиона и посадить в камеру!

— Что же ты пропадал? — воскликнул он. — Время не терпит. Я тебя ждал, чтобы ты, как по обычаю следует, шел к своему князю заявить, что Варюша согласна, и что мы можем тотчас и свадьбу сыграть. Такой спех, авось, будет ему не обиден. Он же понимает, от каких делов и причин мы спешить должны.

Партанов ничего не отвечал, как-то задумчиво взглянул и переминался на месте.

Позднее мы решим его судьбу.

— Что с тобой? — спросил Ананьев.



— Ничего, — отвечал Лучка.

— Так беги скорее. Ведь скоро ночь на дворе.

В камере, куда бросили Эла, его поджидала компания. Худощавый юноша, по всем приметам пришелец с той стороны пространственного створа, помог ему встать. – _Туризам манифоск_, – сказал незнакомец.

— Побежать-то, я побегу, Клим Егорович, только…

– Виноват, но я не говорю на вашем языке, – ответил Эл.

Юноша ухмыльнулся.

— Что?

– Пустяки, зато я говорю на вашем. Меня зовут Даррен Фелп. Вы тоже шпион?

— Да так. Дело-то не ладно.

– Нет, черт побери! – рявкнул Эл. – Извините, я просто расстроен. Я Эл Миллер. А вы местный житель?

— Что не ладно? — испугался Ананьев.

– Я? У вас странное чувство юмора. Разумеется, нет. Вы знаете не хуже меня, что в этом четырехмерном континууме не осталось ни одного нормального.

— Нехорошо. Не должен бы я тебе этого говорить, потому он мне хозяин, князь, то-ись. А только что из любви к тебе и Варваре Климовне. Я должен вас предупредить. Ты девицу свою погубишь.

– Ни одного?

— Как погубишь?

– Уже несколько столетий тут рождаются только мутанты. Но вы, должно быть, смеетесь надо мной? Ведь вы из группы Бейлеффорда, правда?

— Да время-то уже позднее, а послезавтра надо венчать.

– Кого?

— Ну, а я то же сказываю.

— Ну, а коли князю нельзя будет венчаться?

– Бейлеффорда. Бей-леф-форд! Нет? Тогда вы из штаба! – Фелп отступил на шаг и чинно поклонился. – Ваша честь, примите мои извинения. Мне следовало сразу…

— Почему нельзя? Варюша не упрямится.

— Знаю, не мало я усовещевал, пора ей и согласиться, — отвечал Партанов, — не в том сила, а князь-то наш плутует.